Помоги проекту - поделись книгой:
Здесь никогда не ударят животное и не обзовут его бранным словом. Пастух у тутси — это не мальчик и не немощный старик, а мужчина в расцвете сил, ведь это самая ответственная и почетная работа. Он не спит в тени, а весь день занят делом: моет иньямбо, до перламутрового блеска натирает их рога песком или отгоняет от них мух.
Стоит ли говорить, что тутси не едят мяса, что в самые голодные времена они не резали своих иньямбо. Сейчас в Руанде около шестисот тысяч коров, однако в год в стране забивают лишь двенадцать — четырнадцать тысяч голов крупного рогатого скота. «Священные стада» тутси превратились в крупную хозяйственную проблему. Чтобы обеспечить страну собственным мясом, надо изменить психологию, уклад жизни целого племени.
Высокорослые пастухи в длинных белых тогах и с длинными палками-инка, пасущие стада длиннорогих коров, сделались как бы частью руандийского ландшафта. Но иногда можно встретить пастуха-тутси в совершенно фантастическом одеянии — во фраке или смокинге, в тоге, но в цилиндре. Видимо, поручив стадо заботам брата, пастух выбрался в Кигали и там в развалах тряпья, сбываемого старьевщиками из Европы, купил наряд по росту, украшавший некогда сухощавого светского сноба.
Предания тутси гласят, что раньше они жили в Египте. И хотя сейчас в Северной Африке нет ни племен, похожих на тутси, ни скота, подобного иньямбо, на рисунках, сохранившихся от времен фараонов, можно увидеть изображения животных с огромными лирообразными рогами и чернокожих пастухов с классическими чертами лица, отнюдь не банту.
Те же предания рассказывают, что много, очень много лет назад в местах, где тутси пасли свои стада, случилось великое несчастье. Реки, которые раньше текли по их землям, повернули вспять или высохли. Дожди прекратились, и равнины, на которых некогда зеленела сочная трава, превратились в пустыню. Иньямбо нечего было есть, и красавицы-коровы начали гибнуть.
И тогда старейшины-тутси решили покинуть пораженные засухой места и идти на юг, искать новые пастбища. Они шли долго, и никто не знает, сколько великанов-воинов, статных женщин и лиророгих иньямбо погибли во время этого перехода. Позади оставались горы и пустыни, населенные враждебными племенами равнины и непроходимые леса. Но тутси упрямо шли, а когда силы совсем оставляли людей, они цеплялись за рога иньямбо, и коровы поддерживали их. Наконец впереди мелькнула гладь большого озера, и пьянящий запах пряных трав с прибрежных лугов заставил людей напрячь силы, прибавить шагу. Здесь была и вода и сочная трава для скота. «А раз будут живы и сыты иньямбо, значит, будут счастливы и тутси», — порешили старейшины. Так тутси обосновались в Руанде. Историки считают, что было это примерно в XV веке.
Богатый край, конечно же, не пустовал, плодородные долины были издавна заселены земледельцами-хуту, а в лесах охотились пигмеи. Но вскоре сильные и воинственные тутси покорили их и создали в самом центре Африки феодальное государство. Правила им династия Умуньигинья, с генеалогическим древом которой может соперничать не всякий европейский двор. По мнению африканского ученого Алексиса Кагамэ, Умуньигинья находились у власти около четырехсот лет.
По складу своего характера тутси — аскеты. Они довольствуются малым, воспитывают в молодежи преданность своим иньямбо и приучают ее к лишениям. Эта «племенная психология» отражалась и в государственной организации средневековой Руанды — государства, где царила железная дисциплина. Эту дисциплину олицетворял мвами — обожествленный еще при жизни король-аскет, не знавший роскоши, проводивший жизнь в войнах, считавшийся владыкой над жизнью и смертью своих подданных, распоряжавшийся землей и скотом. Солдат своей армии мвами воспитывал по-спартански. Все юноши, достигшие определенного возраста, проходили специальную военную подготовку. В этот период будущие воины не должны были видеть женщин, проводили время в тяжелых физических упражнениях, узнавали, что такое голод. Так же воспитывались и пастухи, которым в будущем доверяли уход за армейским скотом. Руандийская армия была одной из самых сильных в Межозерье. Не только высокие горы, но и смелость солдат-тутси — причина тому, что Руанда была одним из немногих районов во всей Африке, не затронутых работорговлей.
Однако ко времени появления здесь европейцев феодальную Руанду раздирали противоречия. Правда, аристократия тутси до последнего дня существования монархии не особенно стремилась отдавать свою власть бельгийцам, а руандийские короли систематически выступали с требованиями прекращения «опеки» над страной и предоставления ей независимости.
История «королей-бунтарей» — отличная тема для детективного фильма. Выступавший против ограничения своей власти мвами Юхи Мусинга, правивший в 30-х годах, был приглашен бельгийцами в Конго и там скончался при подозрительных обстоятельствах. Чтобы отстранить от власти его преемника Шарля Мутара III Рудахигва, бельгийцы решили даже не разоряться на транспортные расходы. Мвами пригласили в Бельгию, но перед отъездом врач-бельгиец вместо прививки желтой лихорадки сделал королю инъекцию, после которой он скончался через несколько часов…
Агония бельгийского колониализма в Руанде была страшной и кровавой. Классовые противоречия между тутси и хуту были направлены бельгийцами в русло межплеменной вражды. Дважды, в 1959 и 1963 году, им удавалось спровоцировать в стране вспышки племенной резни. Дважды беженцы-тутси пересекали границу Руанды и, спасаясь от террора, бежали в Бурунди, Уганду, Конго. В этой резне гибли не только феодалы, уничтожались не только дворы знати. Национальная трагедия, спровоцированная колонизаторами, ударила в первую очередь по скотоводам-беднякам. Настроенные против феодалов, они могли стать союзниками угнетенных масс хуту в их борьбе. Именно их союза и боялись бельгийцы.
Сегодня в Руанде спокойно. Межплеменные столкновения сделались достоянием истории, конституция республики провозгласила равенство населяющих ее народностей. После создания независимой Руандийской Республики традиционное классовое деление руандийского общества на тутси и хуту постепенно себя изживает. На вопрос о национальной принадлежности образованные африканцы теперь, как правило, отвечают: «руандиец» или «баньяруанда», хотя рост и черты лица собеседника лучше всяких слов говорят о происхождении его предков.
БУРУНДИЙСКИЕ САФАРИ
Гитега — небольшой городишко с пятитысячным населением, но огромным базаром. Прямо у шоссе, ведущего в город, стоит новый дворец, в котором, правда, свергнутым мвами почти не удалось пожить. Здание модернистское, но с чертами местной архитектуры: стрельчатые арки окружающей дворец галереи напоминают дверные отверстия африканских хижин, внутренний же свод — копия островерхих крыш конусообразных построек тутси.
А на полпути из Гитеги в Бужумбуру, современную столицу Бурунди, в деревне Мурамвья находится старый дворец, выстроенный в традиционном африканском стиле. Это большая просторная хижина из золотистой соломы, внутри перегороженная циновками. На полу сплетенные из папируса коврики, на которых разрешалось сидеть приближенным мвами, несколько деревянных лежаков и плетеных сундуков. Никакой роскоши, никакого напоминания о величии власти. Но двери во дворец низкие, гораздо ниже, чем у окружающих хижин: хочешь не хочешь, но, входя в обитель владыки, согнешься перед ним в три погибели.
Сейчас за этими дворцами, свидетелями истории Бурунди, далекой и всего лишь вчерашней, присматривает Дамьен Хабомимана, куратор Национального музея в Гитеге, знаток истории своей страны.
— Вы, конечно, уже побывали на нашем рынке? — обращается он ко мне. — Это самый большой во всей Восточной Африке рынок гончарных изделий. Огромные кувшины, которые умеют делать только в наших краях, расходятся из Гитеги по всем соседним странам. В былые времена гончарное ремесло считалось презренным занятием и было уделом лишь низших сословий хуту. Их прекрасными изделиями украшали свои жилища даже короли. Керамику здесь делают испокон веков. В долине реки Ниамбия найдены, например, остатки очень древних очагов, а рядом — осколки кувшинов, отделанных красивым орнаментом.
— Трудно сказать, когда в Бурунди появилось первое государство, поскольку о прошлом этой страны можно судить только по рассказам кариенд. Кариенды издревле жили при королевском дворце и обладали не только высшей религиозной властью, которой подчинялся сам мвами, но были и хранителями «священного барабана», знатоками прошлого страны и обычаев ее народа. Из поколения в поколение передают кариенды легенду о том, что первым мвами Бурунди стал отважный охотник Нтаре. До него страной правил лев, живший в пещере, в лесу Ньямиганго. Люди изнемогали под его властью. И тогда храбрый Нтаре, вооружившись топором, проник в пещеру и убил льва-тирана. После этого старейшины провозгласили Нтаре королем. Своего расцвета королевство Бурунди достигло при его внуке, Нтаре II, правившем в 1825–1852 годах. Нтаре II объединил враждовавшие соседние княжества и создал сильное государство, успешно отражавшее нападение могущественных в то время правителей Руанды.
— После того как вы побывали в Руанде, может показаться, что, кроме этой легенды, в нашей истории нет ничего специфического, отличного от руандийского прошлого, — продолжает Хабомимана. — Действительно, бурундийские мвами, так же как и в Руанде, были тутси, а на вершине сословной лестницы стояли скотоводы. Однако королевская власть здесь никогда не была так сильна, а кастовые различия — столь ярко выражены, как в Руанде. Кариенды утверждают, что задолго до прихода в эту страну высокорослых скотоводов в Бурунди существовали «княжества хуту». Браки между тутси и хуту были обычным делом, так что и в жилах членов королевской семьи текла струйка крови земледельцев. Противоречия между тутси и хуту были в Бурунди менее острыми, чем между правящей аристократией — баганва — и всей остальной народной массой.
Баганва были кастой дворян. Принцы крови и дети крупных феодалов, они пользовались привилегиями при получении должностей при дворе и на государственной службе, многие из них входили в «тайный совет», с которым консультировался король при решении важных дел и который в какой-то степени даже ограничивал его власть.
За королевским дворцом в Гитеге Д. Хабомимана показал мне каменное сооружение, в котором заседали баганва. Проникавшие туда посторонние из простого люда тяжело карались.
Последний мвами Бурунди — Мвамбутсу IV — взошел на престол в 1915 году, когда ему было всего лишь тринадцать лет, и правил до 1966 года. Это был гибкий и ловкий политик, который умел ладить со всеми. Хотя он и считался «первым среди баганва», Мвамбутсу заявлял, что стоит выше сословных интересов. Он провел ряд реформ, ограничивших привилегии баганва, и умело заигрывал с народом.
В этом, наверное, одна из причин того, что монархия в Бурунди не пала одновременно
Под конец своего многолетнего правления Мвамбутсу IV пристрастился к делам, весьма далеким от государственных. Из короля Бурунди он превратился в «короля рок-энд-ролла», завсегдатая игорных домов и знатока джаз-оркестров. В одном из лозаннских ночных клубов мвами пленила полногрудая Жози Белькур, выступавшая в стриптизе. Сначала Мвамбутсу сделал тридцатидвухлетнюю блондинку своей секретаршей, а затем привез в Бужумбуру, выстроил ей прекрасный особняк с бассейном и окружил роскошью и комфортом.
Аристократы-баганва были шокированы, народ роптал. Не понравилось в провинциальной Бужумбуре и самой Жози. Некоронованной королевой африканского государства оказалось быть куда менее интересно, чем королевой стриптиза. Как только секретарша уговорила короля снова поехать в Швейцарию, баганва воспользовались их отсутствием и привели к власти девятнадцатилетнего сына легкомысленного мвами принца Шарля Ндизейе.
Но смена правителей не дала результатов. Экономика страны топталась на месте, правящая верхушка продолжала свои интриги, народ нищенствовал. Всем было ясно, что архаическая форма правления, основанная на привилегированном положении баганва, изжила себя. Поэтому, когда 28 ноября 1966 года группа прогрессивно настроенных офицеров взяла власть в свои руки, никто не выступил в защиту монархии. Республика родилась в Бурунди без единого выстрела, без капли крови.
Я приехал в Бужумбуру ровно через год после революции. В Бурунди тогда еще не было собственного корреспондента ТАСС, и мне было поручено освещать торжества по поводу первой годовщины республики. Улицы Бужумбуры пестрели антиимпериалистическими лозунгами, из рупоров громкоговорителей неслись призывы покончить с отсталостью и невежеством.
Но празднества в честь годовщины республики начались с торжественной мессы в церкви. Архиепископ Бужумбуры, прелаты в ярких сутанах, римский нунций в малиновом одеянии, стоя на широкой лестнице кафедрального собора, сдержанной улыбкой приветствовали лидеров молодой Африки. Республика избрала свой путь в будущее, но еще не смогла освободиться от традиций прошлого…
Служба окончилась, гости и руководители страны, дипломаты и знатные горожане направились на соседнюю площадь Революции, где должен был выступать президент республики полковник Мишель Мичомберо. Его появления ждали с нетерпением, поскольку вот уже полгода никто, кроме членов правительства и послов, не видел Мичомберо. Президент сам водит машину и как-то ночью, возвращаясь с аэродрома, потерпел аварию. Врачи опасались за его жизнь, но организм двадцатисемилетнего президента-солдата оказался сильным. Мичомберо не только выжил, но даже на время не отстранялся от руководства страной. Однако обе ноги были сломаны, после шести месяцев болезни надо было заново учиться ходить.
Президент шел медленно, опираясь на костыли, и по всему было видно, что ему, кадровому военному и главе государства, неудобно идти вот так мимо вытянувшихся по струнке солдат почетного караула, бравых офицеров и послов. И народ понимал это. Минут пять шел президент по красной дорожке, проложенной от его машины к трибуне, и все это время над площадью неслось: «Вива Мишель!», «Вива республика!», «Вива прогресс!»
Потом все стихло. Адъютант раскрыл текст речи, и президент начал говорить. Был полдень, на открытой площади, пышащей раскаленным асфальтом, было нестерпимо жарко. По щекам солдат и музыкантов, одетых в праздничную, обильно украшенную мехом леопардов и обезьян форму, катил пот. Несколько человек из публики упали: солнечный удар. Адъютант раскрыл над головой президента черный зонт. Было видно, как тот устал и как дрожат руки, сжимающие костыли.
Но Мичомберо говорил. Говорил 45 минут.
— Я не люблю обещать. Поэтому я не собираюсь сулить народу золотые горы, а буду говорить лишь о том, что он должен сделать, чтобы эти горы стали явью. Надо знать и помнить, что только дисциплиной и работой мы сможем построить будущее бурундийской нации. Нечего ожидать помощи с неба. Надо строить свою страну самим.
Когда президент окончил свою речь, тишину не нарушили аплодисменты. Над площадью внезапно вырос лес рук, тысяч, десятков тысяч черных мускулистых рук с протянутыми вперед тремя пальцами. Этот жест — символ правящей в стране партии УПРОНА; каждый палец означает в нем часть триединого лозунга. Раньше, в королевстве, он означал: «Бог — король — родина». Теперь, в республике, старый символ звучит по-иному: «Единство — труд — прогресс». Несколько минут безмолвствовала площадь, застыв в клятве верности республике и партии. Торжественное молчание прервал сам президент: «Убумве — ибикорва — амаямберре!» — произнес он на языке кирунди. — «Единство — труд — прогресс!» — эхом отозвалась площадь.
С площади Революции торжества были перенесены на гору Кирири, к памятнику Луи Рвагасоре — основателю партии УПРОНА, зверски убитому в 1961 году пулей, оплаченной бельгийскими колонизаторами. А потом на стадионе Бужумбуры, у подножия Кирири, началась демонстрация. Сначала шли военные, потом рабочие предприятий столицы, учащиеся. По стадиону катились на колясках воспитанники приютов больных полиомиелитом; на всех колясок не хватает, в каждой сидели по два-три человека. Шествие замыкали огромные желтые дорожные машины, первые тракторы и комбайны, грузовики, полные крестьян, приехавших из самых отдаленных уголков страны.
До самого вечера шли под звуки несущегося из репродукторов «Интернационала» граждане молодой республики. Не все приехавшие в столицу и хотевшие пройти по стадиону мимо трибуны с лидерами революции смогли принять в тот день участие в грандиозной манифестации. Поздно вечером по радио передали решение правительства продлить демонстрацию на следующее утро. Власти обращались к предпринимателям с просьбой дать возможность принять участие в ней всем рабочим и служащим.
Шествие кончилось, и стадион превратился в гигантский табор, где устроились на ночь «иногородние». Зажглись костры, вспыхнуло веселое оживление у огромных горшков с пенящимся пивом, и отовсюду понеслись песни, песни, песни…
К полуночи, когда в президентском дворце окончился прием, на стадион приехали королевские барабанщики. Во времена монархии они жили в Гитеге, получали большие деньги и были своеобразной кастой привилегированных дворцовых музыкантов, членами которой стать было не так-то просто. Д. Хабомимана, сам член этого «цеха» музыкантов, рассказывал мне, что при мвами артистов в королевский ансамбль брали лишь из нескольких семей тутси, за чистотой крови которых наблюдали сами кариенды. Хуту туда не принимали; инструменты, на которых играли королевские барабанщики, считались «потомками священного тамтама». Прикасаться к ним могли лишь тутси.
После революции за королевскими барабанщиками осталось их прежнее название. И, я думаю, останется и впредь. Не потому, конечно, что среди барунди сильны монархистские настроения, а по той причине, что в своем искусстве музыканты-тутси, действительно, короли. Африка вообще богата танцорами и тамтамистами. Чувство ритма в крови у всех африканцев. Люди здесь рождаются танцорами, они учатся ходить и танцевать одновременно. Но во всей Африке я не видел ничего более блистательного, эффектного и виртуозного, чем королевские музыканты Бурунди.
Двухметровые красавцы юноши в туниках из пятнистых леопардовых шкур, символизирующих у барунди и баньяруанда войну, становятся у огромных барабанов. В центре — «тамтам мвами», достигающий великанам почти до плеча. По обе стороны от него барабаны симметрично уменьшаются. На флангах, у самых низких тамтамов, стоят десяти-, двенадцатилетние мальчики. В стороне — два жилистых старца в ярко-красных тогах, с прическами, которые поддерживает бисерный обод. Один из них держит ярко раскрашенный щит и длинное копье-жезл. Он — балетмейстер. У другого в руках длинный закрученный рог иньямбо. Это дирижер.
Трубный звук рога — и тамтамы начинают петь. Исполняется танец воинов. У тутси нет принятой почти повсеместно у африканских барабанщиков манеры постепенно наращивать темп. Здесь начинают «без раскачки», в фантастически бурном ритме. Сила удара и быстрота. Быстрота и сила удара. Наконец, музыкант подбрасывает палочки (а они по полтора килограмма весом) в воздух и становится еще и жонглером. Палочки вращаются над его головой, не нарушая ритма, шлепаются на барабан, отскакивают вверх и снова попадают к нему в руки где-то за спиной. Если жонглируют и соседи, они еще успевают обежать вокруг барабанов и поменяться местами.
Это увертюра. Когда пот катится ручьем со всех, быстрота и сила удара достигают предела, мелькания рук уже не видно, и кажется, что вот-вот порвется кожа тамтамов, величественный старец со щитом властно поднимает свой жезл, и барабаны замолкают. Он идет медленной походкой властелина, шлейф его огненной тоги эффектно скользит по зеленой траве. Блики костров играют на мускулистом лице, прищуренные глаза смотрят в темноту, туда, где скрывается враг. Он приглядывается, переступает с ноги на ногу, как бы высматривая кого-то, и вдруг резким броском запускает копье в толпу. Она ахает, но не успевает даже шелохнуться. Дрожащая полоска металла уже воткнулась в землю у чьих-то босых ног.
И снова гремят тамтамы. Исступленный, бешеный, нечеловеческий темп. Глаза музыкантов вылезают из орбит, на лицах вздуваются вены. Долго в таком темпе играть нельзя. То слева, то справа два-три тамтама замолкают, а музыканты, выбежав в центр полукруга, отплясывают у костров замысловатые па. Между ними, словно африканский Мефистофель, скользит старец в развевающихся красных одеждах. Он мечет копье в танцоров, и каждый раз оно падает так близко, что еле удерживаешься, чтобы не вскрикнуть.
Иногда старец ловит в воздухе палочки «тамтама мвами» и извлекает из огромного барабана новую мелодию. Ее повторяет старик с рогом, а затем остальные барабанщики. Образуется какой-то беспрерывный конвейер, круговорот музыкантов и танцоров. Вот тамтамисты выстраиваются друг за другом, и начинается бег вокруг цепочки барабанов. Поравнявшись с инструментом, каждый ловит брошенные соседом палочки, ударяет, не нарушив ритма, по барабану и подбрасывает их для другого.
На трех главных барабанах солируют все по очереди, даже мальчики. Достать до них с земли малыши не могут, поэтому они залезают при этом на спину кому-нибудь из взрослых. Солисты импровизируют, а остальные тут же подхватывают новую мелодию. Люди вокруг зажглись бешеной музыкой, хлопают, пляшут. Посторонних и равнодушных нет. Если мерить на европейский аршин, здесь есть кумиры, солисты и хор, статисты. Нет лишь сценаристов и режиссеров. Их в Африке всегда заменяют врожденное чувство ритма и вдохновение.
Прошли праздники, и Бужумбура превратилась в тихий, разморенный жарой город. Хотя число его жителей приближается к восьмидесяти тысячам, столичного темпа жизни здесь не чувствуется. Единственное, что, пожалуй, отличает Бужумбуру от других восточноафриканских столиц, — обилие уличных торговцев. У входа в гостиницы продают традиционные туристские товары: искусно сплетенные из папирусной соломки корзинки, сувенирные копья и стрелы, глиняные и деревянные статуэтки.
Но если вы пройдете по центру города, то сможете приобрести куда более редкие товары. Старичок-пигмей, одетый в неимоверно большие брюки, долго шел за мной, предлагая огромный, величиной почти с зонт, гриб. Убедившись, что мне он действительно ни к чему, неудачливый бизнесмен разломал его на три куска и сбыл африканкам.
Другой предприниматель, отведя меня в сторону, извлек из-под рубахи листы негашеных марок. Его товарищ торговал «легальным товаром» — своими акварельными картинками, заменяющими почтовые открытки. Картинок было с полсотни, и все разные, нарисованные явно талантливой рукой. Стоили же они меньше, чем брюссельские открытки с целующимися ангелочками.
Можно было еще купить «слоновые бивни», сделанные из рогов иньямбо, написанные маслом аляповатые картины с деревенскими пейзажами, вырезанные из настоящей слоновой кости статуэтки и изделия из керамики. Но чем дальше я удалялся от центра, чем ниже спускалась заросшая травой улочка, тем меньше становилось продавцов, тем чаще попадались навстречу рабочий люд и моряки.
Торговая улица привела меня в порт Бужумбуры, кварталы которого вытянулись вдоль берега озера Танганьика. Здесь же находятся цементный и пивоваренные заводы, верфи, мастерские сельскохозяйственных инструментов и конструкций для строительных фирм. Вся их продукция потребляется внутри страны. А в трюмы судов подъемные краны бужумбурского порта и вереницы грузчиков грузят кофе. Здесь, так же как и в Руанде, в экономике господствует кофе. Бужумбура — это «кофейный порт» Бурунди.
Порт — спасение для Бурунди, поскольку в стране очень скудная сеть шоссе и нет ни одного километра железных дорог. Но Бужумбура стоит на Танганьике и благодаря этому озеру связана дешевым водным путем сразу с тремя странами — Демократической республикой Конго, Танзанией и Замбией. И хотя от портов озера Танганьика бурундийским грузам предстоит длинное путешествие по железным дорогам через добрую половину Африки, жители Бужумбуры шутя называют свою столицу «портом двух океанов». Здесь не испытываешь той оторванности от внешнего мира, какая чувствуется в Кигали.
Ну а звание морского порта Бужумбура действительно заслужила, поскольку озеро Танганьика не в меньшей степени, чем Байкал, можно назвать внутриматериковым морем. У Танганьики свой мировой рекорд: это самое длинное озеро земли, протянувшееся с севера на юг почти на семьсот километров. А по глубине с ним соперничает лишь наш Байкал. В 1922 году академик Л. Берг опубликовал в «Известиях Географического института» очень любопытную статью «Сравнение озер Байкал и Танганьика», в которой сообщил о многих интересных общих закономерностях этих озерных гигантов земного шара. В частности, животный мир Танганьики подобно байкальскому необычайно своеобразен. Среди танганьикских рыб три четверти эндемичны. Так, только здесь можно встретить электрического сома — уникума пресноводной ихтиофауны.
Свои нынешние очертания великое африканское озеро приобрело совсем недавно. В памяти племен баха и вафипа, живущих по его берегам, хранятся легенды и предания, в которых нашли отражение катаклизмы геологически совсем недавних времен. У баха, например, есть легенда о том, как огромный подводный дух сожрал мост через Танганьику и всех людей, которые на нем жили. И сегодня еще старики рассказывают: «Раньше баха владели землей, что была на этом мосту, и собирали дань со всех, кто шел из страны восходящего солнца в страну, где оно заходит. Поэтому баха были сильны и богаты. Но потом вожди прогневали подземного духа, и он отнял у нас мост. Тогда баха стали бедняками».
У вафипа, издревле враждовавших с баха, я слышал как бы продолжение этой легенды. Интересно, как природные явления здесь трактуются с точки зрения племенной психологии. Оказывается, сильные баха, жившие к северу от вафипа, часто совершали набеги на их земли и полоняли женщин. Женщин у вафипа осталось так мало, что племя стало вырождаться. И тогда его вожди решили пойти на последний шаг. Они отобрали самых красивых девушек, посадили их в устланную леопардовыми шкурами лодку, отвезли на середину озера и принесли в жертву подводному духу. А сами начали просить духа помочь справиться с врагом. Дух внял их просьбам. Однажды ночью он начал сильно дышать и раскачивать дно Танганьики. Воды южной части озера хлынули на север и залили земли баха.
В этих двух легендах много правды. Геологи подтверждают, что раньше на месте Танганьики было два озера, два древних бассейна, заполнявших глубокие трещины земли. Между ними существовала естественная горная перемычка — «мост баха». Потом на дне озер начались сильные движения, перемычка опустилась, и воды южного, более высоко расположенного озера хлынули на север, поглотив прибрежные земли. «Мост баха» превратился в огромный порог, который сейчас пересекает дно Танганьики примерно посередине, там, где берет начало река Лукуга.
Еще раньше, до образования озерной впадины Танганьики, Лукуга была огромной рекой, составлявшей единое целое с впадающей в озеро с востока Малагараси — главной водной артерией Бурунди. Собирая воды обширного района в Центральной Африке, Лукуга сбрасывала их в Конго. Но возникновение грабена Танганьики разорвало эту единую реку. В середине прошлого века прервалась связь Танганьики с Конго: примерно в 1846 году в том месте, где река вытекает из озера, образовался огромный завал, вызванный не то землетрясением, не то оползнем. Когда в 1876 году Стэнли побывал на Лукуге, она еще не была связана с Танганьикой: озеро было бессточным. Но уже в 1878 году озерные воды прорвали естественную дамбу и снова начали стекать через Лукугу в Конго. К 1894 году уровень капризного озера вновь упал на двенадцать метров. Изменения глубины и очертаний Танганьики, связанные главным образом с колебаниями количества осадков, отмечались и в последующие годы. Так, после катастрофических ливней конца 60-х годов уровень воды в Танганьике начал резко повышаться, и сейчас воды озера угрожают затопить бужумбурский порт, аэродром и индустриальный район столицы. Многие прибрежные деревни уже оказались под водой, у расположенных раньше за десять — двенадцать километров от берега населенных пунктов сейчас плещется вода.
Танганьику открыли в 1858 году англичане Р. Бертон и Дж. Спик. Но значительно больше сделал для исследования озера Давид Ливингстон, первым из европейцев обошедший вокруг озера и оставивший в своих дневниках прекрасные описания природы его побережья и нравов его обитателей. Именно здесь скитавшегося уже два года по глубинным районам Африки Ливингстона, измученного болезнями, обманутого купцами-арабами, нашел его «добрый самаритянин» Генри Стэнли. Встреча их произошла в Уджидже, тогда крупном центре работорговли, а сейчас заштатном городке на танзанийской территории. Вскоре путешественник оправился от болезней и вместе со Стэнли вновь двинулся в путь вдоль Танганьики. Через месяц они добрались до места, где, как записал в своем дневнике Ливингстон, был «ясно виден конец Танганьики, образованный закруглением… Шли около двух часов до деревни на высоком берегу…»
Таково оставленное Ливингстоном описание мест, где ныне «на высоком берегу» амфитеатром расположилась бурундийская столица. Бужумбура тогда еще не существовала, она была основана немецкими колонистами в 1899 году. Сейчас неподалеку от столицы, в скрывающих берега озера зарослях слоновьей травы, мне показали камень внушительных размеров, на котором высечены имена Ливингстона и Стэнли, а под ним дата: 27 ноября 1871 года. Говорят, что у этого камня находился ночной бивак великих путешественников.
Судя по тем записям, что сделаны в дневниках Ливингстона и Стэнли, путешествуя вдоль Танганьики, они были заняты больным вопросом европейской географии: поисками истоков Нила. В свое время, впервые попав в Центральную Африку, Ливингстон, со слов арабов, сообщал, что Танганьика сбрасывает свои воды на север, в озеро Альберт, а следовательно, питает Нил. Это сообщение Ливингстона вызвало сенсацию в географическом мире. Ливингстону «разъясняли, насколько важно установить, существует ли такое соединение озер, и с этой целью он отправился вместе с м-ром Стэнли исследовать район предполагаемого звена (течения Нила. —
Но 27 ноября Ливингстон достиг устья Лузизе — современной Рузизи и опроверг свое первое донесение, обнаружив, что река эта течет в противоположном направлении, с севера на юг. Следовательно, Танганьика не питает Нил. Само по себе это было великое открытие. Но разгадка истоков великой реки вновь выскользнула из рук путешественника.
Ливингстон отдал поискам истоков Нила тридцать лет своей жизни, пройдя по африканским дебрям сорок пять тысяч километров. Но он так и не смог сказать последнего слова в великом географическом споре, бушевавшем вокруг проблемы «нильского начала». Ирония судьбы, но, сидя вместе со Стэнли у камня неподалеку от нынешней Бужумбуры, великий путешественник был ближе, чем когда бы то ни было, к своей цели. Меньше чем сто километров отделяли тогда Ливингстона от Аканьяру и Рувуву — извилистых бурундийских речушек, дающих начало Нилу, вернее, реке Кагере. Именно Кагеру, которая вытекает из болот уже знакомого нам одноименного руандийского парка, географы считают самым дальним истоком Нила.
Непосвященному в историю географии человеку трудно предположить, что географы «отодвинули» истоки Нила так далеко на юг, проследить даже на карте связь с Нилом густой сети речушек Бурунди, Руанды и Уганды, теряющихся в болотах, впадающих в бесчисленные озера и вытекающих из них под другими названиями. Когда географы все же распутали этот речной клубок, они обнаружили, что Нил — самая длинная река земного шара, протянувшаяся на 6671 километр через добрую половину Африки.
Другая ирония судьбы — открытие истоков Нила прошло почти незамеченным. Время притупило интерес к этой проблеме, внимание ученых и публики отвлекли более необычные и романтичные приключения в Арктике, Антарктиде и Центральной Азии. Поэтому, когда в самом конце прошлого века немец Рудольф Кандт изучил верховья Кагеры, все успокоились. Теперь уже никто не посылал экспедиций в эти самые глубинные районы Африки, никто не отпускал огромных средств, чтобы искать «одиозные истоки».
Уже в наше время немецкий колонист Буркардт Вальдекер, человек, каких у нас называют пытливыми краеведами, начал распутывать лабиринт истоков Кагеры. Небогатый, он не снаряжал дорогостоящих сафари. В сопровождении всего лишь одного слуги-проводника, с рюкзаком за плечами, он потратил семь лет на исследование болот и гор Руанды и Бурунди. Подвижничество было вознаграждено. В 1938 году на топком водоразделе Малагараси и Рувуву он набрел на небольшой родник Казумо, бьющий из-под торфяной кочки. Он оказался истоком Рувуву. На другой ключ, рождающий Аканьяру, случайно натолкнулись в 1958 году бельгийские геологи.
Сегодня добраться до этих мест до обидного просто. По дороге я проехал до бурундийского городка Рутана, а оттуда пешком в сопровождении гида-мальчишки всего за два часа добрался до «чемчеми я Найл» — одного из истоков Нила.
У журчащего тоненького ручейка Казумо, прародителя великой реки, до сих пор стоит небольшая, сложенная руками Б. Вальдекера пирамидка, копия египетских пирамид.
восхваляли жизнетворную реку древние египтяне.
Трудно сказать, что испытывает человек, у ног которого зарождается Нил. Тут и благодарность судьбе, приведшей его в это место, к которому на протяжении веков, всей истории географии были прикованы мысли великих ученых. Тут и изумление обыденностью великого, преклонение перед природой, превращающей ручеек в длиннейшую реку мира, вырастившую на своих берегах культуру, ставшую прародительницей современной цивилизации.
Нил выбивается из-под моих ног. Он прытким водопадиком спрыгивает со спрятавшегося в торфе камня и исчезает в зарослях травы…
По всей Бурунди теснятся такие же холмы, как в Руанде, природа не хочет считаться с границами, придуманными человеком.
Холмы пропадают лишь к северу от озера Танганьика, где волнистое плоскогорье Восточной Африки резко обрывается в сторону грабена, занятого водами великого водоема и рекой Рузизи. Здесь плоскогорье сильно расчленено и имеет настоящий горный облик: сырые темные долины, водопады, головокружительные серпантины дорог. Между горами и Танганьикой тянется плоская плодородная долина Рузизи.
Поближе к Бужумбуре долина хорошо освоена, кофейные плантации чередуются с полями хлопчатника. Но на севере, за городком Бубанза, поля исчезают. Здесь в основном край рыбаков. Большинство из них довольствуется мелочью — ндакаля, которую вялят или тут же, на разложенных между берегом и дорогой кострах, жарят в пальмовом масле, шипящем в закопченных глиняных чанах.
В жару без соли рыба долго не сохраняется. Поэтому рядом организовано «предприятие» по добыче соли. В обмазанной глиной яме мужчины жгут стебли каких-то соленосных растений, а золу насыпают в сплетенное из папируса сито, положенное на горшок. Золу промывают водой десять, двадцать, сто раз. Постепенно вода насыщается, делается соленой. Этот первобытный способ получения соли был воспринят местными племенами от пигмеев.
Как-то во время поездки по этому району, глубоко вдающемуся в территорию Руанды и ДРК, за Ругомбо, я случайно наткнулся на крохотную деревеньку «настоящих» тутси. Это были руандийские беженцы, спасшиеся в Бурунди от террора 1959 года и, быть может, поэтому сохранившие исчезнувшие за последние годы обычаи; их не затронули реформы, проведенные в обеих республиках.
Первым делом мое внимание привлекли мужчины-дояры. Если бы рядом с животными были женщины, я бы, наверное, проехал мимо. Но мужчины в столь необычном амплуа вызвали мое любопытство и воскресили в памяти слышанные раньше рассказы из бурундийской истории.
В скотоводческих феодальных государствах, какими по сути были раньше Руанда и Бурунди, где главным мерилом богатства считался скот, возникла очень интересная форма «держания коров», превращавшая владельца животных — шебуйе — в крепостников, а арендаторов — умугарагу — в крепостных. В Руанде эта система называлась «убухаке», в Бурунди — «убугабире».
Когда у крестьянина разрасталась семья и начинал чувствоваться недостаток в молочных продуктах, он наполнял кувшин банановым пивом и отправлялся к шебуйе.
— Я прошу у тебя молока, хозяин, — говорил он, ставя кувшин в ноги феодалу. — Помоги мне, и мои дети, взращенные молоком твоих коров, будут твоими детьми. Они сполна отблагодарят тебя за доброту.
Если шебуйе соглашался удовлетворить просьбу, он выпивал пиво и наполнял горшок молоком. Это значило, что умугарагу мог идти и выбирать в хозяйском стаде корову.
Поделиться книгой: