Сафари

Не прошло и пяти минут, как беглянки, действительно, вышли из-за кустов. Весь их наряд состоял из едва прикрывающих должное место кожаных передников, на которые были нашиты ракушки и немного бисера. На шее, точно стоячий воротник, красовался широкий браслет из бисера, а ниже, закрывая грудь и почти все туловище, ниспадали десятки ниток бус. Сделаны они были из все тех же раковин, нанизанных на высушенные сухожилия животных.

Перебрав несколько языков, Ибрагим наконец по-арабски уговорил кокеток сесть в машину и показать нам дорогу в их селение.

Поохивая на огненном сиденье, женщины в два голоса объясняли дорогу. Однако Ибрагим ничего не понимал. К счастью, селение оказалось близко: как только мы выехали из долины на равнину, впереди показались остроконечные соломенные крыши. Дома у каква цилиндрической формы, из тростника, а сверху обмазаны глиной. Мужчин не было видно. Женщины в еще более невинных нарядах, чем у наших знакомых, по двое, стоя друг против друга, толкли просо в огромных ступах, равномерно поднимая в воздух увесистые поленья-пестики. Рядом, повторяя движения матерей, играли дети, на их головах для защиты от солнца были нахлобучены половинки калебасов. За деревней тянулись длинные ряды рам, на которых сушились коровьи шкуры. Они уже давно высохли под солнцем, и, когда с севера налетал обжигающий ветер с песком, они звонко гудели, словно напоминая: «Из нас можно сделать хороший тамтам, тамтам, тамтам..»

Как только мы выехали из деревни, наши спутницы-гиены вновь вышли из своих укрытий и, подобрав хвосты, последовали за нами. Все бывалые охотники в Африке уверяют, что гиены заранее чуют свою возможную жертву и упорно преследуют ее даже тогда, когда для этого вроде бы нет видимых причин. Если это так, то еще в Китгуме, когда я заходил в полицию, гиены уже знали, что на сей раз «Волга» застрянет посреди саванны.

А случилось именно так. От деревни мы, как на вездеходе, проследовали километров сорок пять прямо по поросшей колючими кустарниками равнине, не задумываясь, съехали в сухое русло какой-то реки и… стали. Противоположный ее берег оказался слишком крутым, и, чтобы преодолеть его, нужен был большой разгон. Пока Ибрагим пытался развернуться, колеса увязли в песке. Чем больше он старался, тем глубже погружалась машина. Мы начали судорожно раскапывать колеса в надежде подложить под них камни и ветки, но вскоре отказались от этой затеи. Куски сланцев, которые в изобилии валялись вдоль сухого русла, при первом же прикосновении к ним рассыпались, а ветки кустов были такие твердые и колючие, что заготовка их оказалась гиблым делом.

Утопая в сыпучем песке, вдали от дорог, под наблюдением пары гиен, устроившихся на высоком берегу, мы держали совет. Куда идти? Возвращаться к дружелюбным каква, пройти назад сорок пять уже известных километров или направиться за помощью к воинственным карамоджо? Каква, бесспорно, очень милы, но одних людских рук мало, чтобы вытащить машину. С другой стороны, если верить карте, в стране карамоджо, километрах в пятнадцати от нас, проходила дорога. Оттуда, как мы надеялись, можно будет добраться до Каабонга, где есть и полиция, и лендровер — единственное спасение для продолжавшей погружаться в песок «Волги». После недолгих споров был принят вариант «вперед, на Каабонг» и мы отправились в путь

Пешком через Карамоджоленд в сопровождении гиен

Солнце было в зените, часы показывали 11.40. Я повесил на себя фотоаппараты, вручил Ибрагиму сумку с полудюжиной бутылок кока-колы и выступил во главе «экспедиции». Гиен я не звал, но сторожить «Волгу» они не пожелали. Обувь автомобилистов никак не была приспособлена к колючей растительности саванны, через пару часов я в кровь стер и исколол ноги, а упитанный Ибрагим, не испытавший, очевидно, в молодости всех прелестей туризма, время от времени издавал звуки, напоминающие стоны.

Но самое неприятное было то, что карта вступила в противоречие с компасом, солнцем и логикой. Мы уже несколько часов шли на восток, и горная цепь Нангейя, если верить карте, должна была бы остаться позади. А ее синие хребты все время маячили на севере, вдоль нашего пути, как бы давая понять, что идем мы совсем не туда, куда надо. Между нею и дорогой на карте простиралось желтое пустынное пятно без единой красной жилки дороги, без единой черной точки деревни.

Солнце в этих местах внушает больше доверия, чем карта. А когда оно село и нас окружила темнота, то мы окончательно поняли, что карта врет: пятнадцать километров уже давным-давно пройдены, а дороги все нет. По четырем зеленым точкам, мелькавшим совсем рядом, было ясно еще и то, что гиены не бросают одиноких путников.

_{Наша «Волга» была, наверное, первой машиной, которую увидели эти люди из племени карамоджо}

Около девяти Ибрагим указал на мерцавший на горизонте огонек.

— Не звезда ли это? — засомневался я.

Пересекавшая наш путь река, которой и в помине не было на карте, еще больше запутала нас. Но на ее сухом песчаном дне при лунном свете были видны следы ног, обутых в тяжелые ботинки, а на берегу — консервные банки и обрывки газет. Карамоджо, как нам было известно, хорошо обходятся без всего этого. Очевидно, днем здесь останавливались на привал военные. Едва заметная тропа, появившаяся на другом берегу, вскоре превратилась в вытоптанную скотом дорогу, а запах дыма предвещал очаг и людей. И действительно, вскоре мы увидели глубокую лощину, где у костра сидели несколько человек. Когда мы приблизились, двое высоких мужчин, совершенно нагих, с копьями, поднялись нам навстречу.

— Сколько миль до Каабонга? — забыв о полагающихся приветствиях, спросил Ибрагим.

— Девять.

— А что за огонек виднеется вверху, в горах?

— Мвалиму[10],— последовал ответ.

Это было очень кстати. Учитель уж обязательно говорит если не по-английски, то на суахили и сможет нам помочь.

Но проводить нас до учительского дома нагие воины отказались.

— Ндама я нг’омбе[11],— все так же лаконично объяснил один из них, кивком головы указывая на трех крохотных, очевидно, только что увидевших свет телят, сушившихся у костра. Оставить телят одних и отправиться показывать дорогу чужестранцу — это даже и в голову не приходило людям-карамоджо.

Когда мы подошли вплотную к горе, огонек не то потух, не то скрылся за деревьями. Отстали от нас и гиены, очевидно почувствовавшие, что жертв из нас не получится.

Мы еще целый час бродили среди холмов, по склонам которых были разбросаны пустые хижины и загоны для скота, обнесенные сухими колючими ветками, пока не нашли белое здание школы, а рядом два учительских домика. Было 23.20, когда учитель Доминик Айен, открыв на стук дверь и протирая сонные глаза, к своему величайшему удивлению, увидел нашу компанию и услыхал от Ибрагима ее «приключенческую историю».

Теперь инициатива перешла в руки Айена. Разбудив жену, он организовал нам чай, а сам начал готовиться в поход. Доминик считал, что если кто-нибудь из пастухов бари или карамоджо случайно набредет на «Волгу», то ее уже ничто не спасет. Поэтому надо было не мешкая пройти еще три мили до Каабонга, где у председателя Совета служб Карамоджо Джозефа Лочеро был «опель» — единственная машина на всю округу. На ней надо было ехать в ближайший полицейский участок за пятнадцать километров, где находился лендровер, способный спасти «Волгу».

_{Отправляясь в дорогу, карамоджо берут с собой наполненные водой сосуды из сушеных тыкв}

Несмотря на поздний час, Лочеро еще не спал. Его магазин тоже единственный на весь район, поэтому покупатели заходят даже ночью.

Лочеро оказался благообразным, очень приятным стариком. Было видно, что он рад сделать для нас все, что в его силах. Но ключ от машины оказался у шофера, а шофера не было дома. И сколько призванные на помощь мальчишки ни бегали по ночному Каабонгу и окружающим его колючим кустарникам, обладателя ключа так и не нашли.

Впрочем, узнал я об этом лишь на следующее утро. В ожидании шофера я присел посреди магазина на мешки с мукой, задремал да так и не проснулся до восхода солнца. Ибрагим тоже заснул, только в корыте, на дне которого валялись патроны.

Утром, когда нашелся шофер, Лочеро разбудил меня. Доминик решил, что дожидаться, пока откроется полиция, не стоит, лучше поехать сейчас же к его другу Налибе. Он — профессиональный охотник, уполномоченный правительством отстреливать слонов, и поэтому у него тоже недавно появился лендровер.

Налибе на заставил себя долго просить, окликнул двух помощников, кинул в машину три винтовки и сел за руль.

— Что, собираетесь потом на охоту? — поинтересовался я.

Налибе посмотрел на меня, как на простачка:

— Туда, где застряла ваша машина, никто не отправляется без ружья, заряженного разрывной пулей. В районе разрешена свободная охота на слонов, они здесь знают, что человек — это враг и поэтому настроены не так благодушно, как, скажем, на дороге из Найроби в Момбасу.

Так я узнал, что две гиены были не главной опасностью во время нашей прогулки по карамоджанской земле.

К счастью, вопреки предсказаниям Доминика «Волга» оказалась целой, и пары рывков лендровера было достаточно для того, чтобы поставить ее на дорогу.

Когда мы выбирались из реки, я заметил показания спидометра. После того как мы вернулись в школу, к ним прибавился тридцать один километр. Ровно столько прошли мы вчера. Это, конечно, обычная дистанция для подмосковного туриста. Но для района, где слон знаком с ружьем, — это многовато.

Уникальные антилопы парка Кидепо

Мы задержались в Каабонге еще на сутки. Километрах в ста к северу от городка находится Национальный парк Кидепо, и мне не хотелось упускать возможность заглянуть туда. Было ясно, что специально в этот труднодоступный заповедник мы вряд ли соберемся. Налибе поддержал наш план и даже вызвался быть проводником.

Из всех угандийских национальных парков карамоджийский парк Кидепо — самый молодой, самый маленький, самый неизвестный. Он был основан в 1962 году, во времена, когда сюда можно было добраться лишь самолетом. Сейчас, правда, из Кампалы в Кидепо можно доехать и по дороге, но этой малоприятной возможностью почти никто не пользуется. Простой турист даже и не подозревает о существовании этого парка, мало разрекламированного, не включенного ни в один из туристских маршрутов. Едут сюда богатые снобы, изъездившие уже всю Африку.

Они считают, что известные всему миру национальные парки Цаво и Мерчисон — это нечто вроде больших зоосадов для детей и старушек, и ищут настоящей экзотики — без людей, без комфорта, с долей острых ощущений. Для этих людей нанять самолет не проблема. Вот почему дорога из Каабонга до Кидепо пустует, а на двух взлетных полосах парка нет-нет да и появляется раскрашенная под зебру авиетка с гостями.

Кидепо занимает 1200 квадратных километров выжженной солнцем холмистой саванны на стыке границ Уганды, Судана и Кении. Здесь можно увидеть слонов, среди которых встречаются уже редкие в наше время гиганты с огромными бивнями, немногочисленных жираф и довольно агрессивных львов, еще не испорченных общением с человеком. Но главная достопримечательность Кидепо — редкостная газель Брайта и тростниковая антилопа Чанлера.

Газелей попадается довольно много. Эти удивительно изящные, стройные существа не отличаются здесь особой пугливостью. Завидя автомобиль, они прекращают щипать траву и, как по команде, поворачивают головы, с нескрываемым любопытством наблюдая за людьми. Некоторые смельчаки подпускают машину на восемь — десять метров и только тогда плавными прыжками отскакивают в сторону. Но стоит выйти из машины или даже высунуться из окна, как все стадо снимается с места и бешеным галопом устремляется вперед.

Внешне газели, обитающие в парке Кидепо, мало чем отличаются от распространенных по всей Восточной Африке газелей Гранта. Такая же, песчаного цвета спина, белое брюшко и круп. Лишь черная полоса на задних ногах у газели Брайта гораздо шире, а кончик хвоста увенчан пушистой кисточкой.

Но тростниковую антилопу нам так найти и не удалось. От тростника и осоки, в которых, судя по названию, живет это пугливое животное, в это лето остались лишь сухие палки. В сухой период антилопа Чанлера уходит ближе к горам, в суданские холмы Дпдинга или на запад, в горы Нангейя.

Странная птица озера Джордж

Уганда — равнинная страна. Кроме Элгона высокие горы громоздятся здесь лишь на крайнем юго-западе. Это уже знакомые нам вулканы Вирунги и величественный массив Рувензори — птолемеевы «Лунные горы». Сверкающие под экватором ледники Рувензори овеяны легендами. Древние греки считали, что они дают начало Нилу. Африканцы населяют Рувензори своими богами и духами, посылающими полям и пастбищам дожди, творящими добро и зло.

Там, где восточные склоны Рувензори переходят в пологую предгорную равнину, у дороги, ведущей к Вирунге, прячется в зарослях тростников и папирусов озеро Джордж — часть Национального парка Куин-Элизабет. Зелень так укрыла его, что озера и не различить. Близость крупного водоема выдает воздух. Он вдруг делается теплым, парным, насыщенным одновременно и зловонием от разлагающейся болотной растительности, и ароматом трав.

У обочины дороги, возле белого бетонного круга с надписью «Экватор», стоял африканец, дожидавшийся попутной машины.

По его зеленому костюму и форменной фуражке я понял, что он служитель парка, и не без задней мысли решил его подвезти. Служители парка всегда люди разговорчивые, им есть что рассказать и показать.

Африканец оказался смотрителем птичьих колоний островков озера Джордж — Ирангара, Канкуранга и Акики. Он рассказал, что недавно там побывали шведские натуралисты. Одному из них показалось, что среди зарослей Ирангары промелькнула птица китоглав. До сих пор же считалось, что это безобразное создание на длинных голых ногах, с огромным широким клювом, напоминающим раскрытую пасть кита, глазами навыкате и горбом, усеянным редкими серыми перьями, обитает лишь в труднодоступных сэддах суданского Нила. Швед долгое время изучал там эту птицу, доказал, что она эндемик нильских болот, и вдруг увидел ее на озере Джордж. Задерживаться он здесь не мог и поэтому попросил поймать ее трех африканцев, пообещав хорошее вознаграждение.

— Ну и что, нашли китоглава? — заинтересовался я.

— Какое там! На второй день мы, правда, заметили странную птицу г разинутым большим клювом и почти без перьев Но когда ее поймали, оказалось, что это больной марабу, у которого во рту застряла щепка. Шея и зоб у него опухли, так что он совсем не походил на обычного марабу. Наверное, его и видел бвана. Я еще пробыл на острове двадцать дней, но все без толку. Комары совершенно замучили меня, и поэтому я сегодня ушел оттуда.

— Ушел с острова? — переспросил я.

— Да, на Ирангару можно пройти. Остров он только по названию. На самом же деле протока, которая его раньше отделяла, заросла, и сейчас, зная тропу, до него можно добраться по суше.

За Казаньи, небольшой сторожкой в зарослях папируса, дорога оборвалась у извилистой протоки с застоявшейся мутной водой.

— Касинга, — объяснил смотритель, — Если бвана был на Мерчисоне, то видел там крокодилов. Но у нас нет крокодилов. Наша гордость — бегемоты. Их в парке Куин-Элизабет 16 тысяч и большинство из них живут здесь.

Касинга — это созданный самой природой 25-километровый канал, соединяющий озеро Джордж с его западным соседом озером Эдуард. Оба водоема лежат практически на одной высоте; перешеек, по которому идет Касинга, плоский, и поэтому вода в протоке почти неподвижна. Ее идеальную гладь изредка нарушают косяки рыб, следующих из более холодного и не столь богатого кормом озера Эдуард в заросли озера Джордж.

За рыбой на мелководье слетаются птицы — тысячи, десятки тысяч прожорливых пернатых рыболовов. Все птицы кричат, и только задумчивые марабу, подобрав под крыло лапу, меланхолично молчат, часами простаивая на одном месте. Птица эта внешне неприглядная — голенастая, с грязно-розовым отвислым зобом, голой красной шеей и всегда грязными перьями. Но когда смотришь на марабу в компании ее пернатых сородичей — яркокрылых, с вычищенными до блеска перышками, но на редкость прожорливых и драчливых, то невольно проникаешься уважением к этой птице-философу. Всем своим видом подобно дряхлому, но мудрому старцу она говорит: «Да, я не красива. Да, я не могу изящно летать и нырять. Но я презираю суету жизни. В покое, мудрости и самоуглублении смысл бытия».

И только когда голод властно дает о себе знать, пернатый мудрец становится на обе ноги и отправляется к берегу, где всегда можно найти дохлую рыбешку. Или, взлетев в небо, тяжело парит над саванной, пока не заметит там змею или ящерицу. Иногда все марабу вдруг снимаются с места и, вытянув вперед голые длинные шеи, улетают в одном направлении.

Основная масса марабу слетается на берега Касинги лишь в период размножения, чтобы отложить в болотных зарослях и лесах по два-три яйца. Из них вылупляются очень милые, совсем не похожие на родителей, пушистые птенцы. Но как только гнездовой период кончается и дети становятся такими же безобразными, как родители, марабу покидают протоку и переселяются поближе к людям, в рыбацкие деревни, где можно поживиться падалью, особенно рыбными потрохами. Я не думаю, чтобы африканцы симпатизировали этой птице. Людей заставляет мириться с ее соседством сознание того, что марабу делает нужное дело, освобождая селение от нечистот.

Сейчас марабу только высиживали яйца, птенцы еще не вылупились. Но взрослых птиц было очень много. Все акации вдоль Касинги были покрыты белым пометом марабу, которые любят ночевать на их плоских зонтиках,

_{Зонтики всех акаций вдоль Касинги заселили марабу}

«Экспедиция» к слоновой туше

Смотритель попросил высадить его у парома через Касингу, а я проехал еще с километр до управления заповедника. Еще в Кампале, в министерстве туризма, я запасся письмом к руководству парка с просьбой дать мне проводника в лес Марамагамбо, где я хотел посмотреть одно из немногих в Восточной Африке прибежищ шимпанзе.

Но в управлении меня разочаровали.

— Да, шимпанзе действительно живут на юге заповедника, в Марамагамбо. Но лишь сегодня в полдень оттуда вернулся из сафари богатый американец, любитель шимпанзе. У него во Флориде их целое семейство. И вот сейчас, попав в Уганду, он потратил целую неделю, чтобы посмотреть, как живут его любимцы на воле. В Марамагамбо выезжали с ним лучшие гиды, но обезьян не нашли. А несколько раньше туда же, надеясь сделать снимки шимпанзе, ездил корреспондент «Пари матч», но тоже их не увидел. Шимпанзе — животные капризные, их поведение на воле практически не изучено, и никто не знает, куда и зачем они время от времени исчезают. Есть подозрение, что по лиановым мостам они пересекают реку Ишаша и проводят два-три месяца в соседнем парке Альберт. Но это лишь гипотеза, причины таких миграций не ясны. Да и вообще это район, в котором можно ждать бесконечных неожиданностей. Зоологи почивали на лаврах, думая почему-то, что знают человекообразных обезьян лучше, чем людей. А вот совсем недавно неподалеку отсюда, в лесах Восточного Конго, был открыт новый вид шимпанзе — карликовый бонобо. Этот поток информации обрушил на меня сухопарый англичанин, которому я вручил письмо. Он работал смотрителем парка и, по-моему, знал заповедник куда лучше родного Йоркшира.

— Конечно, если вы будете настаивать, я завтра дам вам тех же проводников, которые ходили с американцем; сегодня они слишком устали, — перечитав письмо, продолжал он. — Но я считаю это бесполезным.

И видя, что я уже начал сомневаться в успехе поездки, решил отговорить меня окончательно.

— Ну что вам шимпанзе? Вы же не специалист по обезьянам. Съездите посмотрите мертвого слона. Его нашли сегодня ночью у Кикорондо. Сейчас там тучи грифов, марабу, стаи шакалов и гиен. Все они дерутся, все хотят поживиться. Это тоже редкое зрелище, ведь тайна слоновьих кладбищ еще не раскрыта. Проводника туда я дам хоть сейчас. И свой лендровер. О’кэй? — почти просительно предложил он.

— О’кэй, — согласился я и через минуту уже сидел в машине.

_{В Парке Куин-Элизабет, где люди и животные доверяют друг другу, их знакомство происходит очень легко}

На берегу озера Эдуард, вдоль которого мы ехали, было устроено нечто вроде пляжа. Туристы наслаждались теплом и добротой природы, решившей не заселять этот водоем крокодилами. Но поверить в то, что здесь нет зубастых чудовищ, было трудно. Ведь вытекающая из озера река Семлики впадает в озеро Альберт, то самое, что «кишит крокодилами».

— Почему же эти животные не поднимаются вверх по Семлики? — спросил я у Маду, водителя Лендровера.

— А потому что в отрогах Рувензори Семлики течет в узком, порожистом ущелье, которое крокодилы не могут преодолеть, — как бы удивляясь моей неосведомленности, с расстановкой объяснил он. — К тому же крокодилам в Семлики холодно. Они не заходят в реку дальше ее устья. По этой же причине из всех видов рыб, обитающих в озерах Альберт и Эдуард, обнаружено лишь два одинаковых.

Представляя мне Маду, англичанин — инициатор экспедиции к слоновьей туше рекомендовал шофера как «знатока парка, на которого можно положиться». Так оно и оказалось. Маду не только хорошо знал парк, но и вообще был достаточно образованным человеком. Два года, проведенные им в школе егерей, которой руководит Патрик Хемингуэй, сын великого писателя, не прошли для него зря.

— А почему умер слон? — стараясь перейти на менее уязвимую для моих знаний тему, спросил я.

— Точно, конечно, я не знаю, но чаще всего крупные животные погибают в этом районе парка, надышавшись масуку. Так местные племена называют выходы ядовитых газов, которые пробиваются из застывшей лавы вокруг кратеров Кикорондо, к югу от Рувензори. Во многих из этих кратеров есть озера, вокруг которых растет сочная трава. Поэтому, когда в парке начинается засуха, некоторые животные, особенно слоны и буйволы, поднимаются туда. В безветренную погоду газ скапливается на дне кратеров, и звери, надышавшись его, находят себе там смерть. Когда я был молодым, мы ходили туда добывать мясо только что погибших животных. После каждой такой «охоты» у всех два-три дня разламывалась от боли голова, хотя на дне мы оставались всего лишь несколько минут.

— Видимо, в таких кратерах должны быть настоящие кладбища слонов, носорогов и буйволов, и там, верно, множество ценных бивней, костей и рогов?

— Здесь, в Уганде, нет. Кратеры в парке Куин-Элизабет маленькие, газ выделяется не всегда. А вот в соседнем конголезском парке Альберт, где газ в кратере струится из-под лавы непрестанно, раньше, как рассказывают, были огромные запасы кости и рогов. Но потом их быстро расхитили. Бельгиец Безеденхоут отправлял в кратеры целые экспедиции пигмеев. Многие из них гибли, но оставшиеся в живых доставляли ему тысячи слоновьих бивней.

— Можно ли добраться до этих кратеров?

— Никто из проводников не возьмется за это дело. Водить туда посторонних запрещено, и каждый, кто нарушит запрет, останется без работы. А жители окрестных деревень сами боятся подниматься туда. Про ядовитые газы им ничего не известно. Они уверены, что это дух, живущий под землей, убивает всякого, кто осмелится увидеть вход в его обитель. А вон и наш слон.

Гигантская слоновья туша была сплошь облеплена марабу и грифами, которые, перемазавшись в крови и остатках пищи, вывалившейся из разорванного живота, насыщались с остервенелой жадностью. Наше приближение почти не потревожило участников этого дикого пиршества. Лишь две гиены вылезли откуда-то из-под птиц, а может быть, и из слона, отбежали на несколько шагов, оскалили зубы и попытались ощетиниться. Но у них ничего не получилось: шерсть была мокрая, прилипла к впалым бокам и не хотела становиться дыбом. Хищницы несколько минут постояли, а потом вдруг бросились обратно, в самую гущу птиц.

Гиены насыщались где-то внутри, так что их не было видно. А марабу и грифы, облепившие тушу снаружи, неистово дрались за каждый кусок мяса, хотя было его здесь больше чем достаточно. Эти пернатые пожиратели трупов никак не поймут, что практически не могут существовать друг без друга и поэтому им надо жить в мире. Отличные летуны, грифы обычно первыми, паря в поднебесье, находят падаль. Однако, если животное умерло своей смертью, а гиены и шакалы еще не растерзали его, грифы не могут сами добраться до мяса. Поэтому они ждут, а как утверждают некоторые охотники, даже наводят на свою находку марабу, которые здоровенными, словно топоры, клювами рассекают шкуру жертвы. Но, вскрыв тушу, марабу делаются беспомощными. Их клювы могут долбить, дырявить, буравить, но они не способны зацепить куски мяса и оторвать его. Это дело грифов. У них клюв словно крючок, он будто специально приспособлен для этой цели.