Помоги проекту - поделись книгой:
Внешне безобидный ритуал. Но именно он и заложил неравноправные отношения, расколовшие все общество дореволюционной Бурунди на два класса. Сколько бы лет ни ухаживал за арендованными иньямбо крестьянин, ни скот, ни приплод не делались его собственностью. Аренда, как правило, была пожизненной. Животные старели, переставали приносить молоко, но крестьянин не имел права их забить и был обязан по-прежнему отрабатывать за них в хозяйстве шебуйе, смотреть за его личным скотом, отдавать в его закрома часть урожая со своего поля. Если крестьянин нарушал освященные веками условия убугабире, хозяин имел право отобрать у него весь скот, обречь всю семью на голод. Все это привязывало формально свободного умугарагу к феодалу, давало шебуйе возможность облагать крестьян новыми повинностями, выжимать из бедняков последние соки. Шебуйе знал: деться арендатору некуда.
Только в 1954–1955 годах древняя система «держания скота» была упразднена. Вместе с ней постепенно забылись, были заменены новыми архаические формы ухода за скотом, обряды и ритуалы тутси, порожденные убугабире.
И вот теперь вдруг за Ругомбо я увидел небольшой крааль, огражденный тростниковым забором, посреди него огонь, который тушат лишь в случае смерти владельца стада. В краале, так же как и на пастбищах, за скотом могут ухаживать лишь мужчины. Женщинам не разрешается подходить к коровам. Мужчина-воин способен лучше защитить скот и от диких животных, и от набегов врагов-феодалов. А поскольку скот зачастую остается на пастбищах и на ночь, то пастух, естественно, становится и дояром. Так порожденное практикой правило превратилось в освященное веками «табу», запрещающее женщинам доить скот.
Молоко для тутси все равно что хлеб для русского крестьянина. К молоку относятся с каким-то почтительным благоговением. Доят животных здесь не между делом, а основательно,
Здесь мада, пожилые дояры-виртуозы, сидя на крохотных скамеечках, «берут», как говорят тутси, у коров молоко. Главный помощник дояра — молодой бычок, которого подводят поочередно к каждой из ожидающих дойки коров. Его задача — дочиста облизать шершавым языком соски и добыть первые капли молока. Как только оно появляется, теленка уводят, а мада начинает свое священнодействие. Главное теперь не допустить, чтобы у молока пропала пена, чтобы она сохранилась до тех пор, пока еще теплый напиток попадет к женщинам. Такой способ «долгой пены» называют «епфура». Он доступен лишь опытным, наиболее уважаемым мада. Но «малую пену» обязан уметь получать любой мужчина-тутси. В противном случае «он доит, как женщина», и поэтому ему могут вообще запретить ухаживать за иньямбо.
Когда молоко кончается, мада встает, моет руки из рога, который подносит ему юноша, и направляется к следующему животному. Подоенную же корову подводят к костру, окуривают травами, запах которых будет отгонять на поле слепней, смазывают соски сажей, чей горький вкус не позволит телятам полакомиться молоком, и только после этого выпускают на пастбища. А глиняные крынки, где еще вздувается и лопается молочная пена, относят женщинам. В их обязанности входит приготовление «безахи» — молочных продуктов. Там тоже свои законы, свои порядки. Девушек, например, не допускают в хижину, где почтенные бабки делают безахи. Обычно некоторые из них толпятся у входа, наблюдая за действиями женщин, слушают их рассказы, набираются уму-разуму.
Другие, устроившись в тени дерева, сооружают друг другу замысловатые прически. Считается наиболее красивым, когда спереди волосы у девушек выбриты, а сзади выпрямлены и взбиты. От этого лбы у всех женщин становятся не меньше, чем у Сократа, а к их и без того немалому росту прибавляются еще несколько сантиметров прически.
«Клиенты» и «парикмахеры» меняются ролями, поочередно усаживаясь на ящик, из-под которого синей струйкой выбивается дымок, выполняющий роль своеобразных духов.
Под ящик кладут тлеющие ветки дерева эбебайе, которое растет по склонам Вирунги и Рувензори. Дым тлеющих веток эбебайе придает коже и одежде приятный, немного напоминающий коричный, аромат.
Но «настоящими тутси» людей, живущих вблизи Ругомбо, и, правда, назвать поспешил, поскольку они нарушили одну из главных заповедей своих гордых предков: начали заниматься земледелием. Прямо за краалем зеленело 200–300 кофейных деревцев — еще молодых, не переросших своих хозяев.
Скотовод, приобщившийся к земледелию, и земледелец, который завел в своем хозяйстве пару коров, — но нашим понятиям, явление обычное. Но для сегодняшней Африки это — новость, причем имеющая огромнейшее экономическое значение. В Бурунди, где скотовод-тутси соседствует с земледельцем-хуту и где из-за особенностей исторического развития страны грани между ними не тик резки, как в других государствах, этот процесс, пожалуй, вырисовывается ярче и отчетливее, чем в других тетях Восточной Африки.
Веками скотоводство и земледелие у большинства народов Африки были разобщены сложной системой но только экономических перегородок, но и племенных предрассудков. Мы уже видели, к чему привело это в Руанде и Бурунди. Но даже в других странах, где скотоводческие племена не создали своих государств, они свысока смотрят на работягу-земледельца. Кочевые кушитские племена Северной Кении презрительно называют оседлых крестьян-банту землеройками. В Танзании у гордых и свободолюбивых масаев, охотников и непревзойденных скотоводов, существует выражение: «Податься в джагга». Так говорят о самых бедных, лишившихся своего стада масаях, которые, отчаявшись, взялись выращивать кофе и сизаль подобно соседнему племени джагга.
Карамоджо в Уганде не знают вкуса овощей и фруктов, а для многих земледельцев-банту молоко и мясо — непозволительная роскошь. Скотоводы, правда, остаются в выигрыше: употребляя в пищу молоко, кровь и мясо, они обеспечивают себя необходимым числом калорий. Земледельцы же, которые не видят на своем столе ничего, кроме бананов и корнеплодов, довольствуются двумя тысячами калорий в день, тогда как, например, рацион европейца содержит три тысячи калорий.
Землепашец-банту и сегодня подобен российскому безлошадному крестьянину дореволюционного времени. Не имея тягла, он по сей день не может поменять мотыгу на плуг. А самое большее, что может обработать в год первобытной мотыгой африканская семья, в которой четыре-пять трудоспособных членов, а остальные — старики и дети, — это 2,5 гектара. Слишком тяжело отвоевать у саванны землю, слишком тяжело отстоять потом поле от настойчиво лезущих из земли сорняков, уберечь ее от беспощадных лучей солнца, размывающих землю ливней, испепеляющей засухи, саранчи и других вредителей. 2,5 гектара, обрабатываемые отсталыми методами, не могут без помощи животноводства прокормить крестьянскую семью. Версия о том, что в Африке главной причиной высокой смертности населения являются проказа, трипаносомоз, оспа и другие заболевания с экзотическими названиями, — неправда, рожденная фантазией людей, не желающих считаться со статистикой. В Африке люди гибнут от недоедания. Те болезни, которые в развитых странах излечиваются пилюлями буквально за два-три дня, здесь уносят сотни тысяч жизней, потому что развиваются в организме, истощенном белковой недостаточностью.
Европейцу, привыкшему к трактору и комбайну, вытеснение мотыги плугом кажется делом легким. В Африке же, где внедрение плуга стало центральной проблемой технического перевооружения сельского хозяйства, этот процесс оказался мучительно сложным. Почти везде он тормозится нехваткой скота. Но в Бурунди, где крестьянский двор с коровой не редкость, замена мотыги плугом может произойти куда быстрее, чем в соседних государствах.
Конечно, скот в Бурунди есть еще не в каждой семье и, пожалуй, не на каждом холме. Но чтобы вспахать поле, всегда можно нанять кого-либо из соседей, имеющих быка и плуг. В таком случае рождается очень интересная форма социальных отношений: более богатый крестьянин — владелец скота — обрабатывает поле бедняка. Но он выступает здесь уже не как батрак, а как предприниматель, сдающий на прокат «технику».
Незадолго до приезда в Бужумбуру я разговаривал в Дар-эс-Саламе с французским ученым Рене Дюмоном, крупным знатоком аграрных проблем современной Африки, автором нашумевшей во всем мире книги «Черная Африка плохо начинает».
— Использование в Тропической Африке плуга тоже проблема, — сказал он мне. — По-моему, допускать, что здешние крестьяне, тысячелетиями обрабатывающие землю мотыгой, были не способны изобрести плуг, — значит быть расистом. Крестьянин не мог не изобрести плуг. В Древнем Египте его применяли уже три тысячи лет тому назад, и он, как и многие культурные растения, должен был попасть с Нила в Тропическую Африку. В металле здесь тоже никогда не было недостатка. Почему же в Тропической Африке нет плуга? Дело в том, что это орудие в простейшей своей форме не соответствует местным условиям.
— Но ведь вы, профессор, не будете защищать теорию о том, что африканские почвы не пригодны для обработки орудиями, более сложными, чем мотыга? — спросил я.
— Я бы сказал так: они пригодны для обработки или мотыгой, или орудиями более сложными, чем простейший плуг. Потому что простейший плуг зачастую губит плодородие африканской земли. В Западной Африке, особенно в Береге Слоновой Кости, где прослойка зажиточных африканских крестьян, имеющих плуг, появилась гораздо раньше, чем в восточной части континента, результат применения этого орудия оказался самым неожиданным: плодородные почвы превратились в бэд-лэнд, началась устрашающая эрозия. То же повторяется в Руанде и Бурунди, холмы которых начали разрушаться оврагами. Эрозию можно предотвратить, если наряду с плужной обработкой внедрять правильный севооборот, проводить лесонасаждения. Можно справиться и с другой проблемой, вызванной тем, что почвенная микрофлора в Африке селится лишь в самом верхнем горизонте. Там, где используют плуг, не переворачивающий пласта, а еще лучше дисковую борону, мотыга явно проигрывает. Но главное, чтобы приспособленный к африканским условиям плуг, не говоря уже о бороне и тракторе, появился в Африке именно тогда, когда начнется отмирание подсечно-огневой системы. Огонь разрушает почву, убивает микрофлору, губит водозащитные леса, приносит много бед, о которых, быть может, современной науке еще даже не известно.
Саванна горит… Кто из ездивших по глубинной Африке не видел этого завораживающего и одновременно жуткого зрелища, когда огонь охватывает все вокруг, раскаляет и без того горячий воздух, гудит на ветру и потрескивает, поглощая мириады травинок.
Возвращаясь из Ругомбо в Бужумбуру кружным путем, через Нгози, я увидел впереди зловещую черную тучу. Дождь в Бурунди, не знающей асфальтированных дорог, не сулил ничего хорошего, и я прибавил газу, надеясь проскочить до того, как потоки воды превратят грунт в месиво грязи.
Но шустрые мангусты, сначала поодиночке, а потом целыми стайками бежавшие навстречу автомашине, подсказали, что спешить мне некуда. Звери спасались не от дождя, а от пожара. Облако было не дождевой тучей, а пеленой черного дыма, висящего над пепелищем. Кудахчущие выводки цесарок, несколько оголтело мечущихся зайцев, какая-то мышеподобная мелочь — все, кто обычно прячутся в густой траве, выскочили сейчас на открытую дорогу и ошалело неслись в одном направлении, даже не сворачивая при встрече с машиной. Птицам и мошкаре дорога была не нужна: они летели прямо над саванной, лишь иногда садясь передохнуть на кусты или деревья. Я не разворачивал машину назад только потому, что совсем недавно проехал заболоченную зеленую низину, куда огонь забраться не мог. В крайнем случае, если бы пожар начал меня настигать, всегда можно было ретироваться в этот влажный оазис.
Чтобы ветер не разнес пепла и его поскорее прибил к земле дождь, африканцы поджигают саванну в самые последние дни сухого сезона, когда все вокруг обезвожено и иссушено до предела. Поэтому волны огня несутся над землей с удивительной быстротой. Черная туча приблизилась гораздо раньше, чем я того ожидал. Горьковатый дым, пропитанный запахом раскаленных трав, заволок все вокруг густым серым покрывалом, которое лишь кое-где разрывалось яркими вспышками огня. На границе дыма и света остались лишь тихоходы — черепахи и змеи, которым так и не суждено было спастись, и самые ловкие и быстрые — ласточки и золотистые жаворонки, то почти стелющиеся по земле, то вдруг смело пикирующие в огонь за изжаренными букашками.
Неожиданно из самого пекла важно вышла птица-секретарь, очевидно уверенная в том, что сильные голенастые ноги в последний момент всегда унесут ее от опасности. Птица мотала головой, а вместе с ней болтался и конец еще не проглоченной змеи, торчавшей из клюва. Потом змеиный зеленый хвост исчез, и секретарь, наклонив голову, начал выискивать среди улепетывающих пресмыкающихся жертву повкуснее. Иногда языки пламени почти лизали всклоченные бело-серые крылья, но всякий раз птица увертывалась и принималась злобно шипеть на огонь.
Становилось все жарче, и было страшно смотреть на извивающиеся желто-алые языки, которые, словно вырвавшись из пасти взбесившегося сказочного чудовища, набрасывались на густую стену травы. То там, то здесь факелами краснели раскаленные стволы редких деревьев. Огненные струйки уже забежали за машину. Пора было отступать в низину.
Когда выпущенная человеком огненная стихия пронеслась дальше, саванну нельзя было узнать. Черное пепелище, среди которого кое-где возвышались обугленные баобабы, напоминало мне запомнившиеся с детства картины войны, разрухи, горя.
Но африканцами пожар воспринимается по-иному. Крестьянин в Африке считает огонь своим главным помощником. Пламя за один день расчищает поле, удобряет золой почву. Пожарище в Африке — это предвестник начала полевых работ, будущего урожая. Я ехал по пепелищу, а навстречу мне неслась радостная песня. Это пели разбредшиеся по саванне мужчины, собиравшие испекшиеся яйца и вкусных черепах, под обуглившимися панцирями которых было готово отличное жаркое.
Но эта песня — радость людей, которые привыкли к щедрости природы и не знают о том, что у этой щедрости есть предел. Сотни, а может быть, и тысячи лет земледельцы в Бурунди выжигают растительность, чтобы расчистить и удобрить землю, а скотоводы — чтобы их пастбища после дождей зазеленели более густой свежей травой. Но, уничтожая сухостой, пожар не щадит и молодые деревья и кустарники. За долгие годы огонь превратился в своеобразный элемент экологии, изменил саму природу саванны. Выжили и растут здесь лишь растения-фениксы: деревья с корой и плотной древесиной, не поддающимися мимолетному огню, и кустарники-скороспелки, на которых семена созревают еще до наступления первых дождей и первых пожаров.
Но разве обуздаешь разбушевавшийся огонь? Он выжигает в саванне куда больше земли, чем может обработать одна деревня. Из саванны пламя перебрасывается на леса и лесопарки. Там же, где пожар щадит лес, его нередко губит топор крестьянина. В районах, где травянистый покров не густ и полученной на месте золы не хватает, крестьяне валят лес на стороне, перетаскивают разрубленные стволы на поле и сжигают их. Редчайшие породы деревьев — эбен и сапелли — превращаются в золу, которая всего лишь два-три года будет удобрять поля проса или кукурузы.
Но если опустошенная огнем саванна через несколько лет, когда человек забросит переставшее плодоносить поле, вновь восстанавливается в своем прежнем виде, то лес умирает навсегда. Экваториальные леса появились в Восточной Африке, когда климат здесь был гораздо влажнее, теперь же они не могут возобновляться в своем первозданном виде.
На густонаселенной, издревле возделанной земле Бурунди экваториальных лесов почти не осталось. На смену влаголюбивым деревьям
Все это отнюдь не специфические проблемы Бурунди. Они актуальны для всей Тропической Африки. Становится ясным, что подсечно-огневая система ведет к непроизводительному разбазариванию естественных ресурсов и что расплачиваться за это в очень недалеком будущем придется дорогой ценой.
В Бурунди дело еще осложняется тем, что страна перенаселена. По плотности населения она стоит на втором месте в Африке, а по площади числится одной из самых маленьких на этом континенте. Отвоеванное у саванны или леса поле, где не применяется ни севооборотов, ни удобрений, дает урожай лишь три года. Чтобы эта земля восстановила плодородие, она должна пробыть в залежи пятнадцать лет. Таким образом, регулярно, через три года каждый бурундийский крестьянин должен вновь выжигать саванну, осваивать новые 2,5 гектара. Нетрудно подсчитать, что при подобной системе земледелия каждой семье нужен земельный резерв минимум в пятнадцать гектаров. Если же потребуется увеличить экспорт продукции и в связи с этим расширить обрабатываемые площади, то сразу же возникнет вопрос: где эти площади взять? Экстенсивная и крайне непродуктивная подсечно-огневая система родилась в малонаселенных странах, обладавших огромным свободным земельным фондом. Для перенаселенной Бурунди переложное земледелие делается все более и более непригодным.
Хотя поездки по глубинным районам и встречи с людьми — лучший способ познания страны, каждое сафари, естественно, вызывает и очень много вопросов.
Я напечатал свои вопросы на меловой бумаге и попросил своих коллег, бурундийских журналистов, передать их президенту республики. Однако глава государства чувствовал себя еще не вполне здоровым, был занят встречами с делегациями и послами и поэтому до моего отъезда из Бурунди не смог принять меня и дать интервью.
Но когда я вернулся в Найроби, там меня уже ожидал пакет, оклеенный золотистыми бурундийскими марками, на которых одетые в леопардовые шкуры тутси отплясывали свой головокружительный танец. В пакет была вложена газета «Юнитэ э Революсьон». В ней я нашел занимавшее почти целые две страницы «Интервью полковника М. Мичомберо, президента Республики Бурунди, специальному корреспонденту ТАСС месье С. Кулику».
Подробнее всего президент рассказывал о планах Бурунди, о принятом недавно пятилетием плане развития экономики страны. Главное внимание в этом плане уделяется сельскому хозяйству. Государство намерено создать кооперативы, которые будут содействовать тому, чтобы на смену первобытному переложному земледелию пришли современные методы ведения сельского хозяйства. Через кооперативы земледельцы и животноводы Бурунди получат квалифицированный совет, помощь техникой и удобрениями. Конечно, в Бурунди, где люди живут на холмах и как бы разъединены самой природой, объединить крестьян не так-то просто.
Правительство начнет кооперативное строительство на равнине — в долине Рузизи. А потом распространит полученный там опыт по всей стране. Долина Рузизи — это бурундийская целина; со временем она превратится в главный сельскохозяйственный район Бурунди.
В долине прекрасные условия для выращивания хлопчатника: обилие солнца, жаркий климат и близость крупных водоемов, которые могут питать ирригационные каналы, несущие влагу полям хлопчатника. Сейчас хлопчатник занимает в Бурунди около сорока тысяч гектаров, главным образом в долине Рузизи и в округе Моса. Но вскоре намечено освоить новые земли и увеличить его производство. Вслед за кофе хлопок должен стать главной экспортной культурой Бурунди. Одновременно с освоением «целины Рузизи» будут проведены большие ирригационные работы для того, чтобы обеспечить водой из Танганьики всю страну.
Второй крупный проект, предусмотренный пятилеткой, тоже связан с рекой. Но уже не с Рузизи, а с Рувуву, на которой вблизи Гитеги намечено строительство крупной плотины и гидростанции. Это очень важно для Бурунди, поскольку сейчас большую часть электроэнергии страна получает из-за границы, главным образом из Демократической республики Конго. Находятся, правда, скептики, высказывающие мнение, что лишенной промышленности Бурунди негде будет использовать электроэнергию крупной ГЭС. Но правительство считает, что, когда будет электроэнергия, можно начинать строить заводы и фабрики, например создавать на базе собственного сырья текстильную промышленность. Подобно Руанде Бурунди очень богата оловянными рудами, добыча которых ведется пока в небольших количествах. Есть месторождения золота и вольфрама, бериллия и лития, начата сейсмическая разведка на нефть. Так что электроэнергии будущей ГЭС можно будет найти применение.
Из слов президента явствовало, что республика выбрала некапиталистический путь развития. Этот выбор в первую очередь предполагает прогрессивные методы развития, планирование средств и производственных отношений. Поэтому Бурунди намерена установить самые прочные и самые плодотворные отношения со всеми социалистическими странами…
УГАНДИЙСКИЕ САФАРИ
Направляясь из Кении в Уганду, я решил не поддаваться соблазну ехать по отличному новому шоссе, связывающему эти две восточноафриканские республики, а воспользоваться горной, почти неизвестной дорогой. За кенийским городком Китале, где начинаются глухие районы, куда обычно не пускают иностранцев, наша машина свернула с большака и начала петлять по склонам Элгона.
Мне давно хотелось попасть в этот редко посещаемый уголок Африки. Элгон — древний вулкан, по которому проходит граница между Кенией и Угандой, величественный горный массив, покрытый сизо-черными лесами.
В предвечерние сумерки, когда солнце уже почти зашло, но его мягкий свет еще брезжит откуда-то снизу, в этом влажном крае наступают удивительные минуты. Воздух кажется каким-то плотным, осязаемым. Тени вытягиваются, а затем мгновенно исчезают. На землю опускается полумрак, который смазывает контуры снующих по дороге велосипедистов, скользящих по обочине женщин с ношами на головах и, что самое опасное, местных гуляк, уже успевших приложиться к банановому пиву — помбе. Включать в эту пору автомобильные фары — пустое дело. Самый сильный свет устремляется на несколько метров вперед и затем, отражаясь в сером, пропитанном парами воздухе, возвращается обратно, ослепляя водителя. Лучше всего в это время остановить машину и дождаться полной темноты. Но Ибрагим, мой шофер, был другого мнения.
— Апана[6], бвана, — отрицательно покачал он головой. — Надо спешить: ньяти[7], тембо[8],— путая суахили с английским, говорил Ибрагим, пытаясь, видимо, сказать, что ночью, неровен час, здесь можно столкнуться с буйволом или слоном.
— Апана, бвана, — вновь упрямо повторил Ибрагим. — Если до восьми не успеем до Буквы, там закроют пограничный пост и придется возвращаться обратно. Надо ехать.
Довод был убедительный, и я согласился.
Огни Буквы, пограничного поста, состоящего из полицейского отделения, таможни и пяти-шести хижин, показались, когда уже совсем стемнело. Черно-белый пограничный шлагбаум был опущен, и, как я понял, расписываясь в регистрационной книге, он не поднимался целый день: мы были первыми. В отличие от других постов на оживленной границе между Кенией и Угандой, где за день проходят десятки машин и где существует строгий визовой режим, в Букве не утруждают себя формальностями.
— Вообще-то после восьми по нашей дороге ездить не рекомендуется. Но поскольку до этого срока еще десять минут, я не имею права остановить вашу машину, — недовольно пробурчал полицейский, на котором были надеты лишь трусы и белые перчатки. — Во всяком случае я вас предупредил, — добавил он, поднимая шлагбаум.
Не знаю, что скрывалось за окружавшей нас бархатной темнотой. Свет фар выхватывал из нее то край кукурузного поля, кое-где отороченного ощетинившимся сизалем, то парней в европейских костюмах, по двое-трое, с гитарами наперевес, бредущих в соседнюю деревню. Километров через тридцать дорога углубилась в густой лес. А еще через полчаса машина судорожно дернулась и стала. «Петроли», — лаконично объяснил Ибрагим и направился в багажник за бензином.
Когда он вернулся, по кислой мине на его обычно улыбчивом лице я понял, что далеко мы теперь не уедем. Резкий запах бензина объяснил все гораздо красноречивее пространных объяснений Ибрагима. Канистра каким-то образом открылась, и почти весь «петроли» вытек.
Кругом безлюдье — ни огонька костра, ни лая собак. Но в полной тишине я уже через несколько минут улавливаю шёпот. Сначала робкий, вдалеке, потом поближе, и вскоре из темноты показываются трое мальчишек. Я спрашиваю их на суахили, далеко ли до ближайшей деревни, но они в испуге вновь исчезают в темноте. Я повторяю по-английски. «Пять миль, — доносится из кустов, и в красном свете сигнальных огней вновь появляются оборванные фигурки, подталкивающие друг друга: — Там миссия и наша школа».
И так почти везде в Уганде, кроме лишь крайнего севера: остановившись на дороге, вы через несколько минут обязательно обнаружите рядом с собой босоногих мальчишек, услышите оживленный возглас: «Мзунгу!» («Белый!») и вскоре окажетесь в сплошном кольце детворы, готовых оказать вам любую услугу юношей и застенчиво наблюдающих со стороны девушек. Когда с машиной все в порядке, это даже несколько раздражает. В случае же дорожного происшествия наблюдатели оказываются помощниками, их появления ждешь и начинаешь нервничать, не слыша с окрестных холмов или деревьев сзывающих люд слов: «Мзунгу, мзунгу!»
Так случилось и на этот раз. Подоспевшие парни чуть ли не на руках спустили машину до ровного участка дороги и, получив по сигарете, долго рассказывали, сколько поворотов надо сделать до тропинки, ведущей в миссию. Там я надеялся переночевать и достать бензин.
Но электричества в миссии не оказалось, час по местным понятиям был уже поздний, так что, въехав в селение и не найдя там ни единого освещенного окна, я решил не беспокоить святых отцов и остался на ночь в машине. Ибрагим же, заметив, что негоже бване спать не в доме, отправился искать ночлег в темнеющей неподалеку хижине.
Наскоро приготовив постель и поужинав, я выключил фары и остался в темноте. Ветерок, дувший с гор, гнал по небу рваные облака. Иногда они освобождали слегка выщербленную луну, и тогда покрытые лесами пологие склоны гор начинали светиться призрачным, сизо-зеленым цветом. Потом ветер усилился, облака помчались быстрее, и вскоре вдали, над лесом, проявились в тумане два гигантских округлых холма, а за ними проступили очертания новых, громоздящихся друг на друга гор. Создавалось впечатление, будто на гигантской сцене природы происходит смена декораций, будто чья-то невидимая рука поднимает одну кулису за другой. Постепенно контуры гор обозначились резче, хоровод пиков и скал, очищенных ветром от туч, окружил пологие вершины. Элгон, обычно прячущийся в покрывале облаков, этой ночью вдруг сбросил с себя пелену и предстал во всем своем великолепии.
Люди племени покот, которые некогда пасли свои стада на альпийских лугах потухшего вулкана, нарекли эти горы «Ол-Доиньо Элгоон» — «холмы, имеющие форму груди». Их легенда гласит, что покотский клан элькони произошел от одной великой и доброй женщины. Ее звали Мать. У нее было так много детей, что выкормить всех ей было не под силу. Тогда она превратилась в большую гору. «Я не могу прокормить вас своим молоком, — (казала Мать на прощанье своим сыновьям и дочерям. — Ио мои груди превратятся в холмы, на которых будет много хорошей воды и травы для ваших коров. Они-то и дадут вам молоко. Разводите скот на этих холмах, и вы будете счастливы».
Так веками и делали покот, пока в 1883 году англичанин Д. Томсон первым из европейцев не увидел Элгон и не обследовал его предгорья. Если бы Мать элькони оставила своим сыновьям плохое наследство, англичане бы не позарились на него. Но вулканические земли были плодородны, горные леса богаты древесиной и дичью, климат райский. Поэтому европейцы прогнали покот на юг, в засушливую саванну, а предгорья Элгона распахали под плантации.
У старой легенды элькони есть современное продолжение. Редко, очень редко потухший вулкан дрожит, и зловещий рокот доносится из его недр. «Это Мать сердится на вазунгу, — говорят люди покот. — Когда-нибудь она защитит своих детей, и тогда люди элькони будут вновь пить молоко Матери».
Но в эту ночь Элгон мирно спал. Блин луны плыл по небу, а когда тучи закрывали его и становилось темно, появлялось бесчисленное количество светлячков. Они летели откуда-то сверху, с вершин деревьев, словно падающие звезды. Опустившись на землю, светлячки тотчас снова устремлялись вверх, рисуя на бархате темноты мгновенно исчезающие траектории. Иногда они сталкивались друг с другом и гасли…
Проснулся
Начинавшийся день обещал быть пасмурным и дождливым. Где находится вершина Элгона, было трудно догадаться: свинцовые тучи сплошной пеленой покрыли горы. Легким туманом они спускались в долины, скрыв бездонные ущелья, которые угадывались лишь по шуму бурлящей где-то внизу воды.
Машина еле ползла по все время взбирающейся вверх разбитой колее. Чем выше мы поднимались, тем красивее становилось вокруг. Сглаженные холмы предгорий постепенно уступили место островерхим скалам, а широкие долины — глубоким каньонам. Бесконечные ключи и ручьи, бегущие сверху, журча пересекали дорогу и искристыми водопадами устремлялись вниз. Кое-где женщины полоскали в них белье или набирали воду в большие консервные банки, смеялись и толкались, обдавая друг друга студеной водой.
Горы изумрудно-зеленые. Однако если приглядеться, то можно различить, что это не лес, а посадки бананов, деревцев кофе, чайных кустов. Они взбираются вверх по склонам, переваливают вершину и снова бегут вниз. К моему удивлению, предэлгонье было почти все распахано и заселено. Нигде в Африке ни до, ни после я не видал такой «обработанной» горы, как Элгон.
И все же это один из наиболее уединенных уголков Восточной Африки. Английские поселенцы обосновались внизу, на равнине, и поднимаются сюда лишь когда им хочется показать красоты Африки какому-либо приезжему гостю из Лондона. А поскольку такое случается не часто, белый человек здесь редкость. Не удивительно поэтому, что у этой редко посещаемой горы есть тайна. Впервые я узнал о ней не здесь, а в Кении, в одном из наиболее заселенных и освоенных европейцами районов — Нандиленде.
Я возвращался с сахарных плантаций Капсабета в Кисуму и остановился позавтракать в небольшом, ничем не приметном африканском ресторанчике. На поданном официантом меню, состоявшем из куцего перечня сандвичей и фруктовых соков, я прочитал название заведения: «Нанди-бэа бар». «Нанди» — племя, живущее в том районе. Но «бэа»? Основное значение этого английского слова — «медведь». Почему вспомнили об этом животном здесь, в Нандиленде, если, за исключением Атласских гор, в Африке до сих пор не обнаружили ни живого, ни ископаемого медведя? Я задал этот вопрос старику индийцу, владельцу ресторанчика.
— Чем загадочнее название заведения, тем больше и нем посетителей, — накручивая на палец прядь черной бороды, ответил он. — К тому же загадочный медведь здесь многих волнует. Я прожил в Нандиленде шестьдесят восемь лет и все эти годы слышу разговоры об этом звере. Англичане называют его «нанди бэа». Охотники нанди и кипсигис, особенно лет сорок — пятьдесят тому назад, когда в этих местах не было дорог и плантаций, часто рассказывали, что встречали в горных лесах свирепого зверя, который мог иногда ходить на задних лапах и лазал по деревьям.
— Так не обезьяна ли это?
— Я тоже так думал, пока перед началом войны здесь друг за другом не повторились страшные случаи. В районе была сильная эпидемия ящура, и домашний скот погибал сотнями, кругом на дорогах валялись трупы. Потом эпидемия прошла, а из заброшенных деревень все чаще стали приходить известия о том, что ранее очень редкий зверь начал нападать на людей. Очевидно, во время падежа скота, когда было много пищи, медведь расплодился.
Где-то в лесу, у Оньоки, нанди бэа напал на женщину с годовалым ребенком за спиной. Зверь повалил свою жертву, ребенок упал, и на глазах у несчастной матери медведь тут же разорвал его на куски и съел, а остатки унес в чащу.
А еще через некоторое время у реки нашли обглоданный труп старика охотника, а рядом небывало большие следы, не похожие ни на львиные, ни на леопардовые. Так что, конечно, это не обезьяна.
— А сейчас происходят подобные случаи? — поинтересовался я.
— Нет. В последнее время о медведе забыли, хотя нанди и кипсигис, особенно старики и охотники, верят, что в пещерах и в дуплах больших деревьев среди еще не распаханных холмов живет сильный загадочный зверь.
Я просмотрел кое-какие книги, отчеты охотничьих экспедиций, поговорил с проводниками сафари и обнаружил, что к идее существования медведя относились с подозрением, недоверчиво. И все же даже по этим случайным источникам можно было очертить место обитания полуфантастического зверя: Нандиленд, дикие крутые лесистые уступы гор на земле племени покот и предгорья Элгона — Транс-Нзойя в Кении, Себеи и Бунгома — в Уганде.
Позже случай свел меня в Западной Кении, в городе Китале, с Бобом Фостером — одним из самых старых кенийских охотников хантеровской школы, лучшим знатоком Элгона и гор Центральной Кении. Я попытался выведать у него что-нибудь о таинственном животном.
— Я не хочу возвращаться к этой теме, — выслушав меня, с горечью сказал он. — В 20-х годах, когда я был помоложе, этот зверь несколько раз почти что был у меня в руках. Но вы знаете, что такое охотничье счастье? Всякий раз глупый случай мешал мне. А когда я заикался в Найроби о том, что видел зверя, меня подымали на смех, обвиняя в том, что мне мало полутора тысяч убитых слонов, что я ищу дешевой славы.
— Так вы все-таки видели медведя?
— Я не утверждаю, что то был обязательно медведь. Но это большое, больше человека, животное, очень сильное и, бесспорно, еще неизвестное. В 1928 году я охотился близ Элгона, на реке Грик, когда ко мне прибежал человек от вождя племени багвере с известием, что на их землях появился «дубу» — медведь. Я бросил все и поспешил в деревню. Прошлой ночью дубу, чтобы преодолеть изгородь, залез на дерево, спустился с него во двор, разорил птичник, затем перевернул бадью, в которой бродило пиво, сильным ударом лапы разрушил забор и удалился. Багвере — смелые охотники, выходящие со щитом и пангой[9] один на один с леопардом. Услышав шум, они бросились во двор, но, увидев дубу, отступили. Почему-то этот зверь вселяет во всех суеверный страх.
Поделиться книгой: