Помоги проекту - поделись книгой:
Выбравшись из жаркой долины, я вскоре добрался до поселка Мто-ва-Мбу, что в переводе с суахили означает «Москитовая река». Поселок находится на краю рифтового уступа, покрытого темными прохладными лесами. Река, давшая поселку название, представляла собой небольшой ручеек, а само селение — скопище хижин вокруг яркого живописного базара, где бойко шла продажа плетеных изделий и фруктов проезжающим туристам. Как раз напротив Мто-ва-Мбу находится въезд в Национальный парк Маньяра.
Маньяра — слово масайское. Так называется дерево, разновидность эуфорбии, из колючих веток которого масаи обычно делают изгороди вокруг своих бома и загонов для скота. Отсюда же произошло слово «маньятта», которым большинство нилотских народов называет деревни.
Эуфорбии в парке, действительно, много, но не ей, а раскидистым желтым акациям обязан парк своей известностью. На акациях любят отдыхать львы. Они встречаются здесь в самых неожиданных позах — то вытянувшись вдоль ствола, то заклинившись в рогатку ветвей. В парке надо держать ухо востро. Однажды вечером «Волга» отказалась двигаться, и я, выйдя из машины, полез в капот. А когда распрямился, то, к своему ужасу, заметил, что на длинной толстой ветке, протянувшейся высоко над дорогой, почивает молодая львица. Акации есть и в других парках, но «висячие львы» — почему-то только в Маньяре.
Как-то я специально приезжал в Маньяру, чтобы повидаться с Бернгардом Гржимеком. Всемирно известного немецкого ученого часто называют Бремом XX века. И наверное, не потому, что сейчас он пишет подобно своему соотечественнику тринадцатитомную «Жизнь животных». А скорее всего по той причине, что никто в наше время не сделал так много для популяризации знаний о животных, для изучения и охраны фауны Африки, как этот шестидесятилетний человек.
Тогда, в Маньяре, Гржимек проделывал весьма интересные опыты. Он получил из Нюрнберга пластиковых надувных слонов, носорогов, львов и теперь ездил по парку, «подсовывая» их настоящим животным для того, чтобы выяснить очень важный вопрос: с помощью каких органов чувств животные находят себе подобных. Пластиковые звери были в натуральную величину, но очень смешные. У льва вместо гривы на голове красовалось что-то вроде спасательного круга, отчего в фас «царь зверей» походил на улыбчивое красное солнышко. Слон был очень светлый, а носорог почему-то полосатый.
Но обитатели Маньяры не поняли шутки конструкторов пластиковых зверей и относились к ним вполне серьезно: львицы заигрывали с хронически улыбавшимся псевдольвом, львы ревновали к нему львиц и грозно рыкали на них, чтобы те не вздумали разрушить семейный очаг.
Аналогично вели себя и слоны. Они принимали надувные игрушки за настоящих животных, становились в угрожающие позы, пытались к ним приблизиться, но всякий раз в последний момент поворачивали обратно.
Трусость слонов приводит в неописуемый восторг Стефана, одиннадцатилетнего внука профессора. Он прыгает в машине, бьет в ладоши и заливисто хохочет.
— Первый раз в Африке? — спрашиваю я у Гржимека.
— Первый. Конечно, еще рановато. Но на будущий год, когда Стефану стукнет двенадцать, ему придется покупать авиабилет за полную стоимость. А сейчас за полцены, — отшучивается профессор.
У Стефана нет отца. Сын профессора Михаэль Гржимек, гордость отца, который должен был достойно продолжать его дело, погиб неподалеку отсюда, над масайскими степями. На раскрашенном под зебру самолетике Михаэль летал над Серенгети, изучая миграции огромных, сохранившихся только здесь стад диких копытных. Это надо было для того, чтобы доказать гибельность сокращения площади заповедника. Для этого они и прилетели в 1958 году вместе с отцом в Танзанию.
Небо оказалось тесным. В самолетик врезался паривший над степью гриф, машина потеряла управление и упала на землю…
Другой бы на месте профессора в его годы сдался, отдался горю. Но Бернгард Гржимек остался верен Африке. Он написал прекрасную книгу «Серенгети не должен умереть» и вместе со своей фамилией на титульном листе поставил имя Михаэля. Потому что без его помощи, без его энергии и идей не могла быть написана эта книга.
А теперь Б. Гржимек привез в Африку восторженного Стефана — одного из двух, кто в январе 1959 года остался без отца. И вряд ли дед сделает что-нибудь для того, чтобы помешать внуку влюбиться в Африку.
Пока же Стефан влюблен в Яна Гамильтона, помощника Б. Гржимека, молодого зоолога, живущего и работающего в Маньяре. Мальчик сидит у Яна на коленях и во всех подробностях выспрашивает о том, как недавно на него налетел носорог, было ли больно, когда гигант сбил Яна с ног, и как тому удалось спастись.
Мы обедали на террасе отеля, построенного на самом краю уступа рифтовой долины. Отсюда внизу видны и добрая половина парка, и зеленеющее вдали озеро Маньяра. На озере живет больше двух миллионов пернатых чуть не шестисот различных видов.
Гржимек любуется картиной, но говорит, что строить гостиницы внутри заповедника — глупость, что Африке совсем не обязательно повторять ошибки американцев, испортивших ландшафт своих парков отелями-небоскребами.
— К чести африканцев надо сказать, что они уделяют природе куда больше внимания и средств, чем в цивилизованных государствах, исключая разве что вашу страну. На меня очень большое впечатление произвел рассказ профессора А. Г. Банникова о восстановлении поголовья сайги. Вы знакомы с ним?
— Не только знаком, но и учился у профессора.
— Вот как тесен мир! И в этом тесном мире нам надо оставить место для диких животных. Тем более, что это выгодно не только им, но и нам. Африканцы начинают понимать это и смотреть на свою природу, как рачительные хозяева. Пока что, правда, они довольствуются главным образом доходами от туризма, который существует исключительно за счет того, что в Африке есть национальные парки с крупными животными. Потом, я уверен, они перейдут к более сложным делам: восстановлению поголовья, расселению зверей, их разумному использованию. Я считаю, что если молодым африканским странам удастся сохранить животный мир, то это будет одним из их наиболее выдающихся вкладов в цивилизацию. В колониальные времена европейцы из-за своей алчности уничтожили почти девяносто процентов всей тропической фауны. Многие животные в Африке (да и во всем мире) были истреблены до того, как их успели описать ученые. Сейчас у меня особое беспокойство вызывает судьба человекообразных обезьян. Ведь вместе с ними исчезнет последняя возможность изучать эволюцию обезьян не только по ископаемым черепам.
Я рассказываю ученому о том, как удивили меня гориллы, описываемые почти везде как агрессивные и опасные животные, а на самом деле — апатичные и миролюбивые существа.
— Да, да. Вот вам еще один пример того, как мы мало знаем об этих обезьянах, которых становится все меньше. И о шимпанзе недавно получены данные, потрясшие даже меня. Мой сотрудник Якоб Шмидт установил, что в танзанийских лесах Кигомы шимпанзе охотятся на более мелких обезьян и с наслаждением поедают их. А ведь шимпанзе — самое близкое к нам по группе крови животное.
После обеда Б. Гржимек отправился продолжать свои опыты с надувными львами, а я поехал дальше, на запад. За Маньярой, у дороги, ведущей в Серенгети, среди густого тропического леса стоит сложенная из серых камней пирамида. На литой доске надпись:
Отец не отвез прах сына на родину. Он похоронил Михаэля на земле, где тот провел свои лучшие дни и которую так любил.
За памятником через прорубленную просеку открываются дали сине-лилового Нгоронгоро, самого большого кратера земли. На дне его блестит зеркало озера, желтеют пыльные плешины саванны, по которой муравьиными точками движутся стада зебр, гну, газелей. Это гигантский зоопарк, созданный в чаше вулкана самой природой. Здесь обитают двадцать пять тысяч крупных диких животных. Такого места в мире больше не найдешь.
Писать о Нгоронгоро и Серенгети — значит повторять Гржимеков, их книги. К их тонким наблюдениям профессионалов и мастерским описаниям ничего не прибавишь. Я могу рассказать лишь то, что произошло через несколько лет после того, как Б. Гржимек поставил последнюю точку в рукописи своей книги.
Гржимековский призыв «Серенгети не должен умереть» вновь сделался актуальным. В августе 1969 года неожиданно для всех в Танзании было принято решение передать масаям девяносто пять процентов площади, занимаемой заповедником Нгоронгоро. А это означало, что в кратере к огромному количеству диких зверей добавится примерно двести тысяч масайских коров, то есть, что Нгоронгоро перестанет быть заповедной территорией. Природа может оказаться не в состоянии прокормить столько животных. Их копыта разрушат структуру почвы на дне кратера, вытопчут молодые деревца по его лесистым склонам, превратят цветущий сейчас Нгоронгоро в пыльную чашу.
Но этого, как считают некоторые биологи, может и не произойти. Нет сомнений в другом. Современный заповедник Нгоронгоро — не только, как часто думают, дно кратера, но и склоны его гигантской кальдеры, покрытые густым лесом, где обитают около пятнадцати тысяч животных — слонов, буйволов, носорогов, жирафов; это и коридор незаселенных земель, связывающих Нгоронгоро с Серенгети. В общей сложности восемь тысяч квадратных километров. Из них заповеднику решено оставить лишь 400 квадратных километров дна Нгоронгоро и небольшой кратер Эмпакааи, расположенный в восьмидесяти километрах севернее.
Исследования Гржимеков показали, что в определенное время года, когда в Нгоронгоро отцветают лучшие кормовые травы и пересыхают источники, животные собираются в стада, выбираются из кратера и откочевывают на запад, на равнину Серенгети. За ними идут и хищники. Проходит месяц-другой, дожди воскрешают саванну Нгоронгоро, а солнце выжигает Серенгети. И тогда начинается, быть может, самое великое, самое впечатляющее, что сохранилось в африканской природе.
В Серенгети живут четыреста тысяч антилоп, двести тысяч зебр, примерно полмиллиона газелей. Собираясь в огромные стада, они мигрируют туда, где есть трава и влага. Многие из них устремляются в Нгоронгоро.
Мне посчастливилось видеть это потрясающее зрелище. Его нельзя описать. Надо почувствовать, как дрожит земля под ногами тысяч несущихся животных, увидеть, как впопыхах отступают перед этим живым потоком никогда не отступающие слоны; подавить в себе волнение, может, даже страх и не спрятаться, а смотреть. Смотреть и представлять, какой была Африка, когда не только в Серенгети, а повсюду бушевала эта лавина животных.
Миграции — это не хаотическое движение. Они происходят по своим, определенным путям, и большинство животных переселяются из Серенгети в Нгоронгоро и обратно по коридору между кратером Олмати и горой Макаруту. А этот район тоже открыт для скотоводов-масаев.
Что произойдет, если четвероногие жители Нгоронгоро окажутся окруженными со всех сторон масайскими маньяттами, а живая лавина из Серенгети обрушится на фермы и поля, которые масаям разрешено разбивать на склонах кратера? Как будут реагировать люди, когда плоды их многомесячного труда погибнут под копытами гну и зебр? Вряд ли тогда можно будет упрекнуть масаев за то, что они возьмутся за копья. Просто этого нельзя допустить.
Никто из противников плана заселения Нгоронгоро масаями не отрицает, что те имеют все права на своих собственных землях. Ученые выступили против изменения границ парка, потому что это приносит сомнительные выгоды масаям и в то же время ставит на карту судьбу самых уникальных уголков африканской природы. Многие поддержали «проект Диргла», по которому предлагается разбить Нгоронгоро на семнадцать зон, где поочередно, учитывая сроки миграций, масаи могли бы выпасать свой скот.
В Серонене, в научном центре имени М. Гржимека, я разговаривал с оле Сайбуллой — главным смотрителем Нгоронгоро. Сам он масай, приставка «оле» перед именем говорит о знатности его рода. Отец, дед и прадед Сайбуллы носили титул «лайбуна» — предводителя масаев Аруши. Уж кто-кто, а оле Сайбулла знает обычаи своего племени и может предвидеть результаты появления скотоводов в кратере.
И он тоже встревожен. Оле Сайбулла говорил, что людей его племени будет очень трудно удержать от охоты на леопардов — главных врагов обожаемых масаями собак — и от соблазна перебить носорогов, в целебные свойства рога которых они так верят. В населенном районе тяжело бороться с браконьерами. А рядом с масаями живет вандоробо — племя охотников. Чуть прослышав о послаблениях скотоводам, вандоробо решили, что и им можно заняться любимым делом. Охотники появились в кратере и убили за один день пять жираф. За все же время, что существует заповедник Нгоронгоро, там случайно была подстрелена одна жирафа.
Когда по крутой дороге, прорубленной вдоль склона кальдеры кратера, я выбрался наверх, уже темнело. Дымные костры — впервые за много лет масаям разрешили выжигать траву в кратере — замелькали по склонам Нгоронгоро.
Это было пробуждение, подобное сказке. Я открыл глаза, обрадовался голубому, без единого облачка небу и, приготовившись вылезать из машины, открыл дверь. Но за нею была такая же голубизна. По голубизне вместо облаков плыли зонтики акаций и ходили жирафы, но не как положено, а вверх ногами.
Только тогда я вспомнил, что, добравшись ночью до восточной части Масаиленда, я свернул в парк Нгурдото, сбился с дороги, выехал к какому-то озеру и, чтобы не въехать впотьмах в воду, решил заночевать прямо на берегу.
Самих жираф не было видно. Они ходили где-то по склонам гор, в зеленых зарослях. Но зеркало озера подглядело их и отразило в воде.
Два кафрских буйвола деловым шагом вышли из-за кустов, намереваясь, очевидно, попить воды. Но, заметив меня, остановились, постояли с минуту, а затем бросились в кусты. В прямо-таки осязаемой неестественной тишине утра загудели их тяжелые прыжки. Мне даже показалось, что немного задрожала земля.
Было холодно. Бодрый, еще не успевший пропитаться земными парами воздух ничего не утаивал. Были видны бесконечные дали, блестящие зеркальца озер, зеленые кратеры небольших вулканов, холмы и долины, зелень, зелень, зелень… Леса на горизонте не растворялись в дымке, а превращались в зеленую гладь.
Так иногда бывает в просыпающейся поутру Африке. Границы пропадают, обычные меры расстояний не действуют. Кристально чистый воздух приближает все предметы. Потом делается потеплее, воздух теряет свежесть, прозрачность, и все становится на свои места. Сказка кончается.
Слева от озерка, над темным махагониевым лесом, висела похожая на стол, накрытый белой скатертью, плоская снежная вершина Килиманджаро. Из-за нее должно было показаться солнце.
Напротив, заваленная каменными глыбами и буреломом, громоздилась гора Меру. Геологи считают, что именно Меру, а не Килиманджаро природа хотела видеть самой высокой африканской горой. Так оно и было, пока примерно четверть миллиона лет назад высоченные стены кратера Меру не были разрушены серией грандиозных взрывов. Это произошло, очевидно, после того, как жерло кратера закупорили обломочные породы. Теперь здесь образовалось озеро.
Потрясенные могучими взрывами, стены кальдеры Меру рухнули, а вслед за камнепадом вниз с пятикилометровой высоты обрушились воды кратерного озера. Это был оползень фантастических размеров. Меру стал пониже, уступив первенство своему визави. Но в списке действующих вулканов Африки Меру по-прежнему самый высокий. Последний раз он извергался в 1910 году. С тех пор вулкан ограничивается сольфатарной деятельностью, выделяя из трещин склонов струи горячих газов.
Но, пожертвовав высотой, Меру создал у своего подножия ландшафт, своеобразнее которого я в Африке не видел. Гигантский оползень накрыл район с уже сформировавшимся рельефом. Некоторые из прежних рек при этом исчезли под землей, другие были запружены. Так возник удивительный рисунок системы озер Момела — одной из главных красот парка Нгурдото.
Голубые озера с причудливыми берегами расположены на террасах на разных уровнях, так что сверху они кажутся зеркальной лестницей, спускающейся с крутых склонов Меру. Узкими заливами они вдаются в темноту влажных непроходимых лесов. В заливах ухают бегемоты и купаются слоны, обдавая друг друга фонтанами холодной воды. В центре озер, на гористых красных островках, с середины октября поселяются гости из Европы и Азии. Тысячи уток — шилохвости, широконоски, тартании, свиязи — отлично уживаются с пернатыми аборигенами.
Первым европейцем, посетившим в конце прошлого века этот сказочный уголок, скрытый между двумя горами-великанами, был венгр Телеки. Он был удивлен огромному количеству носорогов и бегемотов, обитавших по берегам озер. В своем дневнике он описал встречи с масаями, которые в то время сражались друг с другом за право пользоваться местными пастбищами. До сих пор большинство названий в этом районе масайского происхождения.
Кто-то из посетителей Нгурдото назвал его жемчужиной среди заповедников мира. Наверное, он прав. Большинство африканских парков — это огромные куски сухой равнинной саванны. А в Нгурдото — буйные тропические леса, изобилие воды и зелени, редкий по разнообразию ландшафт, великаны Килиманджаро и Меру, обилие зверей. Первозданная красота, отраженная в озерах!
Узкая дорога, по которой едва может проехать автомобиль, ведет на восток. Она вьется над уступом, обрывающимся к озеру. Вода в нем черная, леса вокруг густые, совсем как в Мещере. Если свыкнуться с сумерками, которые даже в солнечный день не рассеиваются в низинах, и присмотреться повнимательнее, то всегда увидишь на берегу озера носорогов, задумчиво любующихся своим уродливым отражением, или семейство обезьян-колобусов, качающихся над водой на лианах.
У колобусов царственный наряд: черно-серебристый мех, белая полоса, окаймляющая лицо, и такая же белая длинная шерсть вдоль боков и на хвосте. Народность джагга, живущая в предгорьях Меру, сооружает себе из этого белого меха традиционные головные уборы. Поэтому колобусов делается все меньше.
Гиганты африканского леса — махагонии — побивают здесь все рекорды высоты. Их мощные стволы почти сплошь скрыты прядями воздушных корней фикусов, а ветви увешаны голубыми фестонами бородатых лишайников. На темно-зеленом фоне махагонии особенно ярко выделяется серебро листьев лолиондо — дикой африканской маслины, которая служит отличным сырьем для мебельной промышленности.
Как-то я попытался проникнуть, вернее, втиснуться в этот лес и был поражен тем, что каждое мое движение сопровождается резким, сухим звуком, почти выстрелом. Я поднял голову, думая, что какая-нибудь птаха отгоняет меня от своего гнезда, однако ничего не увидел. Но когда начал пробираться в чащу, все вокруг снова защелкало. Мне об руку ударились несколько маленьких семян. И тогда я понял источник звука. При малейшем соприкосновении со мной разрывались и стреляли во все стороны семенами красноватые стручки бальзама, устилавшего землю.
В декабре, с наступлением дождей, и до самого мая в тени махагоний цветут красавицы лилии. Жуки скарабеи, размером со спичечную коробку и более, начинают в это время катать по размокшей дороге свои навозные шарики. Вьют паутину осы. У самых ног, перепрыгивая лужи, стрекочут огромные зеленые кузнечики. В дождь тяжело ездить по парку. Но зато, забравшись в эту пору в Нгурдото, можно быть уверенным, что вас не потревожит автомобильный гудок.
Свое название парк получил по имени кратера Нгурдото, расположенного в восточной, самой возвышенной и труд-недоступной части заповедника. Над густым лесом, покрывшим весь кратер, почти всегда висит туман. Но в редкие предвечерние часы, когда он рассеивается, иногда удается увидеть еще одну сказку.
Обидно, но ни одна тропа не ведет вниз, на дно зеленой чаши Нгурдото. Даже поверху кратер нельзя объехать: тропа кончается у Леопардовых холмов и появляется вновь лишь за горой Буффало. Но неподалеку от дороги, ведущей из парка, на самом краю кратера, установлен телескоп. Если припасть к его медной, позеленевшей трубе, то кажется, что телескоп смотрит не вниз, приближая земной кратер, а вверх, на другие миры. Забытый мир Нгурдото…
Мне много приходилось путешествовать по Танзании. И потому, что она ближайшая соседка Кении и от Найроби до северных танзанийских городов и великих парков порою добраться быстрее и проще, чем до кенийских; и потому, что это очень интересная и разнообразная страна, в поездках по которой обязательно открываешь для себя что-нибудь неожиданное и новое.
Пожалуй, наиболее интересным было мое сафари на крайний юго-восток Танзании. Съездить туда хотелось давно, но останавливали бездорожье, вечные для этого района дожди и разливы рек. А расстояние надо было преодолеть немалое: от Найроби до Килвы, куда более всего мне хотелось попасть, — полторы тысячи километров. И все-таки я поехал.
Ни гостиниц, ни ресторанов, ни туристских компаний в Килве не оказалось. За помощью пришлось обращаться к местным властям. Побродив по коридорам административного здания, в котором размещались все государственные и партийные учреждения города, я наконец остановился перед дверью с табличкой: «Главный чиновник-администратор района Килвы».
Им оказался сравнительно молодой, подвижный и компанейский африканец — бвана Чунгуфу. За неимением ничего другого он предложил мне располагаться на ночь на диване в своем кабинете. Потом познакомил
На следующий день мне понадобился лендровер, и я пришел к бване Чунгуфу с вопросом, где его можно арендовать.
— Для этого надо обратиться к чиновнику по транспортным вопросам, — разъяснил он.
— Где его можно найти?
— Это я, — церемонно поклонившись, ответил Чунгуфу.
Он пересек свой кабинет, сел за другой стол и, написав на бланке записку в гараж, протянул ее мне.
— Куда собираетесь ехать?
— Первым долгом в Великую Килву. А потом на Сонга-Манара и в Мтвару.
— За Мтвару не ручаюсь. В этот неспокойный район границы с Мозамбиком иностранцев не всегда пускают. А чтобы посетить древние города, нужно разрешение главного хранителя памятников старины. Без него гид вам ничего не покажет.
— А где можно найти хранителя?
— Это тоже я, — рассмеялся Чунгуфу.
Стола для выполнения этой функции у него не оказалось. Я сделался обладателем еще одной записки, поблагодарил Чунгуфу и направился к выходу.
— Пока что вам машина не понадобится, — напутствовал он меня. — Килва-Кисивани, или, как ее называют, Великая Килва, находится на острове, куда можно добраться только на лодке. На машине, если хотите, съездите в Килву-Кивинджи. И не забудьте, что сейчас находитесь в Килве-Масоко — самой новой из всей троицы. Смотрите, не заблудитесь.
У причала, расчищенного от мангров, повсюду упрямо вылезавших из воды, мне долго пришлось ждать, пока разгрузят доу — ветхую на вид лодку под треугольным парусом. Ее владелец согласился доставить меня на остров. Доу была маленькая, тонны на две, доверху загруженная мешками, из дыр которых сыпалась мука тапиока. Теперь это единственный экспортный продукт порта, некогда слывшего самым богатым в Африке. Огромные доу под белоснежными парусами и маленькие юркие суда — замбука — толпились когда-то в этом проливе, перед тем как отправиться в дальний путь к берегам Аравии, Индии, Явы. Сюда, в Великую Килву, суахилийские купцы доставляли слоновую кость, медь, железо, ценную древесину. Но главную роль в торговле играл «желтый металл» — золото.
Когда в 1502 году каравеллы Васко да Гамы вошли в Килву, один из его спутников, некто Лопес, записал в своем дневнике: «Купцы-мавры рассказывают о таинственном руднике Софала, а в местных книгах можно прочитать, что именно оттуда царь Соломон каждые три года получал золото в огромных количествах…»
Немного спустя Эдуардо Перейра докладывал в письме королю Лисабона: «Капитаны Вашего величества обнаружили большой рудник и овладели им. Полагают, что это и есть золотоносный Офир, но сейчас его называют Софалой».
Потом, проникнув в глубь материка, португальский путешественник Диогу да Конту открыл в Монике, на территории современной Родезии, «семейные рудники» народа машона, на которых работали целыми семьями — от мала до велика. Добычу делили поровну и обменивали у суахилийских купцов на ткани и бусы.
Быть может, португальцы нашли бы и другие золотые кладовые африканских владык, если бы не пришли на гостеприимную землю Африки как враги. Они не хотели делить богатств с местными правителями, не хотели торговать с местными купцами. Они хотели иметь все. Они пришли грабить. И потому португальцы не нашли союзников ни в Килве, ни в других суахилийских городах, ни в богатой золотом внутриматериковой империи Монопотапе, куда они впоследствии проникли. Тайны Африки навсегда остались для них не раскрытыми.
Вторично о Килве вспомнили в начале прошлого века. В британском адмиралтействе уже знали, что вскоре Англия пойдет по следам португальцев. Поэтому адмиралы послали к восточноафриканскому побережью бриг «Барракута» под командованием капитана Ботелера. Ему было поручено выбрать хорошие гавани и составить карту будущих территорий, намеченных к колонизации.
Капитан Ботелер по достоинству оценил выбор, сделанный суахилийскими мореходами. Он признал гавань Килвы одной из лучших в мире. Но все остальное произвело на бравого английского офицера гнетущее впечатление.
Проводники, топорами расчищавшие англичанам путь среди леса, привели их к стенам каменной кладки, скрытым лианами. В них зияли трещины, через которые были видны огромные покинутые постройки под пальмами, остовы жилых домов, купола неповторимой по своей красоте мечети. На всем острове моряки с трудом нашли несколько лачуг, в которых обитали боязливые люди. «Признаки былой роскоши и культуры резко контрастируют с современной нищетой и дикостью», — записал Ботелер в судовом журнале.
Я не чувствовал себя капитаном Ботелером, хотя шедшие впереди меня двое африканцев без устали орудовали пангами, прокладывая дорогу к развалинам Великой Килвы. Лес здесь сведен, но передвижение затрудняет высоченная, до плеча трава. Вытоптать тропинки к этим святыням африканской культуры, к сожалению, некому. Был май, а в книге посетителей, которую подал мне смотритель развалин, моя фамилия с начала года оказалась четвертой.
В 1331 году до Килвы добрался вездесущий Ибн-Баттута. Кто-кто, а он повидал средневековый мир! И тем не менее Килва, по его словам, была одним из наиболее прекрасных и мастерски распланированных городов мира. Великий путешественник сообщает, что этот прекрасный город был построен чернокожими мусульманами — зинджи, то есть без сомнения, суахили. Они поразили ИбнБаттуту богатством своих одежд и добротностью домов, «все больше деревянных, крытых тростником».
Пожары и сырость ничего не оставили от них. Но каменные здания Килвы, в том числе и крепость Хусуни Кубва, которой так много внимания уделял в своих описаниях скиталец из Танжера, стоят.
Суахилийское название крепости Хусуни Кубва переводится как «большая крепость». Она выстроена из кораллового известняка и стоит на крутом обрыве, над океаном. Когда-то эта огромная крепость давала всем заморским посетителям представление о могуществе и богатстве города.
О крепости можно сказать много лестных слов: оригинальное расположение, удивительная кладка, смелые формы. Но по-моему, лучшая рекомендация ей, а вернее, суахилийским архитекторам и строителям — это то, что Хусуни Кубва стоит над океаном вот уже семьсот лет, подмывается прибоем, отражает циклоны, помнит пожары и осады, но не собирается разрушаться. Только крышу унес ветер, и поэтому растительность уже давно заселила дворы, залы, коридоры и многочисленные комнаты. В одном из дворов трава так искусно замаскировала древнее отхожее место, что мой бывалый проводник, всю жизнь лазающий по этим развалинам, провалился вниз. Травм не было. Был, как всегда в таких случаях, смех. И в добавление — неожиданная находка: гид вылез из ямы, держа в руках фарфоровый черепок с синим орнаментом.
Поделиться книгой: