Помоги проекту - поделись книгой:
И вот тут-то, когда ожидаемый всеми кусок мяса отделен от туши, наступает конфликт, союзники делаются врагами. Марабу требуют дань за вскрытие туши, а грифы не хотят упускать изо рта лакомый кусок. Драки вспыхивают без конца, то на одном, то на другом конце слоновьего тела. Когда птицы уж особенно сквалыжничают и нарушают все нормы этикета, из распоротого брюха появляются гиены. Они хватают птиц за лапы и оттаскивают в сторону. Остальные взвиваются в воздух, но через несколько минут усаживаются обратно и в тишине вновь приступают к своим делам: марабу долбят, грифы отдирают, затем начинается свалка…
К югу от Касинги горный ландшафт Рувензори сменяется равниной. Все тропки заповедника выходят здесь на шоссе, которое одновременно служит и восточной границей парка Куин-Элизабет.
Крупные животные, главным образом слоны, то группами, то в одиночку стоят у обочины дороги, сонным взглядом провожая несущиеся на бешеной скорости машины. Изредка молодой самец, желая показать свою удаль, расставит огромные уши и устремится за автомобилем, догонит его и, довольный, остановится. «Нет, я не хочу делать ничего плохого. Я молод и только играю», — как бы говорит он, помахивая хоботом.
Тем не менее щиты на дорогах предупреждают: «Остерегайтесь диких животных», «Не выходите из машины, если на горизонте слон», «Буйвол — самый злой зверь».
Шоссе ведет в Кигези — самый дальний, юго-западный угол Уганды. Чтобы попасть в этот край, надо добраться до носящего по-руандийски длинное название селения Каньянабулимано, свернуть по одной из тропок, вьющихся у подножий зеленых холмов, и попасть на дорогу, проложенную через леса Бвинди и Рухуииджа — знаменитый Недоступный лес Уганды.
Наверное, потому что его территория давно объявлена заповедной, а вне ее активно орудует человек, лес начинается как-то сразу, вырубки и деревенские огороды вдруг сменяются сплошной темно-зеленой массой вековых деревьев. Дорога проложена здесь примерно по средней части склонов: сверху над насыпью нависает сплошная отвесная стена, покрытая мхами, лишайниками и спускающимися с деревьев лианами. А снизу к дороге подступает поистине первобытный, чужой, непреодолимый лес, от которого веет холодом и одиночеством.
Здесь растут гигантские деревья — могучие, высокие, с раскидистыми кронами, сплошь покрывающие длинные гряды гор. Лишь четыре самые большие вершины — Касотора, Руйагара, Киджумва и Нтендура — не дали лесу укрыть себя.
В эти дебри редко проникает солнце. Когда смотришь на них сверху, то кажется, что под тобой не лес, а подводное царство, какой-то призрачный мир, над которым едва колышется сине-зеленая пелена тумана. Но горные вершины иногда озаряются солнцем. Растительность там посветлее, краски поярче. Горы возвышаются над суровыми низинами, словно сказочные малахитовые острова из зеленого океана.
Где-то там, внизу, в центре зеленого царства, есть селения, в которых обитают пигмеи батва. Они сторонятся всего, что связано с цивилизацией. Живущие же по периферии леса земледельцы-баньяруанда избегают вступать в чужой и непонятный для них лес. Даже охотничьи племена банту — бакига и бахаву, — вооруженные копьями, луками и стрелами, держатся обычно лишь опушки Недоступного леса.
Лес кажется мертвым. Никто до сих пор не может сказать, какие звери его населяют, какие тайны скрываются под его пологом. Вряд ли наберется с полдюжины экспедиций, исследовавших этот район. Да и те шли по окраине леса, не осмелившись проникнуть в его сумрачные дебри. Известный американский естествоиспытатель Д. Шаллер, совершивший недавно небольшое путешествие по Недоступному лесу, утверждает, что в нем обитают около 150 горилл, а также шимпанзе, чьи гнезда он видел рядом.
На дороге, по которой я ехал, то и дело попадались бесчисленные кучи помета, по которым можно было судить, что из леса сюда выходят слоны и буйволы. Но все это, когда наездишься по Африке, начинает казаться тривиальным, особенно для Недоступного леса, от одного названия которого веет романтикой и загадками.
Грек Кикирос, уже двадцать лет живущий на склонах Вирунги, утверждает, например, что несколько раз натыкался в Недоступном лесу на окапи. Это животное до сих пор считали эндемиком конголезских лесов. Но на пигмеях батва, которые все же иногда появляются на рынке местного административного центра Кисоро, нет-нет да встречаются обрывки шкур, не похожих ни на какие другие.
Ходят слухи, будто бы в пещерах на склонах Касотора и Киджумва обитает загадочное человекообразное существо «какундакари». И вряд ли стоит огульно отмахиваться от всех этих слухов, касающихся района, который почти не исследован и в котором начиная
Конечным пунктом моей поездки был Кисоро, самый уединенный и высокогорный угандийский городок, прячущийся среди опоясанных террасами полей холмов Кигези. Я надеялся увидеть в Кисоро Вальтера Баумгартеля, известного исследователя вулканов Вирунги. Но к сожалению, там его уже не застал. Он переселился поближе к врачам, в Южную Африку. В преклонном возрасте довольно тяжело жить одному среди тропических дебрей и горилл, изучению которых Баумгартель посвятил лучшие годы жизни. Он написал об этом районе блестящую книгу «Люди и звери Вирунги».
Свой домик «Приют путешественника», где в последние десятилетия останавливались все географы, зоологи и геологи, исследовавшие Рувензори и Вирунгу, он продал соотечественнику, 37-летнему немцу из ФРГ Рональду Шопфу.
Сперва Рональд показался мне замкнутым. Но потом, вечером, сидя у свечи, мы разговорились. Когда я сказал ему о своем первом впечатлении, он лишь улыбнулся.
— Одичал здесь. Километрах в десяти живет Кикирос, в соседней деревне — трое американцев из «корпуса мира». Больше кругом не сыскать ни одного белого. А гости не балуют. Сегодня 23-е число, а вы за весь месяц всего лишь четвертый посетитель «приюта». Думаете, скучно? — угадав мои мысли, спросил он. — Нет, я хотел этого. Хватит с меня Европы с ее развлечениями. Там слишком много политики и слишком мало свободы. Здесь же я сам себе хозяин. А дело всегда найти можно.
— Хотите пойти по стопам Баумгартеля и написать книгу о гориллах? — спросил я.
— Да нет, если уж писать, то не о гориллах, а о собственных скитаниях. Я ведь инженер-горняк по образованию. Кончил институт в ФРГ, немного работал, немного сидел в тюрьме «за политику», а потом уехал в Африку. Был в Алжире, Нигерии, потом работал на медеплавильном заводе в Джиндже. Как-то на праздники приехал сюда, как и вы, посмотреть Кигези и горилл. Познакомился с Кикиросом, и тот уговорил работать у него на вольфрамовом руднике. Через год перешел на другой рудник, который принадлежит местной католической миссии, неподалеку купил концессию и начал разрабатывать «собственное» месторождение. Так что теперь я, если не вдаваться в масштабы предприятия, «владелец рудников и отелей».
На следующее утро Рональд повез меня на принадлежащее миссии месторождение. Разработки ведутся открытым путем, здесь же шеелит[12] отделяют от пустой породы. Рональд с гордостью показывал мне «нововведения» — помпу, которая подает воду для промывания руд, и пару моторов, сделавших рудник «самым передовым» в районе. Однако он признался, что почти все работы проводятся на месторождении все же вручную. Это не мешает «святым отцам» получать от рудника немалые деньги — до семидесяти процентов дохода.
За вольфрамовыми рудниками Шопфа «кончается» Уганда. Стрелка-указатель, стоящая у выезда с разработок, дает понять, что на юг дорога ведет в Руанду, а на запад — в Демократическую республику Конго.
ТАНЗАНИЙСКИЕ САФАРИ
Оставшиеся в лагере экспедиции волновались. Все с беспокойством поглядывали то на часы, то на срезанный конус вулкана Ол-Доиньо-Ленгаи, окутанный багряной пеленой.
Туда, на самую вершину, ушли два наших геолога — А. Краснов и А. Поляков. Любопытство ученых не остановило (а, наверное, наоборот, подстегнуло) то, что вулкан совсем недавно проснулся после семилетней спячки. Он засыпал все в округе серым пеплом, прогнал со своего подножия скотоводов-масаев. Те, очевидно, были атеистами. Обычно люди этого племени избегают селиться вблизи «Горы бога» — так переводится с их языка название Ол-Доиньо-Ленгаи. Масаи боятся потревожить страшные силы природы.
Сейчас вулкан притих: исчез высоченный столб пепла, вздымавшийся из кратера; рассеялись шлейфы дыма; склоны вулкана, засыпанные раскаленным пеплом, остыли, побелели и теперь стоят, словно припорошенные снегом. Но кто знает, какие неожиданности приготовила огнедышащая гора двум смельчакам, решившимся подняться на ее вершину?
Особенно беспокоят какие-то белесые полосы, которые время от времени появляются на склонах и несутся вниз, оставляя за собой длинный шлейф. Главные «теоретики» экспедиции — доктор географических наук, профессор А. Капица и его коллега по Московскому университету, тоже профессор и тоже доктор, но только геолого-минералогических наук, Е. Милановский — строят по этому поводу разные предположения. Один из них считает, что это горячие источники. Другой отстаивает мнение, что полосы образуют пары и газы, которые просачиваются через трещины в главном конусе и по склонам стекают вниз.
Ибрагим далек от проблем вулканологии. Он возится с костром: сухие, но необычайно твердые и плотные стволы акаций никак не хотят разгораться. А я сижу на ящиках с надписью «Восточноафриканская экспедиция АН СССР» и пишу эти строки.
Когда кенийской зимой 1967 года в Найроби приехала рекогносцировочная группа экспедиции, во мне заговорил одновременно и журналист и географ. В первый же вечер я отправился в гостиницу, где остановились наши ученые.
Андрей Петрович Капица представил меня «автору» экспедиции, нашему известному тектонисту, члену-корреспонденту Академии наук СССР В. В. Белоусову. Как президент Международного союза геофизики и геодезии, В. В. Белоусов еще в 1960 году выдвинул «Проект изучения верхней мантии земли». Как и в Международном геофизическом году или Году спокойного солнца, в его осуществлении должны были участвовать многие страны. Вкладом Советского Союза были ученые и оборудование, вкладом стран Восточной Африки — гостеприимство. Экспедиция была рассчитана на три года.
— Экспедиция имеет скорее теоретические, чем практические, цели, — рассказывал мне тогда В. В. Белоусов. — Мантия земли — это оболочка земного шара. Поверх нее лежит земная кора, имеющая сравнительно небольшую толщину. На континентах она достигает сорока — шестидесяти километров, а под океанским дном утончается кое-где до пяти километров. Землетрясения и рождения гор, извержения вулканов и возникновение разломов, как и все другие процессы, происходившие и происходящие в земной коре, — это отражение состояния мантии, особенно ее верхней части. Поэтому понятно, какое огромное значение для решения многих практических вопросов имеет изучение верхней мантии, создание теории ее развития, если хотите, поведения. Исследование верхней мантии — трудная задача, потому что добраться до нее с помощью сверхглубинного бурения земной коры — дело очень дорогостоящее и сложное. Но в некоторых районах природа как бы сама создала условия для изучения своих тайн: утончила земную кору, приблизила к поверхности верхнюю мантию…
Зазвонил телефон: кто-то из местных ученых-геологов просил о встрече, и нашу беседу с Владимиром Владимире-ничем пришлось прервать. А на следующий день экспедиция вступила в суматошную стадию организационного периода и всем ее участникам было не до меня. В. В. Белоусов улетел в Уганду, а остальные геологи разъехались создавать опорные лагеря в Кении, Уганде, Бурунди, Руанде и Танзании. Но всякий раз, приезжая в Найроби, кто-нибудь из них наведывался в тассовский корпункт и рассказывал о своей работе. Не раз они приглашали меня к себе, «в поле».
И вот я сижу неподалеку от Ол-Доиньо-Ленгаи, в Северной Танзании. К западу от лагеря расположен известный всему миру необъятный Национальный парк Серенгети, к востоку — не менее знаменитая «гора бога холода» — Килиманджаро. Между этими двумя главными достопримечательностями Танзании лежит огромная, вытянувшаяся на сотни километров с севера на юг, голая пыльная долина. Где-то на востоке и западе над ее плоским дном, усеянным вулканами и озерами, рассеченным сбросами, поднимаются гигантские, покрытые густым лесом уступы — эскарпы. Со дна долины такие уступы выглядят настоящими неприступными горами. Здесь, в Северной Танзании, их высота достигает тысячи метров. Для Восточной Африки это немного, в других районах перепады высот от дна долины к вершине бывают в два-три раза больше. Подобные долины геологи называют рифтами. Именно рифтовые долины и приехала изучать в Восточную Африку наша экспедиция.
Признаться, хотя я когда-то и сдавал в институте экзамен по курсу геологии, понятие о рифте у меня было самое смутное. Со словом «рифт» ассоциировались Великие африканские разломы, наш Байкал, но ничего более определенного. Зато я хорошо запомнил, что главную роль в геологической истории Земли играют так называемые геосинклинальные зоны — подвижные области земной коры, в пределах которых тектонические движения и магматические процессы отличаются наибольшей интенсивностью.
Что же такое «рифт»? Я жду конца научной дискуссии о движущихся полосах на склонах Ол-Доиньо-Ленгаи, но его что-то не видно. Наконец Андрей Петрович Капица прерывает спор, идет отдать какие-то распоряжения рабочим. У Андрея Петровича неуемный темперамент и энергии на троих. Только недавно он приехал из Антарктиды, а теперь вот уже в Восточной Африке. Таким, наверное, и должен быть настоящий географ.
Я подсаживаюсь к Евгению Евгеньевичу Милановскому. У него более «академический» характер и очень удобное для бесед хобби: все свободное время он рисует. Часто, правда, это тоже работа: стратиграфические колонки, схемы строения вулканов, разрезы. А иногда — пейзаж, жирафы под зонтиками акаций, масаи и львы…
— Рифт? — не отрываясь от бумаги, переспрашивает Евгений Евгеньевич. — Я бы сказал, что открытие рифтовых поясов, вернее, признание их роли в геотектонических процессах — одно из важнейших достижений современной геологии. Что такое геосинклинальные пояса, надеюсь, рассказывать не надо? Так вот, теперь выяснено, что рифтовые пояса имеют в тектонических процессах не меньшее значение. Рифты по своей протяженности достигают на нашей планете шестидесяти тысяч километров, их площадь занимает примерно пятую часть земного шара.
Во многом геосинклинальные процессы и рифтообразование противоположны. В геосинклиналях маломощная кора океанического типа преобразуется в мощную кору материков. В рифтах же главное — растяжение земной коры, раздробление и разобщение ее массивов. Земная кора в ходе этого процесса подвергается утончению, мантия приближается к поверхности.
Раньше распознать рифтовые пояса было невозможно по той причине, что большая их часть скрыта под водами океанов. О них узнали лишь в последние годы, когда начались океанографические работы и были проведены съемки дна. Но изучать то, что скрыто под водой, пока что почти недоступно для геологов. Им надо посмотреть, пощупать. Поэтому так возрос интерес к рифтовым поясам, которые лежат в пределах континента, по которым можно походить, где без труда можно отколоть кусочек породы.
Больших материковых рифтов только три: Байкальский, Кордильерский и Аравийско-Африканский. Наш, Байкальский, очень мал, со слабыми вулканическими проявлениями. Кордильерский, хоть и побольше, но имеет как бы гибридный характер, поскольку возник в пределах древней геосинклинали. Зато Аравийско-Африканский пояс дает возможность изучать рифтовые процессы в «чистом виде». Здесь классические рифтовые структуры, удивительное разнообразие пород, грандиозный вулканизм. В общем геологический рай, лучшее место для изучения закономерностей развития и строения рифтов.
Евгений Евгеньевич переворачивает лист своего планшета, на котором за разговорами уже успел зарисовать клубящийся Ол-Доиньо-Ленгаи, и с профессиональной уверенностью рисует мне схему Аравийско-Африканского рифтового пояса — то, что обычно называют Великими африканскими разломами.
— Как видите, — говорит профессор, — из десяти зон Восточно-Африканского рифтового пояса пять в той или иной степени заходят на территорию Танзании. Поэтому она скорее всего может претендовать на титул «страны Великих разломов». Здесь очень интересные рифтовые системы. Из-за долготной ориентации Великих африканских озер, которые занимают наиболее пониженные участки рифтовых долин, принято считать, что рифты простираются обязательно с севера на юг. На самом же деле здесь, в Танзании, большинство разломов тянется в юго-западном или в юго-восточном направлении. Это результат того, что рифты появились не на пустом месте, а как бы приспособились к уже существовавшим структурам древнего докембрийского фундамента Африки, повторили их направление.
Но есть рифты-бунтари, которые имеют другое направление, чем докембрийские структуры. Один из таких участков — грабен озера Эяси, неподалеку от нас. Да и вообще район, где мы сейчас находимся, очень интересен. Среди рифтовых зон он наиболее молодой и тектонически и вулканически активный.
Выжженный ландшафт, который нас окружает, — не только детище африканского солнца. Раскаленная мантия здесь приближена к поверхности и как бы подогревает ее изнутри. К сожалению, наши знания о тепловом потоке в пределах материковой части Африканского рифта крайне ограничены. Но есть уникальные данные о тепловом потоке, полученные недавно в зоне рифта Красного моря — самого древнего и зрелого рифта этой системы. Там обнаружены отдельные котловины глубиной до двух километров, температура воды в которых доходит до 56 градусов, а концентрация солей — до 25,5 процентов. Это почти насыщенный раствор поваренной соли! В этих котловинах тепловой поток в десять — двадцать раз выше нормального. На их склонах выпадает осадок, состоящий в основном из окислов железа.
Эти удивительные данные, как мне кажется, дают возможность предполагать, что в осевой части рифта Красного моря, лишенной материковой коры, существуют ювенильные источники[13] соли и железа, — продолжает Е. Е. Милановский. — А это значит, что высокому тепловому потоку в рифтовых зонах сопутствует и восходящий поток веществ из верхних слоев мантии. Причем, что особенно интересно, поступают они на поверхность не только в виде силикатной магмы, но и в форме высокоминерализованных растворов.
И вот тут мы приближаемся к самому интересному. Мне кажется, что на материке аналогичный процесс происходит именно в районе нашего лагеря. Дно южной части рифта Грегори занимает цепочка бессточных, очень сильно минерализованных содовых озер, питаемых горячими содовыми источниками. Озеро Магади — одно из мировых месторождений соды. Натрон и Эяси, когда к ним проложат дороги, будут иметь не меньшее значение. Озера Накуру и Элментейта минерализованы слабее, но тоже достаточно соленые. Все они расположены в зоне активного разлома. Важно, что этот разлом является подводящим каналом и для соседних вулканов — действующего Ол-Доиньо-Ленгаи и недавно успокоившегося Керимаси. Они извергали карбонатитовые — содовые и известковые — лавы. Сода и известь содержатся и в окрестных озерах.
— А может быть, засоленность этих озер связана всего лишь с климатическими условиями? — интересуюсь я.
— Видите ли, среди окрестных озер в условиях такого же жаркого климата попадаются и бессточные водоемы с пресной водой, например Найваша и Баринго, — возразил Е. Е. Милановский. — Но где же наши покорители вулканов?
«Покорителей» ждали всю ночь, но они так и не появились. Каждый успокаивал себя тем, что оба они люди бывалые, с большим стажем полевых работ и что, восходя на недавно извергавшийся вулкан, не всегда можно уложиться в лагерное расписание. Но в глубине души все время копошилось сомнение: «А вдруг?»… Вдруг — ядовитые газы, скрывшаяся под пеплом коварная воронка или просто неверный шаг?
Но все обошлось благополучно, и на следующий день А. Краснов и А. Поляков появились в лагере. Обычно с покорителями гор обнимаются, их долго хлопают по плечу и подбрасывают вверх. Но в данном случае пришлось нарушить традицию. По плечу ударили лишь один раз: после хлопка над обладателем плеча появилось облачко, на мгновение скрывшее героев. Покорители Ол-Доиньо-Ленгаи были все в пепле, выглядели они как трубочисты.
— Удивительно много пепла, — чуть отдышавшись, рассказывал Саша Краснов. — По склонам шли в нем по щиколотку, то и дело мы теряли друг друга из виду, потому что каждый шаг поднимал в воздух тучи пепла. В полдень в разогретом воздухе начали кружиться пепельные смерчи. Мы очень боялись сильного ветра, потому что даже слабое дуновение поднимало пепел в воздух и сокращало видимость.
— Но зато пепел и спас нас, — перебивает его Андрей Поляков. — Ночью мы зарылись в него и так спали. Мягко и уютно. Он снизу еще не остыл и вполне заменил нам одеяла. Иначе на такой высоте мы бы замерзли. Ночью просыпались только один раз, когда почувствовали легкое дрожание вулкана.
Пока вернувшиеся мылись, переодевались и обедали, они делились с нами впечатлениями. Геологи рассказали, что в кратере Ол-Доиньо-Ленгаи, словно вырываясь из сопла реактивного самолета, ревут струи газа и пара. Выносимые ими соли оседают на стенках кратера белым налетом, каждый их кристаллик блестит в лучах солнца. Несмотря на темные очки, резало глаза. Иногда вулкан трясло.
Оставшимся в лагере профессорам не терпелось разрешить свой спор о полосках на склоне.
— Пепел, тот же пепел, — вытирая обретшие нормальный цвет волосы, ответил Саша Краснов. — Камни, скатывающиеся вниз, падают по покрытым пеплом склонам, оставляя за собой пепельные шлейфы.
Пепел, доставивший ученым много хлопот, в конечном счете привел их к очень интересному открытию: по своему составу он оказался карбонатитовым. Карбонатиты широко распространены в природе, они слагают известняки, доломиты, мрамор. Но все это осадочные породы. Вулканические же карбонатные породы очень редки. Особые споры вызывал обильный карбонатитовый пепел в отдаленных от вулканов районах рифта. Пепел ли это или выветрелые осадочные породы?
Образцы пепла, собранного в рифтах, изучали потом в московских лабораториях. Изотопный состав углерода в нем оказался тот же, что и в редких карбонатитах вулканического происхождения. Стало возможным сделать вывод, что кора выветривания этого района Африки состоит в большой мере из вещества, извергнутого вулканами в рифтовых долинах. Рифтовые долины — это «ландшафт натрия». Натрий попадает сюда из разрушающихся горных пород, поднимается на поверхность земли вместе с ювенильными водами, сыплется из фумарол, оседает в виде пепла…
Покинув лагерь ученых, я решил не торопиться возвращаться в Найроби. Мне хотелось поездить по Северной Танзании, по масайским землям. Масаиленд — довольно часто посещаемая туристами территория, но путешествуют они лишь по ее периферии — там, где находятся известные всему миру национальные парки — Серенгети, Маньяра, Нгоронгоро. В масайскую же «глубинку», где нет ни дорог, ни воды, ни городов, мало кто попадает.
Мое стремление познакомиться с этими местами подстегнул Е. Е. Милановский. Профессор рассказал, что, работая к северу от Ол-Доиньо-Ленгаи, наши геологи случайно набрели на покинутый город, вырубленный неизвестным племенем в крутом берегу озера Натрон.
Объезжая бесчисленные каменные глыбы, я наконец добрался до обрывающегося к Натрону уступа. Но мои попытки спуститься с него оказались безуспешными. К счастью, на второй день посреди ослепительно белого солонца я увидел сидевшего на корточках старика масая, пангой соскабливавшего соль. Он аккуратно сгребал ее ладонью и ссыпал в кожаную сумку.
Кроме традиционного «джамбо», общих слов мы не нашли. Но кое-как, жестами я объяснил старику, что хочу спуститься вниз, к озеру. Он уселся в машину, показал, что надо развернуться, и начал что-то рассказывать.
Вместе с масаем в машине появились десятки мух. Мухи — настоящий бич этого племени. Их привлекают в масайских бома[14] скот, кучи навоза вокруг, построенные из кизяка хижины. Мириады мух, как нигде, назойливых и отважных, устремляются за человеком, покидающим бома, и путешествуют на нем по саванне. Слепота, необычно распространенная среди масаев, — результат обилия мух. Особенно часто эти насекомые откладывают яйца под веками у детей; нередко можно увидеть здорового, крепкого карапуза, в слезящихся глазах которого копошатся желтоватые личинки. А родители почему-то редко реагируют на это.
Разворачивались мы, оказывается, потому, что старик решил заехать в бома и взять
Как и все молодые масаи, юноша был очень красив: высокий, стройный, с правильными чертами гордого лица. Бритую голову венчал парик, сплетенный из сухожилий животных. Под блестящей, вымазанной жиром и краской, кожей играли упругие мускулы.
Масаиленд край красных тонов. Латериты окрасили почвы масайских степей в кирпичные тона. Цвет окружающей земли, очевидно, создал у масаев созвучные природе представления о красоте. Свои домотканые тоги они пропитывают красной охрой. Мораны — юноши, главное занятие которых любовь и упражнения в доблести, — раскрашивают себя красной краской, а их подруги, выходя на вечерние танцы, разрисовывают лица красным орнаментом. Масаи разрушают термитники, чтобы превратить материал домов насекомых в красный цемент и поверх кизяка покрыть им свои хижины, напоминающие огромные буханки хлеба. Масаи боготворят скот красной породы и никогда не охотятся на антилоп и газелей, по тому что те тоже коричневые, красноватые, желтые, а следовательно, сродни скоту. Только в своих бисерных украшениях масаи изменяют красному цвету. Бесчисленные ожерелья и мониста, закрывающие их красивые тела, играют всеми цветами радуги. Масаи — моя страсть Когда мне надоедает однообразие жизни в Найроби, я еду к масаям.
Но сейчас мое внимание поглощают не они, а спуск с уступа. На дорогу здесь нет даже и намека. Мы просто скользим по склону горы, усеянному огромным камнями. Это очень подходящее место для тренировки альпинистов, но никак не для спуска на машине. Когде мне успешно удавалось объехать камень, масаи удовлетворенно щелкали языками. Некогда камней впереди не было и я придерживал машину, стремящуюся разогнаться вниз, они явно проявляли недовольство: зачем плестись, если сама машина хочет ехать быстро?
Зато внизу, вдоль озера, можно развивать бешеную скорость. Берега Натрона покрывает крепкий налет солей, идеально гладкий, но не скользкий. В сухую погоду здесь благодать. Но когда в этих местах выпадают дожди, соленые берега озера превращаются в болото, пропитанное крепкой рапой. Несколько лет назад здесь погибли тысячи розовых фламинго. Соль разъела их лапы, они вязли в топких берегах и не могли взлететь. Теперь их мало на Натроне.
Моран хлопает меня по спине и показывает вправо. Там в отвесной стене уступа видны ниши и дыры, которые, если приглядеться, оказываются проемами дверей, окнами, проходами между жилищами, обвалившимися сводами комнат. Большое, никем не исследованное, никому не известное селение, высеченное в розовом туфе.
— Кто строил его? Масаи? — спрашиваю я морана.
— Апана, масаи. Нет, не масаи, — отрицательно качает он головой. — Мбулу, люди племени мбулу.
Мбулу — это небольшое племя, живущее неподалеку от Натрона, среди масаев. Их племенная организация была разрушена несколько столетий назад вторгшимися с севера нилотами.
По красной осыпи я добрался до вырубленных в склонах жилищ. Постройки располагались вдоль террас, которые когда-то служили улицами. Кое-где в конце террас стояли туфовые столбы, а на верхней улице возвышалось нечто вроде пирамиды.
Древние постройки на берегу озера Натрон отнюдь не единичны в этом районе. На другой день с помощью тех же масаев я добрался до каменных развалин древнего города Энгарука, скрытых среди колючих зарослей восточного склона вулкана Лоолмаласин. Этот огромный город известен историкам и обследован доктором Л. Лики, ученым, внесшим огромный вклад в изучение археологии н палеонтологии Восточной Африки.
Энгарука потрясает воображение. Это колоссальный покинутый город среди скал и пыльных, уходящих из-под ног осыпей. Его строителям приходилось иметь дело не с мягкими туфами, а с твердыми породами. И тем не менее по склонам холмов здесь вырублены террасы, на которых, как и на берегу Натрона, стоят каменные дома и пирамиды. Жители Энгаруки не знали цемента, но их постройки в большинстве своем хорошо сохранились.
Доктор Лики оценивает возраст Энгаруки примерно в триста лет. Он насчитал в городе около семи тысяч домов. В них жило самое меньшее сорок тысяч человек. Раньше ученые считали, что крупные города, не уступавшие по размерам европейским, существовали в Восточной Африке только на побережье, где в средние века расцвела одна из величайших африканских цивилизаций — суахилийская культура. Открытие Энгаруки заставляет пересмотреть этот взгляд.
Лики не удалось найти в Энгаруке каких-либо предметов, которые бы позволили судить о занятии его жителей. Но совсем недавно департамент древностей Танзании провел новые раскопки и нашел несколько бусинок и ракушек-каури, близких к тем, что использовались как украшения и применялись вместо денег жителями суахилийских городов Ламу, Момбасы, Килвы. Обитатели Энгаруки знали железные орудия, а живущее неподалеку племя сонжо, как говорят, еще недавно плавило железо. Танзанийские ученые утверждают, что Энгарука существует уже тысячу лет, они назвали ее «городом раннего железного века». А если это так, то не правомочно ли предположить, что Энгарука — один из тех внутри-материковых городов, с которыми поддерживали деловые отношения и торговали купцы великих городов суахилийского побережья.
Миновав стены, сложенные из серых, едва обтесанных каменных глыб, я спустился в долину. Поля, с которых когда-то снимали урожай жители загадочного города, засыпал песок и скрыла растительность. Но до сих пор видны выложенные камнем межи и неширокие полоски оросительных каналов, которые берут начало у подножия холмов, пересекают поля и теряются в красной степной пыли.
Масаи ничего не знали о судьбе этого города. Прощаясь, я дал им по десятишиллинговой бумажке — деньги большие, по местным понятиям. Но масаи остались недовольны и показали мне на карман, в который я только что положил мелочь. Монет набралось всего восемь шиллингов, но им масаи очень обрадовались и даже пытались отдать мне взамен бумажные деньги: доверия к бумаге здесь еще нет.
Потом моран вытащил из складок своей тоги измятую картонку, расправил ее и протянул мне. Это была обвертка от противомалярийных таблеток.
— Если у бваны есть, мы купим, — сказал он.
Я всегда вожу с собой, но никогда не принимаю противомалярийные средства. Таблеток было много, и я отдал их масаям.
Как интересно прошлое уживается у таких племен, как масаи, с сегодняшним. Люди не знают цены национальным деньгам, по старинке предпочитают крупным купюрам ничего не стоящие медные монеты. И в то же время знакомы с новейшим медицинским препаратом, выпускаемым в Швейцарии.
Я распрощался с масаями. Две фигуры в красных тогах, положив на плечи копья, побрели назад. А я поехал по усеянной камнями тропке, которая, как обещал моран, где-то должна слиться с шоссе.
Поделиться книгой: