Помоги проекту - поделись книгой:
Я направился по следу, который уходил в горы, и к сумеркам пришел к пещере. Собака обыскала ее, но там было пусто. Я залез на дерево и просидел там всю ночь, по тщетно. Следующим вечером я снова сидел над пещерой. Ночь выдалась темной, но у меня зрение ненамного — уже, чем у кошки; вдруг внизу раздался шум, и я, приглядевшись, понял, что на меня идет «он». Животное ныло крупное, оно напоминало взрослого мужчину, одетого в мохнатый тулуп и ставшего на четвереньки.
Я решил сразу не стрелять, а сперва понаблюдать за «дубу». Он шел медленно, на четырех лапах, вразвалку. О цвете его шерсти я ничего не могу сказать, но она была длинная, уши большие и круглые. «Дубу» проследовал и пещеру, но вскоре вышел из нее и полез на дерево. Затем посредине ствола остановился и, беспокойно засопев, спустился вниз. Очевидно, он учуял меня.
Стоя на задних лапах, «дубу» начал размахивать передними лапами, потом заревел и направился в сторону моего дерева. Поверьте, ни до, ни после я не слышал подобного голоса — вибрирующего, полного силы и ярости. Нервы сдали, я вскинул ружье, но ствол задел за истку и пуля пролетела мимо цели. «Дубу» поднялся, < силой ударил лапой по моему дереву и скрылся в темноте. Когда рассвело, я увидел на коре ствола огромные царапины от когтей, которым мог бы позавидовать лев. А с дерева, на которое ночью лазил медведь, свисала полуобглоданная туша кабана. Очевидно, он оставил ее там давно и этой ночью вернулся полакомиться мясом. Я провел на дереве еще неделю, но животное так и не вернулось. Африканцы говорят, что «дубу» никогда не возвращается на то место, где он столкнулся с человеком.
— Это была ваша первая и последняя встреча? — спросил я.
— О нет. Года через три мне пришлось искать новые охотничьи участки в районе гор Секерр, что к востоку от Элгона. Я провел отличный вечер с товарищами, которые к полуночи уехали в Китале, а сам отправился спать в машину. Проснулся я от еле уловимого шума, который мог услышать, пожалуй, лишь охотник. Такой же зверь, может быть чуть поменьше, с переливающейся в лунном свете каштановой шкурой, стоял метрах в пятидесяти, изучая брошенные вечером консервные банки. Я хотел было схватить ружье, но с ужасом вспомнил, что оно осталось в палатке, где мы пировали. Когда я попытался в нее перебраться, зверь заметил меня и скрылся мелкой рысцой, зажав в зубах поблескивающую в лунном свете банку. Это было на землях племени покот, которое называет зверя «чемисет».
Рассказ Боба Фостера тогда очень заинтересовал меня, и сейчас, собираясь на Элгон, любопытства ради я захватил с собой дюжину фотографий животных, среди которых были и изображения медведей. В литале (маленькой деревеньке) Кабуророн, у истоков той же реки Грик, угостив старых охотников багвере пивом и одарив их не одной пачкой «Беломора», я вытащил фотографии и показал им. Охотники назвали своими именами льва, слона, носорога, сразу же сознались, что никогда не видали моржа и белого медведя, долго хихикали над тигром — «полосатым леопардом». Австралийского сумчатого медведя-коала они тоже не признали, а вот увидев нашего бурого мишку, удивленно охнули и заявили: «Чемисет». Но больше смотреть на медведя старики не захотели. Багвере верят, что в чемисете живет злой ночной дух, и боятся его еще больше, чем нанди и покот. Молодежь осталась более равнодушной к фотографии медведя, называя его кто «чемисет», кто «дубу». А мальчишки начали уверять, что даже видели такого зверя среди камней, окружающих кратер Элгона. То же самое повторилось и в двух других литалах, где я показывал фотографии.
Я ни в коей мере не тешил себя надеждой внести вклад в решение загадки африканского медведя. Элгон манил меня сам по себе. Наряду с Килиманджаро и Кенией Элгон — одна из высочайших гор Африки, вознесенных природой по краям Великих африканских разломов. Однако если первые два вулкана уже давно освоены не только альпинистами, но и туристами, по их предгорьям проложены дороги и настроены фешенебельные отели, то об Элгоне почему-то забыли.
И я даже не знаю, «повезло» или «не повезло» в этом отношении старому вулкану. Так как у Элгона вряд ли есть тщеславие, то, пожалуй, повезло. Вслед за туристами появляются машины и шум, теряется привлекательность первозданной природы, а у местного населения вырабатываются привычки, отнюдь его не украшающие. Например, на дороге из Аруши в Моши, по которой набитые туристами автобусы едут к подножию Килиманджаро и в танзанийские парки, почти всегда стоят группы ряженых юношей. Лица у них расписаны замысловатыми узорами, европейские костюмы задрапированы ярким тряпьем, в волосах перья, в руках панга или копье. Все это не имеет ничего общего с национальной одеждой местного племени джагга. Но падкие до экзотики американцы вываливаются из автобусов и без устали щелкают затворами фотоаппаратов, снимая, как они думают, «последние следы уходящей Африки». Ряженые же юноши уже давно вступили в век денежных отношений. С каждого туриста они требуют три шиллинга.
На Элгоне всего этого еще нет. Тем не менее народ здесь общительный, старики бойко говорят на суахили, а мальчишки, начавшие ходить в школу, — по-английски.
По склонам Элгона лепятся деревеньки племен басищу, багвере, баньяме. Все они принадлежат к народности лухья и появились в предэлгонье совсем недавно, в начале века, когда англичане выдворили отсюда людей племени покот.
Сначала лухья работали поденщиками на плантациях европейцев, на окружающих Элгон равнинах Китале и Мбале, а затем начали постепенно подниматься вверх, в горы, создавая там собственные хозяйства. Земля на Элгоне богатая, недостатка
Несколько лет назад в Кении было принято решение о создании Национального парка Элгон, что, естественно, должно ограничить хозяйственную деятельность человека в этом районе. Однако большая, и притом наиболее интересная в природном отношении, часть Элгона находится в Уганде, где подобный вопрос даже не стоит. А пока идет межведомственная волокита, переговоры между Найроби и Кампалой, гору обживают люди, фауна Элгона уничтожается, граница уникальных лесов, теснимых человеком, поднимается все выше и выше. И это было главным, что натолкнуло меня на мысль как можно скорее посмотреть Элгон, не дожидаясь, пока он окончательно будет освоен людьми.
В литале за Кьесовери, покончив очередной эксперимент с фотографиями медведя, я обратился к старейшине багвере с просьбой дать мне проводника в горы. Я знал, что наряду с продажей кофе и бананов один из главных источников доходов местных жителей — браконьерство. Следовательно, должны быть люди, которые знают малоизвестные тропы, ведущие к расположенным вблизи вершины озерам-водопоям да и к самому кратеру, где много дичи.
Омвами — таким титулом здесь величают старейшин — затянулся «Беломором» и, хитро сощурив глаза, пошел на откровенную.
— Если мзунгу знает, что мои люди ходят в горы, то он знает, и зачем они туда ходят. Я дам проводника, но смотрите, чтобы моя услуга не обернулась неприятностью для литалы. В один день уложиться трудно, рассчитывайте на два.
Я поблагодарил омвами, заверив, что все будет «мзури», и, пока еще не стемнело, поспешил в находящуюся неподалеку пещеру. Во времена Д. Томсона, который ее открыл и исследовал, пещера служила пристанищем для пастухов и воинов эльконо. Недавние исследования археологов из угандийского университета Макерере показали, что пещера эта была заселена еще человеком каменного века. Теперь по решению правительства вся территория вокруг пещеры объявлена заповедной. На главной дороге напротив пещеры установлен указатель: «Историческая естественная пещера». Она представляет собой обширный грот, устланный соломой, из которого вглубь уходят отсеки. Под темными сводами виднелось несколько округлых позеленевших предметов, которые на первых порах я принял за черепах. Но потом, приглядевшись, я понял, что это камни, покрытые мхом. На протяжении веков они служили столом пастухам покот, которые, быть может, прятались здесь, отражая атаки свирепого чемисета…
Когда я пришел в литалу, она была полна людей, вернувшихся с горных полей. Деревенька небольшая, по сути дела одна семья, четыре поколения. Но поскольку у каждого из семи сыновей омвами по две-три жены, а от каждой жены — по пять — семь ребятишек, народу порядочно.
Поужинав, мужчины выкатили огромный, с них ростом, горшок одулеемо, в который влили несколько ведер помбе. Затем они вынесли из своих хижин полые тростниковые трубки и, опустив их в горшок, начали глубокомысленно сосать пиво.
А женщины, закончив дела по хозяйству, собрались на противоположном конце деревни — все в пестрых ярких платьях и платках. У них в противоположность мужчинам шумно и весело. Разговор идет без умолку, и чувствуется, что всех он интересует, всем близок.
Стало веселее и на мужской половине. Кто-то принялся разводить костер, но высунувшийся из своего жилища омвами бросил несколько фраз, и люди начали расходиться. Вскоре деревня затихла, и лишь надрывный детский плач доносился из какой-то хижины.
Вафула — так звали проводника — разбудил меня до шести, пока еще не начало светать.
— Палатку брать? — осведомился я.
— Нет, недалеко от кратера есть охотничья хижина. Да и еды, бвана, тащить туда не надо. Мясо будет.
Мы поднимались по едва заметной тропке, проложенной через насаждения кофе и бананов. Когда посадки кончились, начался лес, довольно густой и влажный, с высокой травой, но совершенно лишенный кустарника.
В лесу было еще темно и тихо. Но стоило первому лучу солнца проткнуть смыкавшийся над нами шатер из крон, как зеленоватая мгла рассеялась. И мгновенно, как по мановению дирижерской палочки, над нашими головами раздались треск, чмоканье, замелькали какие-то тени. Это десятки обезьян колобусов, словно делая утреннюю зарядку, стали раскачиваться на ветках и не то кричали, не то кукарекали, приветствуя наступающее утро. Горное эхо подхватило эти крики и громким многоголосым хором разнесло по всему лесу.
Вдруг из-за ближнего холма появилась настороженная голова антилопы дукера. Подозрительно поводя ноздрями и все же не замечая нас, дукер тремя бесшумными прыжками выскочил на поляну и принялся завтракать. По тому, как задвигалась трава — сначала у холма, из-за которого появилось животное, а затем поблизости от дукера, — я понял, что где-то в ней скрывается и детеныш. По в высоких зарослях его не было видно.
Дукер — одна из наиболее пугливых антилоп Восточной Африки. Он прячется в горных лесах и ведет образ жизни отшельника. Дукеры никогда не собираются в стада и лишь в пору брачных игр парами прогуливаются на залитых солнцем полянах. Все же остальное время они проводят в лесных чащобах, лишь с наступлением сумерек или ранним утром выходя пощипать траву на открытые пространства. Шерсть у дукеров красновато-каштановая и отливает на солнце червонным блеском. На Килиманджаро и кенийском плато Абередар дукеры мне попадались редко. Здесь же из крупных млекопитающих наиболее распространена именно эта антилопа. Их на Элгоне свыше шести тысяч. Но тут дукер короткошерстный, в то время как на Килиманджаро, где похолоднее, мне попадались особи, у которых шерсть была куда длиннее.
Когда я открывал фотоаппарат, антилопа заметила нас и, подпрыгнув, скрылась в лесу. На сей раз из травы показался и детеныш, улепетывавший вслед за матерью.
Часа через три мы, очевидно, преодолели хребет, потому что тропинка начала спускаться. Лес оборвался у отвесного каменистого склона широкой долины, дно которой поблескивало беловатым налетом.
— Долина Сосиан, — бросил мне через плечо шедший впереди Вафула.
Под ногами начали попадаться небольшие кочки, заросшие глянцевитыми белыми цветами, напоминающими бессмертник. Я пригляделся и понял причину непонятного блеска долины: ее дно сплошь заросло этими цветами, отсвечивавшими на солнце. По склонам долина была покрыта верещатниками, среди которых кое-где торчали каменные глыбы. Хотя солнце поднялось уже высоко, было довольно прохладно, изо рта шел пар.
— Вон на скале сидит птица, — показал Вафула на одинокий останец. — Покот и масаи называют ее «ламмергиере». Это хищная птица, которая съедает свою жертву вместе с костями. Говорят, что она высиживает птенцов в ущелье Суам, которое начинается в кратере и спускается вниз, в долину Мбале. Но никто еще не видал этих птенцов.
Вафула нагнулся и, подняв камень, бросил его в птицу, но не попал. Та оглянулась и нехотя, едва махая крыльями, полетела к лесу.
— Хитрая птица, — зачмокал языком Вафула. — С какой стороны к ней ни подойдешь, она всегда летит в направлении солнца, чтобы охотнику было больно смотреть. Никогда в нее не попадешь.
Птиц кругом становилось все больше, особенно много их начало попадаться при нашем приближении к небольшому горному озеру. Крикливые зеленые перевозчики, канюки, бекасы… Веселыми стайками носились над долиной и азартно перекликались черные утки; то и дело шлепаясь в воду, они долго били по ней крыльями. Две желтые трясогузки самым нахальным образом уселись на мой рюкзак и недвусмысленно уставились на пачку с галетами, которую я приготовил к обеду. Но больше всего в этой птичьей компании меня удивили европейские городские ласточки. Совсем как дома, они стрелой носились над землей, преследуя жертву. Ласточек было много, пожалуй, больше, чем других птиц. Кто знает, быть может, именно здесь, на нежарком Элгоне, спасаются от февральских морозов наши летуньи?
Вафула все время что-то напевал, потом взял лук и, почти не целясь, выпустил стрелу в брызгавшуюся у берега утку. «Мясо будет», — заключил он.
Пока проводник возился с костром и жарил утку, я перебрался через небольшой хребет, мысом шагнувший в озеро, и попал в совершенно другой мир, как будто сохранившийся в этом уединенном уголке от далеких геологических времен. Ковер «бессмертника» почти исчез, его сменили гигантские древовидные крестовники, пробивавшиеся между валунами. Нельзя сказать, чтобы эти растения были красивы. Но их необычный внешний вид воскрешал в воображении эпоху динозавров.
В наших широтах крестовник всего лишь незаметная травка на лугах. Но здесь, в специфических условиях африканского высокогорья, крестовники вымахивают в шестиметровых древовидных великанов. Они встречаются почти на всех африканских четырехтысячниках. От ребристого стебля крестовника отходят три-четыре узловатые ветки, образующие подобие канделябровидной кроны. Сами ветки голые, листья появляются лишь на самом их конце — светлозеленые, опушенные, собранные в пучок. Впечатление такое, будто какой-то шутник, коротая здесь время, нанизал на голые стебли крестовника розетки заячьей капусты. По мере роста нижние розетки листьев отмирают, свисая с ветвей колючими серыми горжетками.
В четыре часа мы подошли к вершине Судек, высочайшей точке горной системы Элгон, превышающей 4320 метров. Западные склоны Су дека были сплошь покрыты лесом, над которым кое-где возвышались красные пики останцов. Восточнее маячила вторая элгонская вершина — Квонтобас, находящаяся на кенийской стороне. Говорят, что в хорошую погоду, стоя на вершине Судека, можно одновременно видеть и тропические леса у берегов озера Виктория, и спускающиеся к северу сомалийские пустыни. Но сейчас марево подернуло горизонт, не давая возможности увидеть ближайшие горы.
Зато огромное блюдце кратера лежало прямо у наших ног — зеленое и безмолвное. Гигантский круг разрывался только в одном месте — там, где начиналось ущелье Суам, пристанище загадочной ламмергиере. Сейчас это узкая и глубокая, дренирующая кратер теснина, над которой смыкается влажный лес. В прошлом же это был единственный выход для кипящей лавы, изливавшейся из недр земли к подножию Элгона. Вечный подземный огонь еще где-то здесь, совсем близко.
Существуют самые разноречивые оценки размера кратера Элгона. В различных справочниках его диаметр определяется от 6 до 15 километров. И если максимальная цифра справедлива, то Элгон — второй по величине (после Нгоронгоро) кратер в мире. Он, правда, уступает своему танзанийскому собрату в том, что почти не имеет открытых пространств, его покрывают густые леса, скрывающие красоты рельефа. В лесу, как уверял Вафула, много слонов и буйволов, но увидеть их мне не удалось.
Высокие манжетки, преобладающие в травяном покрове на открытых местах, имеют листья с матовой, серебристо-белой подкладкой. Когда набегает ветерок, поляны и лужайки в кратере мгновенно меняют свою окраску: из темно-зеленых превращаются в светло-серые. Местами, особенно по склонам, встречаются заросли крестовников, более высоких и развесистых, чем в долине. Климат в кратере прохладный, поэтому если даже внизу они уже отцвели, то здесь нередко только начинают выпускать из розетки листьев метровые пирамидальные соцветия, усыпанные бутонами будущих ярко-розовых цветов.
Среди таких цветущих крестовников на самом краю чаши кратера и была сооружена охотничья хижина, к которой привел меня Вафула. Хотя уже смеркалось, он, даже не перекусив, заторопился «по делам»… Какие дела могли быть в этой горной глуши? То ли где-то рядом промышляли его соплеменники-охотники, то ли ему самому надо было проверить силки и ловушки, поставленные раньше в лесу?
Стало значительно холоднее. Сырой, промозглый ветер дул откуда-то сверху, прямо с неба, напоминая, что, несмотря на близость экватора, здесь случаются и снег, и град. Над тесниной Суам поднялись клубы пара — наверное, там били горячие источники.
Изрядно устав, я не стал дожидаться ночи и заснул как убитый.
Спуск прошел без всяких происшествий. Я спешил, потому что не хотел задерживаться в деревне, намереваясь в этот же день выбраться из предэлгонья и выехать на дорогу, ведущую на запад. Но разбитая дорога спутала мои планы, и я до ночи успел добраться лишь до Мбале, очаровательного городка, уютные домики которого прячутся в буйной зелени экзотических деревьев.
К западу от Мбале все дороги, идущие в центральные районы Уганды, обрываются. Путь им преграждает большое озеро Кьога.
Конфигурация берегов Кьоги какая-то несуразная. Его 2,6 тысячи квадратных километров складываются из бесчисленных заливов, разделенных островками проливов и ветвящихся проток, которые на мелкомасштабных картах, как говорят картографы, «генерализуются», превращаются в голубые нити несуществующих рек. На подробных же крупномасштабных картах Кьога напоминает не то огромный голубой коралл, не то ветвистые рога лося. В последние годы озеро катастрофически мелеет, его глубина сейчас нигде не превышает трех — пяти метров. Местами же Кьога превратилось в топкое болото. По его берегам кое-где видны ленточки черной почвы. Это обнаженные участки дна, еще совсем недавно бывшего под водой.
С восточного на южный берег Кьоги мы переправлялись на катере, который шел не столько по воде, сколько по зарослям влаголюбивой растительности. Озера не видно: оно почти сплошь скрыто тростником и метелками папирусов. Механик на катере рассказал мне, что рыбаки и матросы частенько расчищают протоки для своих судов, но через два-три дня, если по ним часто не ходят лодки, зелень вновь смыкается над водной гладью.
Через Кьогу протекает Нил. Он вливается в озеро-болото на самом его юге, сбрасывая сюда воды соседней Виктории, а вытекает из него на крайнем северо-западе, направляясь в сторону озера Альберт. Впадает великая африканская река в Кьогу незаметно, под покровом все тех же папирусов и тростников и ничем не отличается от многочисленных заурядных проток. Я сперва и не подозревал, что наш катер уже плывет по Нилу, так все было обычно, «по-кьогски». Катер пристал к пристани у Мисанго, и, только найдя это местечко на карте, я понял, что бьющаяся за бортом зеленоватая мутная вода — нильская.
В Мисанго четверо грузчиков потратили целых два часа, чтобы столкнуть мой автомобиль с катера на сушу. Отсюда проселочная дорога идет по самому центру полуострова, созданного Нилом и Сезибва — самым длинным, доходящим на юге почти до Виктории, заболоченным заливом Кьоги. Там, где можно проехать, я стараюсь держаться ближе к берегу Нила. Он уже стал похож на реку, русло очистилось от растительности, обозначились берега. Но они низменные, однообразные, заросшие невысоким лесом.
За полоской лесов начинается высокотравная саванна, покрывающая весь полуостров. Тут и там виднеются рощи акаций и пышно растет трехметровая слоновая трава. Влаги здесь много, солнца тоже, так что растительность довольно богатая. Крупных зверей нет, но зато поражает количество бабочек. Над дорогой вьются тысячи ярко окрашенных парназиан, белых пиерис, крупных темно-зеленых папилио.
Довольно часто попадаются селения. Мы едем по исконным районам банту, издревле заселенным землям, на которых еще до прихода европейцев существовали сильные феодальные государства. Дорога как раз проходит по границе двух из них — Буганды и Бусога.
Несмотря на жару, угандийские женщины в этих местах признают лишь один наряд — яркие приталенные платья, широким клешем кончающиеся у самой земли. Верхняя часть платья плотно облегает фигуру, а короткие рукава, словно крылышки, поднимаются над плечами. Говорят, что подобные платья, модные в середине прошлого века в Англии, были завезены в Буганду первыми миссионерами и так понравились угандийкам, что сейчас по сути дела превратились в национальную одежду. Правда, в городе они начали уступать напору мини-юбок, но в деревне по-прежнему остаются наиболее распространенным нарядом. Когда впервые попадаешь в сельскую Уганду, не перестаешь удивляться шествующим в дорожной пыли, нагруженным курами, горшками или бананами женщинам в длинных «бальных» платьях, из-под которых мелькают босые пятки.
В самом конце этой дороги, обрывающейся у вод Виктории, на берегу озера стоит город Джинджа. На местном языке лусога это название означает «камни», «пороги». Современная Джинджа — второй по величине город Уганды, по числу крупных промышленных предприятий успешно соперничающий даже со столицей республики — Кампалой. Здесь единственный во всей Восточной Африке медеплавильный завод, работающий на рудах, добываемых в заоблачных рудниках Рувензори, крупная фабрика синтетического волокна и сахарные заводы, перерабатывающие тростник с плантаций, которые, словно зеленое море, со всех концов подступают к Джиндже. Строится сталепрокатный завод, уже введены в строй предприятия по производству мебели, одежды, мыла, пива, переработке хлопка, чая, леса.
Став независимым государством, Уганда быстрыми темпами начала развивать те отрасли производства, которые работают на местном сырье и способствуют сокращению импорта товаров широкого потребления из Англии. Многие из отраслей, контролируемые государственной «Корпорацией развития Уганды», находятся именно в Джиндже, удобно расположенной на берегу Виктории, неподалеку от столицы да к тому же еще на пересечении основных железных дорог страны.
Но главная причина быстрого промышленного роста Джинджи в том, что здесь на нильских водопадах построена самая большая в Восточной Африке гидроэлектростанция «Оуэн Фолс». До 1954 года, когда началось строительство этой ГЭС, на ее месте шумели и пенились водопады Рипон. Они были открыты Спиком и названы по имени тогдашнего президента Королевского географического общества.
В наши дни Рипон постигла судьба днепровских порогов. Теперь здесь бурлит не дикая стихия, а вода-труженица, которая, пройдя через турбины, низвергается вниз, разлетается в брызги и создает над беснующимся Нилом веселые радуги. С противоположной стороны 750-метровой плотины, по которой проходит шоссе, соединяющее Джинджу с Кампалой, Нил спокоен и широк. Голубая вода здесь настолько чиста, что, свесившись с перил плотины, можно увидеть косяки нильских усачей, снующих на большой глубине.
Когда пятнадцать лет назад в Уганде, тогда еще британском протекторате, было начато строительство «Оуэн Фолс», ее мощность определили в 150 тысяч киловатт. Колониальные власти отнюдь не намеревались создавать в Уганде промышленность, которая бы потребляла электроэнергию, им и в голову не приходила мысль о том, что вскоре наступят времена, когда африканцы заговорят об электрификации страны. Поэтому даже у этой скромной по мощности ГЭС находились противники. «Оуэн Фолс» строилась не столько для удовлетворения угандийских нужд, сколько для экспорта электроэнергии в Кению, на предприятия, принадлежащие белым.
В июне 1968 года, когда Уганда уже была независимой, на «Оуэн Фолс» ввели в строй последний, десятый по счету, генератор ГЭС. Мощность станции доведена до предела — 175 тысяч киловатт. Однако плановые органы республики бьют тревогу: к 1986 году потребности развивающейся экономики Уганды в электроэнергии удвоятся; По этой причине угандийские энергетики заинтересовались участком великой реки между Кьогой и озером Альберт, где сосредоточен целый каскад водопадов, огромные запасы энергии. После их детального изучения Управление энергетики Уганды объявило о своем намерении строить ГЭС на знаменитом Мерчисонском водопаде.
Но тут интересы развития экономики вступили в нередкий для нашего времени конфликт с интересами охраны природы. Планы строительства ГЭС поставили под угрозу существование знаменитого Мерчисонского национального парка — уголка, действительно уникального. В начале 1969 года восточноафриканская печать очень живо обсуждала этот вопрос, и одной из причин моего нынешнего визита в Уганду был интерес к судьбе Мерчисона. Я хотел съездить в парк и, главное, встретиться в Кампале с Франсисом Катете — управляющим наци-опальными парками Уганды, который буквально засыпал газеты и журналы протестами против строительства ГЭС.
Но в столице, куда я приехал спустя два часа после того, как за окном автомашины прошумели вырывающиеся из турбин «Оуэн Фолс» нильские воды, Франсиса не оказалось. «Он теперь днюет и ночует на Мерчисоне, — объяснили мне в управлении. — Собирает материалы и организует общественное мнение в защиту водопада и заповедника».
Особых дел в угандийской столице у меня не было, и поэтому в тот же день я выехал в Мерчисон. Выехал, когда в Кампале уже смеркалось, потому что не раз ездил по этой однообразной дороге и знал, что даже днем там ничего интересного не увидишь. Столицу от парка отделяют триста километров. Это довольно однообразная равнина, покрытая жестколистными лесами, кое-где вырубленными под плантации хлопчатника.
Утром на пароме, что переправляет машины и пассажиров через Нил, протекающий посреди Мерчисон-парка, только и было разговоров, что о недавнем необычном купании слонов. Как правило, они не заходят далеко в воду. Но на сей раз слоны решили устроить нечто вроде водных гонок и устремились вниз по течению, к озеру Альберт. Когда рядом с паромом, находящимся метрах в пятидесяти от берега, появилось около двух десятков слонов, среди пассажиров началась настоящая паника. Но слоны вели себя довольно мирно. Несколько раз наподдали паром, устроив небольшую качку, обдали пассажиров водой из хоботов, а потом проследовали дальше. У дирекции парка на подобные случаи есть один ответ, который она, не дожидаясь вопросов туристов, дает всем, кто путешествует на пароме. «Помните, что вы Пользуетесь паромом на свой риск. Парк не несет никакой ответственности», — радует плакат, установленный на берегу.
Тем не менее желающих прокатиться по Нилу и посмотреть Мерчисон было хоть отбавляй. Переправившиеся на пароме туристы пересаживаются на другом берегу Нила на катер, который ежедневно совершает две поездки к водопаду. Но на утреннюю, начинающуюся в девять часов, мы уже опоздали. До второй же, намеченной на полдень, времени оставалось порядочно, и мы отправились искать Ф. Катете. Проводники заповедника сообщили мне, что рано утром видели его на берегу озера Альберт, северная часть которого входит в Мерчисон-парк.
Но когда мы приехали на озеро, Катете там уже не было. Воспользовавшись случаем, я, нарушая все правила пребывания в заповеднике, вышел из машины и по зыбкой трясине, заросшей осокой, пробрался к воде. Именно здесь, на территории Мерчисон-парка, в озеро Альберт впадает Виктория-Нил. Впадает лишь для того, чтобы сразу же вытечь из озера, но уже под названием Альберт-Нил. Крайняя западная точка парка — мыс Пакуба, где мы стояли, как раз и образован этими двумя звеньями великой реки Нил. Здесь отчетливо видно, как мутно-зеленый Виктория-Нил, сливаясь с более чистой, отстоявшейся, голубой водой озера, превращается в Альберт-Нил и начинает свой долгий путь на север.
В два часа дня мы уже были на борту катера, направлявшегося вверх по реке. Перед нами, словно на фантастическом гигантском экране, проплывали нильские берега, поросшие пальмами, колбасными деревьями, сейбами и тамариндами, под которыми лежали, паслись, пили воду сотни слонов и буйволов. Их привлекает сюда река. Четыреста тысяч гектаров Мерчисонского заповедника — это кусок сухой безводной саванны, и на водопой все звери тянутся к Нилу или к озеру Альберт.
То на берегу, то на намытых посреди реки отмелях виднелись неподвижные семейства бегемотов и, что самое интересное, крокодилов. Очень распространенное в популярных изданиях утверждение, что африканские водоемы «кишат крокодилами», почерпнуто из работ Ливингстона и Спика и не делает поправок на прошедшие сто лет. За это время в Европе несколько раз вспоминали о том, что крокодил имеет отличную кожу, и сотни охотников бросались в топи африканских водоемов, чтобы за немалую мзду обеспечить модниц туфлями и сумочками. Но решающим в судьбе крокодилов оказалось то, что человеку они просто противны. И африканцы, и европейцы, увидав крокодила, всегда стараются убить его.
Вот почему крокодилы исчезли из многих африканских водоемов. В списках обитателей большинства африканских заповедников эти животные уже почти не фигурируют. Их трудно увидеть даже на озере Виктория, к лесистым берегам которого, опасаясь обилия этих гигантских рептилий, боялись приблизиться первые колонисты. Их также стало мало на Танганьике и Бангвеулу. И только на озере Рудольф да отдаленной Ньясе, особенно вдоль границ с Мозамбиком, мне во множестве попадались эти животные.
Недавно, когда цены на крокодиловую кожу вновь подскочили, в Малави и на Мадагаскаре создали даже крокодильи питомники. Но в естественных условиях «кишащие крокодилами берега» туристы могут увидеть только в угандийском Мерчисон-парке.
Через полтора часа плавания на поверхности реки начинают появляться хлопья белой пены, а прерывистое тарахтение мотора постепенно заглушает ровный рокот падающей воды.
Конечно, Мерчисонский водопад не чета замбийской Виктории, его высота всего лишь сорок метров. Но в этом-то, наверное, и заключается его очарование. К Виктории страшно подойти: ее дикий рев пугает, фантастическая масса бушующей воды, кажется, вот-вот размоет землю, на которой вы стоите, сметет мост, увлечет вниз, в кипящий котел, где с изящной легкостью носятся многотонные глыбы базальтов. На Мерчисоне же все спокойнее и как-то уютнее. Если смотреть на водопад снизу, с реки, его размеры кажутся вполне внушительными. Разлетающиеся во все стороны брызги круглые сутки орошают нависшие над Нилом горы, и кажется, что поток воды низвергается здесь прямо из леса, вечнозеленого, буйного, таинственного.
Матросы катера, давая возможность пассажирам полюбоваться водопадом, несколько минут пытаются удержать суденышко на месте. Но напор нильской воды увлекает его вниз по течению. Катер разворачивается и теперь вдвое быстрее бежит обратно. Нил вскоре успокаивается, разливается на несколько сотен метров вширь и плавно течет еще три десятка километров, пока не вливается в озеро Альберт.
Только под самый вечер, вернувшись в управление парка, я, наконец, разыскал Ф. Катете. Встретились мы как старые знакомые, поскольку раньше не раз встречались в Найроби и Аруше на различных семинарах и конференциях, посвященных туризму и охране природы. Я поинтересовался его мнением о планах строительства электростанции на заповедном водопаде.
— О, Мерчисон — это мое больное место! — воскликнул Ф. Катете. — Построить там ГЭС — значит поставить крест на парке, уничтожить лучшее, что осталось от природы в Уганде.
— Оправдан ли такой пессимизм?
— Уверен, что да. Во-первых, исчезнет водопад. Во-вторых, строительство огромного объекта, которое рассчитано на двадцать лет, повлечет за собой сооружение дорог через парк, взрывные работы, которые распугают животных, потребует привлечения большого числа рабочих и сооружения для них поселка в центре парка, у самого водопада. Из-за этого парк потеряет свою притягательную силу для туристов как уголок Первозданной африканской природы.
— Ну а если рассуждать с точки зрения экономиста? Ведь на Мерчисоне сама природа создала створ для ГЭС, — Подлил я масла в огонь.
— Между Мерчисоном и озером Кьога на Ниле есть другие водопады — Карума-Камдинии и Айого, а между Кьогой и озером Виктория — Бужагали, Налагала, Буйала. Признано, например, что построить ГЭС мощностью 180 тысяч киловатт на Бужагали более просто и дешево, чем внутри заповедника. Потом давайте считать. Уганда — страна туризма, а туристы едут к нам ради парков. Семьдесят процентов иностранцев, посещающих Уганду, устремляются на Мерчисон. В этом году страна получила от них девять миллионов долларов дохода в валюте. К 1974 году эта цифра должна возрасти до пятнадцати миллионов. И если эти доходы умножить на многие годы, которые Мерчисон, конечно, будет привлекать любителей природы, то получится сумма, которая с лихвой окупит строительство ГЭС в другом месте. Если же исчезнет Мерчисон, исчезнут и семьдесят процентов этих доходов. Вот вам и экономика. Спасти для потомков Мерчисон, этот подлинный Вавилон животных, — наша общая задача.
Уезжать из Мерчисона прежним путем не хотелось. Я решил вернуться в Кению северной дорогой, через страну племени карамоджо. Ибрагим было запротестовал, ссылаясь на то, что там нет воды и не совсем безопасно. Но это еще больше распалило мое любопытство.
В Китгуме — последнем крупном селении у границ Карамоджоленда — я зашел в полицию за разрешением на проезд через этот район.
— Можете ехать, — почти безразлично ответил мне изнемогавший от жары комиссар полиции. — Только запаситесь всем, что нужно: там вам никто не поможет. И еще учтите, что закон на эти территории фактически не распространяется. Раз в десять дней полицейский джип объезжает границы, в остальное же время…
Дорога была довольно сносной. Вскоре мы проехали поселок Мади Опей, состоящий из двух лавочек сомалийцев и десятка хижин, а затем с удивлением увидели у обочины дороги табличку, написанную арабской вязью.
— Лопади, — «обрадовал» меня Ибрагим. Мы поняли, что слишком далеко заехали на север. Пришлось возвращаться и сворачивать на первую попавшуюся верблюжью тропу, ведущую на восток.
Поскольку я был счастливым обладателем «Волги», бездорожье меня не особенно пугало. Впереди была глинистая равнина, покрытая невысокими колючими акациями саванна, которая в сухую погоду никогда не была препятствием для «Волги». К тому же на востоке, там, где начинались горы Нангейя, должна была вскоре появиться и дорога, ведущая в страну карамоджо.
Солнце палило немилосердно. Все живое, если не считать двух гиен, с непонятным упорством все время трусивших за нашей машиной, куда-то попряталось. К сиденьям машин нельзя было притронуться: они пышали жаром, и малейшее перемещение по ним было чревато неприятностями. Вода в радиаторе почти кипела. Однако останавливаться было бесполезно: неподвижная машина раскалялась бы еще больше.
Как ни странно, но кое-где среди этой выжженной равнины попадались топкие лужицы. Грунтовые воды залегают здесь так близко от поверхности, что даже все иссушающее солнце не может с ними справиться. Судя по многочисленным следам животных вокруг луж, ночью возле них бывало оживленно. Несколько раз наша «Волга» сползала по отвесным берегам каких-то речушек, буксовала в толстом слое песка и бойко поднималась на противоположные берега.
На дне одной из рек в песке копались две женщины, выискивавшие раковины каури. Завидев нас, они вскрикнули и, смеясь, побежали к кустам. Высокие, стройные, с осиными талиями. По многочисленным рубцам на их спинах, повторяющим линию позвоночника, я понял, что они из племени каква. Корявые деревья, росшие вдоль реки, давали хоть какую-то тень, и я, в надежде, что женщины вернутся, решил подождать их, а кстати, и дать немного остыть мотору.
Поделиться книгой: