Помоги проекту - поделись книгой:
Шли по звериной тропе — об этом говорили и следы, и множество навозных куч. Но вместо того чтобы обойти их стороной, Аамили первым, а за ним и все остальные месили помет. Таков один из способов замести собственные следы, не оставить на тропе своего, человеческого запаха. Зато казавшиеся мне ничем не примечательными места Аамили старательно обходил, сворачивая в лес, а за ним с тропы сходили и все остальные. Вначале я решил, что это случайность, и уверенно пошел прямо, но сильные руки идущего сзади мгновенно оттащили меня в сторону. Фежи недовольно покачал головой и молча указал вверх. На толстой ветви, нависшей метрах в тридцати над тропинкой, было подвешено бревно с копьем. От него вниз спускалась тонкая лиана, ничем не отличавшаяся от других таких же лиан. Она пересекала дорогу и была привязана к дереву, росшему на другой стороне тропы. Стоит задеть за такую лиану, чтобы копье вместе с бревном потеряло равновесие и пронзило жертву. Для того чтобы погибла не очень крупная дичь (за которую может сойти и человек), достаточно лишь одной царапины. Копье, как правило, отравлено, а яды пигмеев, добываемые из трупов грызунов, действуют безотказно.
Не всякий раз, когда Лугупе сходил с тропы, я мог обнаружить силки и ловушки. Однако по тому, сколько раз он это делал, можно судить о том, что ходить здесь без провожатого равносильно самоубийству. «Насыщенность» леса смертоносными сооружениями необычайно велика, и в этом, кстати, одна из причин того, что банту боятся леса и редко отваживаются углубляться в пигмейские районы без сопровождения маленьких лесных жителей.
Тропа начала спускаться вниз, в долину. Лес сделался светлее, появился подлесок, и вскоре обвешанные мхами исполинские деревья сменились густыми зарослями злаков пеннисетума и андропогона. Иногда из-под ног Аамили вырывались стайки рябых цесарок. Мужчины мгновенно натягивали луки, но всякий раз птицы, беспорядочно хлопая крыльями и кудахча, успевали скрыться в высокой траве. Только однажды стрела настигла жертву. Охотники прошли мимо трепещущей птицы, даже не взглянув на нее. Их дело было сделано. Женщины должны подобрать дичь, на ходу ощипать ее и выпотрошить.
Мы прошли еще с километр, когда Лугупе остановился и издал радостный возглас. В яму-ловушку, вырытую прямо на тропе, провалился дикобраз. Несчастное животное насквозь проткнули торчавшие на дне остро заточенные бамбуковые колья. Когда Лугупе спрыгнул в яму, чтобы высвободить тушу, оттуда
— Ловите ли вы в такие ямы крупных животных — слонов и буйволов? — поинтересовался я у Аамили.
— Когда-то ловили. Но сейчас слоны совсем ушли из этого леса, а буйволы попадаются очень редко. Поэтому, если мы хотим убить большого зверя, мы не ждем, пока он сам провалится в яму, а выслеживаем его в лесу и дожидаемся, когда он уснет. Один из охотников подкрадывается к зверю и всаживает ему в живот копье. Чем глубже ушло копье, тем лучше. Потом охотник убегает, а зверь начинает кричать от боли. Мы больше не трогаем его. Если копье застряло глубоко, животное все равно скоро погибнет и будет найдено по следам крови. А если не глубоко, то к большому зверю подходить нельзя: он может растоптать всю деревню.
Очевидно, у различных пигмейских племен свои методы охоты на слонов. Знаменитый кенийский охотник, «убийца слонов» Боб Фостер рассказывал мне, что узнал от пигмеев одно из наиболее уязвимых мест этих толстокожих великанов — мочевой пузырь. Он уверял, что в Итури мечут копья именно туда. А в лесах Рувензори старый вождь бамбути Моибе говорил мне, что его люди подкрадываются к спящему слону и перерезают ему сухожилия задних ног. Когда слон уже почти перестает двигаться, ударом копья ранят его хобот. «После этого из слона выйдет много красной воды и он умрет, — говорил он. — Тогда в деревне будет много мяса, хорошего вкусного мяса».
Аамили еще несколько раз сходил с тропы, обходя ловушки. Оставалось только дивиться тому, как вчерашняя группа охотников прошла по этому пути ночью и ни разу не задела коварной лианы или не провалилась в ловушки, закрытые ветками. Пигмеи довольно добросовестно соблюдают границы своих охотничьих владений. Они не только не заходят на территории, где промышляют соседние племена, но и избегают охотиться в «цивилизованной» полосе — вблизи дорог и селений банту.
На нарушение этого принципа пигмеев иногда провоцируют… те же слоны. Непонятно почему, но эти гиганты, для которых в природе нет никаких препятствий, нагулявшись в чащобах, очень любят выйти на дорогу и, растянувшись цепочкой, всем семейством шествовать вдоль насыпи. Пигмеи отлично знают это пристрастие слонов к прогулкам по шоссе и иногда не удерживаются и сооружают огромную, искусно замаскированную яму поперек дороги. Лет пятнадцать назад в такую слоновую ловушку вблизи Рухенгери угодил вместе с джипом бельгийский офицер. Отделался он ушибами; ехавшие сзади на транспортерах солдаты без особого труда вытащили разгневанного командира. Но на следующий день на «место происшествия» прибыли войска. Не выходя из бронированных машин, они проехались по утлым пигмейским хижинам, потом расстреляли тех, кого не успели раздавить. Так было уничтожено шесть деревень, расположенных вблизи дороги. Сейчас такие происшествия улаживают мирным путем, но полиции вокруг пигмейских районов еще нередко приходится сталкиваться
Мы прошли еще часа четыре, миновали болотистый луг и снова углубились в лес. Вдруг Аамили остановился и, сложив руки рупором, издал резкий, напоминающий птичий крик, звук. Тотчас же слева, издалека, кто-то отозвался ему таким же криком, имевшим какое-то вполне определенное смысловое значение. Аамили бросил женщинам несколько отрывистых фраз, и те, сойдя с тропы, свернули вправо. Шли они теперь не цепочкой, а растянувшись по лесу, все дальше отдаляясь одна от другой. Мы же двинулись влево, откуда раздался крик.
Большая часть охотников, проведших ночь в лесу, скрывалась за небольшими кустами, обрамлявшими узкий ручей. Здесь же были два пигмея из тех, которых я подвозил вечером на машине. Остальные, очевидно, дожидались женщин и должны были руководить загоном животных.
Перебросившись с вновь прибывшими парой фраз, охотники сразу же приступили к делу. По обе стороны от ручейка, между стволами, протянули сеть, маскируя ее свисавшими с них лианами. Чтобы не вспугнуть бегущее к ней животное, каждый из пигмеев скрылся за дерево. Старший охотник, пожилой пигмей, с длинной узкой бороденкой, вдруг издал гортанный звук, и оттуда, куда ушли женщины, сразу же послышался шум: это они начали загонять животных. Шли женщины на нас, выстроившись дугой так, чтобы охватить как можно больший участок леса и в то же время направить испуганных животных прямо в сети. Женщины были где-то далеко, километрах в двух от нас, так что добычи ожидать было еще рано.
Я посмотрел на стоящих за соседними деревьями пигмеев: Фежи и двух молодых парней. Зрачки их были сужены, рот сжат от напряжения, маленькие крепкие руки держали наготове копье. Они стояли совершенно неподвижно. Но сколько динамики было в этих наэлектризованных, напружинивших мышцы маленьких охотниках, в любой момент готовых броситься на запутавшуюся в сетях жертву — будь то дрожащая от страха безобидная антилопа или страшный в своей смертельной агонии леопард! И как были непохожи эти смелые, деятельные «хозяева леса» на «туристских» пигмеев — жалких, беспомощных, потерявших самих себя людей!
Вдруг затрещали трещотки, и пигмейки закричали: «Юу-юу-юу». Это было предупреждение о том, что кабан вышел из своего укрытия. Довольный Фежи показал мне два растопыренных пальца. Понял я значение этого жеста лишь тогда, когда увидал пару несшихся прямо на нас бородавочников. Они бежали один за одним — самка за самцом, пригнув и одновременно вытянув морды.
Когда рядом со взрослым бородавочником есть поросята, они бегают, забавно подняв свои хвосты; африканцы уверяют, что в густой траве такой торчащий перпендикулярно хвост помогает им найти друг друга. Но сейчас животные бежали
Но сейчас судьба животных уже была предрешена. В последний момент самец, правда, заметил западню и попытался свернуть. Но сила инерции была такова, что он не смог сделать этого и прочно запутался в сети. Самка стукнулась о него мордой и отскочила в сторону, но в тот же момент пущенное чьей-то меткой рукой копье пригвоздило ее к земле. Животное было еще в агонии, когда радостные крики мужчин, прыгавших и приплясывавших на залитой кровью земле, известили остальных, что охота окончена. Особенно радовался молодой Узинга. Он совсем недавно получил право участвовать в «большой охоте», и вот сегодня, да еще на глазах белого гостя, в отрезок сети, который караулил Узинга, попали сразу два кабана. Хотя заслуга его в общей удаче была ничем не больше, чем остальных, все считали, что именно Узинга «поймал двух кабанов». Ему принадлежало право вскрыть жертвы и вытащить теплые, еще подергивающиеся на ладони сердца. Вечером, у костра, их поделят между всеми односельчанами. И все будут считать, что Узинга поделился с ними не только добытым мясом, но своими мужеством и отвагой.
Пигмеи весело приплясывали, стараясь перекричать один другого, наперебой рассказывали происшествия сегодняшнего дня, спорили и смеялись. Женщины тут же под присмотром Аамили и главного охотника разделали туши и уселись отдохнуть. Кто-то притащил тлевшую головешку и принялся разводить костер. Но на лес вдруг быстро, как и вчера, опустилась предгрозовая темнота, давая понять, что костру не бывать. Полил ливень, и теперь уже было безразлично: стоять ли под деревом, от густой кроны которого не было никакого проку, идти ли в деревню, или лечь и лежать в мгновенно образовавшихся лужах. Воды было полно повсюду. Лес стал похож на гигантский аквариум.
Пигмеи не спеша покончили со своими делами, взвалили на плечи сети и мясо и отправились в путь. Я с нетерпением посматривал на часы, надеясь, что, как и вчера, дождь подчинится расписанию природы и вскоре прекратится. Но он лишь ненадолго прервался, а у деревни возобновился с новой силой.
Когда я наконец залез в машину, то понял, насколько наряд пигмеев лучше моего приспособлен к местным условиям. Они быстро обсохли у костра, отжав свои фартуки и повязки, а я еще все переодевался и снова промокал в лужах, которые образовали на дне машины потоки с моей одежды. Понятие «вымок» здесь не подходит. Я просто пробыл в воде четыре часа.
В деревне было темно, дождь загнал людей в хижины, и я понял, что потерял возможность посмотреть всех жителей в сборе, увидеть танцы, которыми всегда кончается день удачной охоты, и еще раз услышать песни. Деревня притихла, и лишь изредка среди деревьев мелькали маленькие красные огоньки. Это кто-то из пигмеев нес из костра головешку в свою хижину.
Тропинка раскисла, сделалась скользкой и почти непроезжей. Я попытался выехать из пигмейской деревни старым путем, вдоль подножия Мухавуры, организовав под руководством Фежи человек двадцать толкать машину. На равнинной лесной тропе «двадцать пигмейских сил» довольно успешно высвобождали «Волгу» из луж и колдобин. Но потом местность стала холмистой, появились завалы деревьев, обрушившихся сверху камней и потоки грязи. Пришлось повернуть обратно и ехать по более ровной лесной тропе на юг. Пигмеи бежали за мной еще километров пять и, наверное, намеревались сопровождать меня дальше. Но, убедившись, что могу справиться и без помощи, я решил распрощаться. Каждый из пигмеев долго тряс мою руку и говорил какие-то напутствия. Дольше всех прощался со мной Фежи. Потом, смущенно улыбаясь, он подошел к машине и постучал по багажнику. Я открыл его, и Фежи указал мне на старую покрышку. Он потрогал покрышку рукой, а затем постучал себя по груди. Фежи явно хотелось получить ее в подарок. Скорее всего, в деревне банту он видел, как из таких покрышек африканцы вырезают «обувь», и теперь решил пощеголять перед своими соплеменниками. Я выполнил просьбу, и Фежи, радостно свистнув, покатил покрышку по тропе. За ним, приплясывая, побежали и другие пигмеи.
Тропа, по которой я ехал на юг, по-видимому, где-то проходила по конголезской территории, поскольку увенчанная шапкой снегов пирамида вулкана Карисимби, который стоит как раз на границе Руанды и Демократической республики Конго, маячила слева. Лес кончился, и тропинка начала виться среди лоскутов полей и крохотных кофейных плантаций. Вулканические почвы этих мест плодородны, поэтому люди идут к подножиям Вирунги и из ДРК, и из Руанды, и из Уганды. Это самая перенаселенная, богатая и благодатная для крестьян часть Восточной Африки.
В участки возделанных земель узкими языками начали вдаваться безжизненные нагромождения пористой серой породы. То были первые предвестники близости Ньира-Гонги — самого младшего и самого активного в вулканическом братстве Вирунги. Возраст Ньира-Гонги и другого действующего вулкана этой системы — Ньямлаги-ры — бельгийские геологи оценивают всего лишь в 20 тысяч лет. Куски лавы почти сплошь, как мелкий шлак, покрывают тропу, которая, послушно подчиняясь волнистым изгибам плато, то плавно спускается вниз, то взбирается вверх, на гребень застывших вулканических потоков. Кое-где над нагромождениями лавы клубился пар, а в одном месте дорогу пересекал выбивающийся из-под земли горячий ручеек. Я с опаской сунул в него палец. Нет, вода не обжигала. Но кофе, который я растворил в ней, и не должен быть горячее.
Кипящая под Ньира-Гонгой магма последний раз вырывалась наружу в 1948 году. Почти четыре месяца потоки густой раскаленной лавы стекали с кратера, уничтожали поля, выжигали леса, Почти четыре месяца те немногие, кто рискнули остаться и не бежали подальше от огнедышащей горы, не видели ни неба, ни солнца: все кругом заволокли густые облака пара и газов, образовавшиеся в первый же день извержения. Они не рассеялись до тех пор, пока вулкан вновь не угомонился. Ночью из кратера Ньира-Гонги поднималось зловещее алое зарево, которое отражалось в нависших над ним облаках и озаряло все вокруг фосфоресцирующим светом. Как напоминание об этом шабаше подземных сил на полпути между Ньира-Гонгой и озером Киву природа воздвигла памятник: здесь появился новый 1740-метровый вулканический конус. Местные жители дали ему название Вовоквабити — «Новорожденный огня».
Молодость Вовоквабити выдает то, что он совершенно гол. Деревья и кусты еще не успели поселиться на его склонах. Лишь пионеры растительного мира — мхи и лишайники — кое-где подернули серо-зеленым налетом нагромождения пористых туфов, в углублениях которых застряла принесенная ветром почва. Там же, где нет туфов, склоны Вовоквабити покрыты блестящей на солнце застывшей лавой, поверхность которой еще не разрушена водой и ветром.
В Кисеньи, где я провел остаток дня, я познакомился с французским геологом Раймоном Деви, который рассказал мне, что процесс освоения растительностью молодых вулканических образований идет сейчас куда медленнее, чем в те времена, когда подножия Вирунги не были заселены человеком. Он считает, что главную роль в этом сыграло интенсивное сведение окрестных долинных лесов. В результате этого в районе исчезли слоны, буйволы и другие животные, которые использовали вторгавшиеся в лес потоки лав вместо дороги и за один-два года покрывали их слоем навоза, где вскоре селились папоротники и прорастали травы. Излившиеся много лет назад во время извержений Ньямлагиры лавовые потоки уже зеленеют зарослями кустарников. Более же поздние лавовые поля еще не везде покрылись даже папоротниками и травами. А вечнозеленых лиственных деревьев, которые покрывают склоны других вулканов Вирунги, между Нияра-Гонгой и Вовоквабити нет совершенно. Весь этот район представляет собой своеобразную лабораторию, где природа демонстрирует различные стадии образования почв и заселения их растительностью.
Кисеньи — небольшой руандийский городок, курорт и торговый центр, расположенный на берегу озера Киву. Я подъехал к озеру с севера, где последние извержения выжгли лес и покрыли землю однообразной броней серых туфов. Раскаленная лава спустилась в озеро, вскипятила его воду на расстоянии сорока метров от берега и образовала длинный пустынный мыс.
Если бы не яркое солнце, королевские пальмы вдоль набережной Кисеньи и пылающие огненно-красными цветами бугенвилии у входов в особняки, то Киву вполне можно было бы принять за норвежский фьорд. Каждое извержение Ньира-Гонги выдвигало в озеро новый полуостровок или мыс, рождало новые бухточки и заливы, создавало прихотливые очертания его современной береговой линии. Скучных, низких и заболоченных берегов, «портящих» почти все великие африканские озера, здесь нет. Заросшие влаголюбивыми лесами скалы обрываются прямо к прозрачным водам, которые, подмывая мягкие туфы, создают причудливые гроты и пещеры. В глубоко вдающихся в горы узких заливах, затененных сверху кронами деревьев, всегда спокойно, темно и таинственно. А на небольших островках-скалах солнечные блики пускают веселых зайчиков и легкий ветерок разбивает о них волны, разлетающиеся алмазами брызг.
Живущие среди гор восточного берега Киву люди племени хунде, каждый день наблюдая, как солнце садится в красное озеро, сложили легенду. В ней говорится о том, что солнце ночует в Киву. Оно разогревает его дно, и расплавившаяся земля смешивается с водой, ищет выхода. И тогда живущий под горой полувеликан-полубог Гонго приказывает духам раскрыть жерло вулкана. «Тогда-то и начинается извержение, — уверяют хунде. — А красный свет, который по вечерам виден над Ньира-Гонгой, — это отблеск спящего солнца».
Киву не только самое красивое из великих озер Африки, — это единственный крупный водоем на всем континенте, не заселенный крокодилами и бегемотами, не зараженный бильгарцией и другими малоприятными простейшими. В водах озера, на глубине от 350 до 480 м, в огромных количествах содержатся растворенный углекислый газ, метан и другие вещества. В поверхностных же слоях воды этих веществ встречается немного, так что для человека они не ощутимы. Тем не менее их достаточно для того, чтобы не дать зловредным простейшим заселить Киву.
Количество природных газов в Киву постепенно растет, поскольку на дне сбросовой впадины, которую занимает озеро, скопилось очень много разлагающихся органических остатков, попадающих из верхних слоев. Их концентрация объясняется, с одной стороны, огромным гидростатическим давлением, которое создает гигантская водная толща глубокого озера; с другой — застойным характером глубинных вод, которые не перемешиваются с верхними. Запасы метана, например, достигают здесь 50–60 миллиардов куб. м, и правительство Руанды возлагает большие надежды на его использование. Пока что огромное водное газохранилище снабжает топливом лишь расположенный в Кисеньи пивоваренный завод — самое крупное промышленное предприятие Руанды (на нем занято 165 человек). Но на метане Киву могли бы работать целые отрасли тяжелой индустрии. Правительство Руанды обратилось к соседним странам с предложением построить на «кооперативных началах» межгосударственный металлургический завод, где руандийский метан мог бы использоваться как окислитель. Завод будет работать на конголезской электроэнергии и руде Уганды.
Порт Кисеньи представляет собой стоянку двух проржавевших катерков, десятка яхт с разноцветными парусами да моторок.
За пару долларов высоченный лодочник без лишних разговоров согласился показать основные достопримечательности руандийского берега и засветло вернуться в Кисеньи.
Руандийский берег казался куда красивее конголезского. Поднимавшиеся из воды лесистые горы иногда расступались, и между ними, на востоке, открывались дали саванны и маячащие на горизонте пологие волнистые холмы. Небольшие кофейные плантации своей темной зеленью резко контрастировали с делянками гороха и бобов — основной пищей земледельцев-хуту. Кое-где на берегу возвышались массивные, сложенные из темно-красного кирпича здания католических миссий: собор, рядом школа, общежитие, больница.
Руанду нередко называют африканским Ватиканом, и в этом сравнении нет особого преувеличения, потому что ни в одной стране континента церковь не играет такой роли, как здесь. Куда бы мне в Руанде ни приходилось ездить, я обязательно наталкивался на увенчанное крестом красное здание, словно крепость, возвышающееся над ветхими африканскими хижинами. «Святые отцы» из миссионерской организации, созданной кардиналом Алжирским Лавижери, за шестьдесят лет бельгийской «опеки» Руанды прибрали к рукам все начальные школы страны. Различными религиозными организациями выпускается дюжина газет и бюллетеней, причем их тиражи нередко превосходят тиражи светских изданий.
В Гоме, где я попросил высадить меня у берега, прямо к миссии подступали кофейные плантации. Отец Паскуале, завидев редкого в этих местах посетителя, предложил показать окрестности. Ловко подобрав на колени полы рясы, он уселся на свой мотороллер, пригласил меня занять место сзади и лихо покатил по тропинке.
Кофе, кофе, кофе… Деревца чуть выше человеческого роста, усыпанные темно-красными, словно вишенки, плодами. Эти плоды обеспечивают сегодня шестьдесят процентов дохода Руанды, на их долю падает более половины стоимости ее экспорта. Большая часть кофейных посадок расположена именно вокруг Киву. Но крупных кофейных плантаций — ни иностранных, ни африканских, как в соседних странах, — Руанда не знает: основная часть кофейных зерен поступает из мелких крестьянских хозяйств, которых в Руанде больше трехсот тысяч.
— Это плантации католического кооператива «Абахизи», — поворачиваясь ко мне, кричит отец Паскуале. — Молитвы молитвами, но чтобы африканец отказался от своих идолов и начал ходить к заутрене, его надо чем-то заинтересовать, поднять авторитет церкви. Поэтому одновременно со школами мы еще в начале 50-х годов начали создавать здесь кооперативы, сначала по снабжению крестьян предметами первой необходимости, а потом по скупке кофе. Многие нынешние лидеры Руанды, в том числе и президент, свои первые шаги как политические деятели делали именно в этой организации. Сейчас «Абахизи» объединяет большинство крестьянских хозяйств в приозерных префектурах.
Но «католические кооперативы» не пошли дальше налаживания организованной скупки кофе, и крестьянские хозяйства по-прежнему нуждаются в технике, удобрениях, советах специалистов. Например, долгий и трудный процесс очистки кофейных зерен от покрывающей их мякоти производится здесь, как я мог убедиться, весьма примитивным способом. На плантациях то здесь, то там прямо под деревьями сидят женщины и дети и руками очищают каждое зернышко. Если ногти оказываются недостаточно крепкими, на помощь приходят зубы. Можно себе представить, сколько времени проходит, пока «обработанные» подобным способом зерна наполнят целый мешок. А немного замешкались, оставили кофе хоть ненадолго полежать неочищенным — в зернах начинается процесс брожения и цена на него резко падает.
— Много ли членов объединяет «Абахизи»? — поинтересовался я.
— Думаю, что тысячи четыре. Сейчас в районе усиливается кооперативное движение, поддерживаемое государством. Оно получило название «ТРАФИПРО». Это сокращение от французских слов: travail — труд, fidelite — верность и progres — развитие. У кооператоров есть кое-какие успехи. Но, скажу без хвастовства, тоже не без нашей помощи. Президент Кайибанда раньше был секретарем кардинала Руанды и до сих пор сохранил с церковью очень хорошие отношения. Поэтому, когда правительство приступило к созданию ТРАФИПРО, наш архиепископ монсиньор Пероден, швейцарец по происхождению, попросил правительство Швейцарии оказать ему содействие. Руанде был предоставлен кредит, и сюда направили специалистов для руководства деятельностью кооператива.
Не думаю, конечно, чтобы католические прелаты действовали бескорыстно. Им выгодно участие в ТРАФИПРО, так как это усилит их влияние среди руандийского крестьянства. Из сферы духовной церковь начинает проникать в сферу экономическую. Поэтому кооперативы в скором времени могут превратиться в весьма искусно замаскированную форму проникновения иностранного капитала в Руанду. Правительство же хотело обратного: сделать ТРАФИПРО сильным кооперативным движением, способным на первых порах конкурировать с иностранными компаниями, выращивающими и продающими кофе, а в будущем вообще отстранить иностранцев от кофейных дел.
Год спустя я вновь попал в Руанду. На этот раз мое знакомство со страной началось со столичного аэродрома и дороги, ведущей от него в город. Аэропорт этот был одной из первых новостроек молодой республики.
До завоевания независимости Руанда была всего лишь частью бельгийской колонии. Поэтому, когда 1 июля 1962 года была провозглашена Руандийская Республика, ее правительству и народу надо было начинать «создавать» страну, налаживать связи с внешним миром, закладывать основы жизнеспособной экономики и даже строить новую столицу. Взлетная площадка, расположенная возле строящейся столицы Кигали, на которую раньше приземлялись лишь небольшие самолеты, была срочно расширена. От аэродрома к Кигали в 1968 году проложили асфальтированное шоссе.
Это была первая дорога с твердым покрытием, первые восемь километров асфальта во всей стране! Я прилетел в Кигали на следующий день после ее открытия. Вдоль насыпи из желтого, еще не успевшего подсохнуть песка развевались национальные флаги. По дороге нескончаемой цепочкой шли женщины в ярких платьях, неся на головах сооружения из бананов и хвороста. Босые ноги не привыкли ходить по раскаленному асфальту, но преимущества гладкой дороги были для них очевидны — ни камешков, ни колючек. На перекрестке двое высоченных мужчин-тутси, в белых тогах-иканзу, опершись на палки, нагнулись и ощупывают дорогу, не то удивленно, не то удовлетворенно качая головами.
Пешеходов не задерживают, но редкие машины (во всей стране их вряд ли наберется три тысячи) останавливают на полпути и просят водителей уплатить за пользование дорогой. Уплатили и мы. Деньги небольшие, но помноженные на сотни машин и годы, они со временем окупят расходы на строительство первой дороги, позволят продлить ее дальше.
Потом еще одна остановка, уже поближе к городу. На сей раз двое вооруженных автоматами солдат в десантных накидках тщательно проверяют документы, просят открыть багажник и только потом, взяв под козырек, убирают с дороги заграждения: чугунную плиту, утыканную острыми шипами. Такие заграждения попадались мне в этой поездке и на других дорогах Руанды. Время для страны было неспокойное, из Конго в ее пределы вторгались белые наемники Чомбе и катангские жандармы. Их предводитель Шрамм, по прозвищу «Дубинка», грозился пойти войной на Кигали, если руандийское правительство откликнется на требования Конго и передаст чомбовских головорезов в руки правосудия.
По обе стороны дороги, словно гигантские волны, бежали зеленые холмы. Возделанный или заросший у подножия лесом округлый холм, узкая, метров сто, долинка и опять холм. И так вся Руанда, десятки километров.
На таких кое-где поросших эвкалиптовыми рощами холмах стоит и Кигали. На вершине холмов четыре улицы: Центральная, Президента, Парламента и Павла VI. Хотя их названия указывают на то, что они находятся в центре города, не все они еще залиты асфальтом, не на всех есть электрическое освещение. В нижней части холмов располагаются жилые хижины и торговые ряды. Город одноэтажный. Кигалийский «небоскреб» — четырехэтажное здание почты и телеграфа.
Действующие в Руанде компании стран «Общего рынка» и банки куда богаче, чем ее правительство. Поэтому несколько новых домов, в которых разместились их конторы и правления, также можно причислить к «архитектурным достопримечательностям» этой самой маленькой африканской столицы.
Когда я впервые попал в Руанду, европейцы сетовали на перебои с продовольствием. Некоторые ездили за продуктами в Кампалу или Бужумбуру, другие дожидались прибывавшего раз в неделю самолета из Брюсселя, на котором привозили свежее масло и даже хлеб. Но в этот мой приезд я заметил посреди города новое здание пекарни, уличные торговцы зазывали покупателей, расхваливая товары, только что полученные из соседних Кении и Уганды. Еще бывают перебои с водоснабжением, но уже совсем не обязательно вставать каждую ночь и наполнять все тазы и ведра. С наступлением вечера уже не весь город погружается в кромешную темноту — над улицами центрального квартала изогнули жирафьи шеи неоновые светильники. То там, то здесь среди зелени видны строительные леса, дорожные машины ровняют холмы, прокладывают на них дороги, роют траншеи подземных коммуникаций.
Но с гостиницей — проблема. Таковой, по сути дела, в городе еще не было, она лишь начинала строиться. Поэтому меня поселили в доме какого-то французского инженера, уехавшего в отпуск на остров Реюньон. Дом был расположен на холме, который только что начали заселять. Называют его холмом специалистов, потому что живут здесь, в крохотных особняках, иностранные инженеры, преподаватели, врачи. Своих квалифицированных кадров в стране еще нет.
Главное, что поражает и в Кигали, и во всей Руанде, — это обилие людей. Удалитесь от столицы на десять, пятьдесят или даже на сто пятьдесят километров (дальше нельзя: попадете в другую страну) — и всюду, поднимая красную пыль, вас будет окружать поток босоногих людей. Руандийцы шутят: «Под каждым банановым листом у нас сидит человек. А ведь из бананов делают пользующееся большой популярностью пиво уругуагу, и они занимают пятую часть наших обрабатываемых земель. Так что сами понимаете, сколько у нас банановых листьев. Вряд ли их кто может подсчитать».
Но людей пересчитали, и тут уже не до шуток. Население крохотной Руанды — 3,3 миллиона человек, причем в год оно увеличивается на 3,3 процента. Если этот темп сохранится и в будущем (что вполне вероятно, учитывая появление в стране медицинских учреждений), то через двадцать три года численность населения удвоится.
Уже сейчас Руанде принадлежит в Африке рекорд по плотности населения: 163 человека на один квадратный километр. Лишь два процента людей живут здесь в городах и не связаны с землей. Остальное население составляют крестьяне.
Руанда — страна, обладающая плодородными вулканическими почвами и расположенная у самого экватора, где можно снимать по три урожая в год. Казалось бы, она должна быть краем изобилия, этаким тропическим раем, где африканцу достаточно потрясти пальму, чтобы быть сытым и одетым. Но так ли это?
Я выхожу на дорогу, которая буквально запружена народом, главным образом женщинами. Издали кажется, что у них фантастические прически. Но когда они приближаются, оказывается, что у них на головах или гроздья бананов, или огромные горшки, или связки дров. Большинство людей направляется на небольшой, но шумный рынок, что раскинулся в низине, между «холмом специалистов» и центром города.
Считают, что рынок этот и дал начало Кигали. Когда в 1892 году немец Оскар Бауман первым из европейцев добрался до этих мест, города здесь еще не было, а базар существовал. В 1907 году немецкие колониальные власти создали по соседству с рынком свою штаб-квартиру, построили небольшой поселок и приказали местным жителям свозить в Кигали излишки продуктов, слоновую кость и шкуры. Давали руандийцам за них гроши, иногда попросту отбирали. Но в буржуазной немецкой историографии этот процесс ограбления называется «началом приобщения туземцев к денежным отношениям».
После первой мировой войны на смену немецким колонизаторам пришли бельгийские «опекуны». Кигали стал центром колониальной провинции. После этого на его рынке быстро исчезла слоновая кость: слоны были истреблены; пропали накидки из шкур леопарда — непременный наряд воинов-тутси; стали редкостью инкангара — неповторимые по своей красоте и тонкости работы плетеные изделия из соломки папируса: крохотные коробочки, бочонки для хранения украшений и огромные сосуды для муки. У руандийских женщин не было времени полировать каждую соломинку, выбирать из тысяч сотню одного золотистого оттенка, сплетать их в сложном рисунке, изобретать никогда не повторяющие одна другую формы. Ведь им надо было вырастить на своем крохотном поле кукурузу, сорго, батат, бананы и продать их на рынке в Кигали. Вырученные же деньги отдавали властям. Неуплата налога в лучшем случае каралась тюрьмой. Нередко неплательщиков сажали в пустые бочки из-под мазута, которые ставили затем на тлеющие уголья. Таков был более современный способ «приобщения туземцев к денежным отношениям».
Людским муравейником шумит и копошится рынок Кигали. Теперь уже никто не отнимает у свободного руандийского крестьянина его урожай и не сажает его в раскаленную бочку. Рынок, особенно столичный, — это своеобразное зеркало экономики всей страны.
На деревянных рамах развешаны отрезы пестрого ситца и дешевой одежды. Ее шьют на улице, расположенной чуть повыше. Портняжеством занимаются исключительно мужчины. Рядом с их «мастерскими», прямо на земле, — разноцветные пластмассовые чашки и тарелки, крохотные зеркальца, осьмушки мыла, горстки сигарет, гребенки, бусы, медные браслеты. Лежат горки арахиса по десять — двенадцать орешков, початки кукурузы, которые продают, разделив на две три части, и бананы, бананы, бананы. Их почти никто не покупает, и они гниют, наполняя воздух вокруг рынка тошнотворным кисловатым запахом.
Тут же, под открытым небом, на разложенных на земле банановых листьях и потертых циновках разместились африканские пивные. В огромных, не меньше метра высотой, пузатых горшках икибинди пенится банановое пиво уругуагу. Тот, кто хочет отведать этот напиток, покупает по соседству полый стебель тростника, опускает его в горшок и, стоя, потягивает пиво. Цена этого удовольствия — всего лишь несколько мелких монет, но, очевидно, даже такая плата рассчитана на максимальное удовлетворение потребностей. Местные пиводуи надолго засовывают свои трубки в горшок, затем удаляются в скрытую от глаз публики канаву и вновь появляются у икибинди, не вызывая при этом никаких нареканий владельца «пивной».
На столичном базаре, как и на внутреннем рынке страны в целом, ощущается еще нехватка продовольствия. На своих крохотных полях крестьяне сеют немного сорго, фасоли, гороха, сажают батат, маниоку. Их доля в сельскохозяйственном производстве огромна: они дают около восьмидесяти процентов продовольственной продукции. Но все это потребляется самими крестьянскими семьями, только немногие африканцы, живущие вблизи крупных населенных пунктов, доставляют небольшое количество продуктов на рынок. А это значит, что огромное большинство руандийцев все еще живет натуральным хозяйством.
Колониальные «методы» приобщения африканской деревни к денежным отношениям не оправдали себя. До сих пор доход на душу населения в Руанде остается чуть ли не самым низким в мире и составляет тридцать пять долларов в год.
Как-то руандийские журналисты и сотрудники министерства сельского хозяйства, с которыми я много и долго обсуждал судьбы развития экономики Руанды, пригласили меня съездить на северо-восток страны, в Габиро. Там правительство начало проводить многообещающий эксперимент, о котором много и с надеждой говорили руандийцы. По пути мне предложили заглянуть в Национальный парк Кагера — царство непроходимых болот, колыбель великого Нила.
День выдался солнечным и не жарким. В общем был обычный день для Руанды — страны, приподнятой на полторы тысячи метров над уровнем моря и вообще не знающей, что такое жара. Восемнадцать градусов зимой и двадцать летом — вот доказательство тому, как далеки от истины наши традиционные представления о повсеместном «африканском пекле».
И перед нами, и навстречу нам пыхтят огромные, многотонные грузовики, доверху груженные бочками с мазутом, каким-то оборудованием, ящиками с консервами, кипами тканей и одежды, — в общем всем, что нужно для страны, для ее существования. Дорога, по которой едет наша машина в Габиро, идет в Уганду и дальше, в Восточную Африку, с которой все активнее начинает торговать Руанда.
В англоязычной литературе применительно к Руанде укоренился очень емкий эпитет land-locked — «страна, запертая сушей». Преодоление географического затворничества для государства, которое поставило свое будущее в зависимость от экспорта сельскохозяйственной продукции, — проблема первостепенная. В былые времена, когда Бельгия пристегнула Руанду-Урунди к своему главному владению — Конго, почти все экономические связи Руанды осуществлялись по конголезским дорогам. Но сейчас республика сама вольна выбирать партнеров, и на смену политическим соображениям колонизаторов пришел экономический расчет. От Кигали до конголезского побережья Атлантического океана — две тысячи километров, до портов на Индийском океане — Момбасы и Дар-эс-Салама — чуть больше тысячи. По-этому-то и пыхтят перед нами перегруженные грузовики.
Когда дорога вступает на территорию парка Кагера, впереди начинают попадаться огромные стада антилоп топи и конгони. Один раз метрах в сорока от автомашин солидно прошествовала бегемотиха с детенышем; важно остановилась на шоссе, зачем-то раскрыла огромную пасть и двинулась дальше.
В Габиро, куда мы добрались за полдень, руандийцы повели меня осматривать хозяйства, которые получили название пейзанатов. Здесь, на залежных территориях, на землях, расположенных вблизи дорог и троп, правительство на собственные средства создает индивидуальные фермы. Затем их в рассрочку передают крестьянам. В каждом таком хозяйстве два гектара земли, на которых выращивают различные продовольственные культуры и занимаются разведением скота. Экспериментальные хозяйства в Габиро существуют лишь четыре года, но доход крестьян в этом районе уже возрос в три раза. Кое-где в долинах устроены запруды. В этих принадлежащих жителям соседних холмов водоемах с недавних пор начали разводить гусей и уток. Редко, пока еще очень редко, мелькают изумрудные кусочки рисовых полей. В условиях Руанды культура эта необычайно перспективная, под рис решено отвести крупные площади. Найти их в стране можно: в понижениях между холмами, где скапливаются дождевые воды и где пока что растут лишь папирусы, много пустующих земель.
Руанда — это крестьянская страна без деревень. Образно говоря, каждой крестьянской семье или нескольким семьям родственников принадлежит холм. И когда вы спрашиваете у руандийца, где он родился или где оставил семью, он отвечает: «На холме таком-то». В средневековой Руанде существовали даже «начальники холмов» — нечто вроде старейшин. Холм официально признан низовой административной единицей страны. В уставе правящей партии ПАРМЕХУТУ фигурируют понятия «холмовой комитет», «организация холма».
Однако холмы, ласкающие взгляд туриста и придающие особое очарование этой стране, в будущем могут стать серьезным препятствием для развития земледелия. Какая из современных сельскохозяйственных машин пригодна для обработки лоскутов полей, жмущихся по крутым склонам? Сейчас эта проблема еще не стоит, поскольку в колониальные времена во всей стране насчитывалось десять тракторов и за последние годы их число растет не так уж быстро. Но там, где пытались применить технику, вслед за глубокой вспашкой начиналась эрозия. Ливневые потоки моментально смывали землю, которая раньше худо ли, бедно ли, но кормила людей.
Земля Руанды — это в основном пастбища. Ее холмы покрыты сочной травой, а вода в ее водоемах, не зараженная мухой цеце, вполне пригодна для питья. Никто не знает, когда и откуда появились здесь первые скотоводы и кто они были. Но сегодня в Руанде скотоводством занимаются почти исключительно тутси. Природа пошутила, когда поселила в Руанде по соседству с пигмеями этих великанов — самых высокорослых людей земного шара. Их средний рост — 186 сантиметров, двухметровые мужчины здесь не редкость. В исконных районах тутси, близ Кибуе, по берегам Киву, мне попадались «дяди Степы» ростом 2,3 метра. Тутси, как правило, очень худы, с прямой осанкой. Принадлежащий им скот — настоящий скот народа-великана. Это упитанные, медлительные животные, с огромными, достигающими трех метров в размахе, лирообразными рогами. Тутси называют своих коров «иньямбо».
Иньямбо для тутси — святая святых. И трудно сказать, познакомившись с укладом жизни этих скотоводов, существуют ли коровы для их блага или тутси живут, чтобы оберегать коров.
Близ Рухенгери я чуть было не сделался убийцей. Через дорогу, по которой ехала моя машина, переходило стадо. Когда я вплотную приблизился к одной из длиннорогих красавиц, внезапно откуда-то между колесом и коровой появился пастух. Машина шла медленно, и я успел нажать на тормоза. Но факт остается фактом: человек бросился под колеса, чтобы спасти корову.
Поделиться книгой: