Сагарис. Путь к трону

Тиберий Плавтий Сильван Элиан принимал своего родственника — Валерия Плавтия Сильвана Страбона. Прозвище Страбон (Косой) тот получил после того, как вражеская стрела попала ему на излёте в надбровную дугу, чудом не выбив левый глаз. В память об этом событии остались рваный шрам на лбу и косоглазие.

Впрочем, это обстоятельство лишь сыграло на руку Валерию, который не очень рвался положить свою жизнь за очередного императора Римской империи. С юных лет он пристрастился к ростовщичеству, а выйдя в отставку по причине ранения, организовал торговую компанию, которая успешно вела дела с греческими колониями Понта Эвксинского и Меотиды.

— ...И всё же я предпочитаю цекубу[52], — глубокомысленно заметил Валерий, любуясь на свету рубиновой жидкостью в дорогом стеклянном кубке.

— Хиосское вино гораздо лучше, — возразил ему легат.

— Согласен. Оно напоминает мне наше фалернское. Но что мы сейчас пьём? Уж не альбанское ли?

— Мамертинское. Лучшее из того, что можно найти в Виминациуме.

— И впрямь, оно превосходное... — Валерий сделал несколько глотков и продолжил: — Я привёз тебе в подарок несколько амфор вина из Сетии.

— Премного благодарен! — с воодушевлением ответил легат.

Это вино было дорогим подарком. Его делали из винограда, который произрастал в небольшом количестве на холмах над форумом Аппия. Оно считалось едва не лучшим великолепной цекубы. Валерий знал, чем угодить родственнику, который считался знатоком и большим ценителем хороших вин. Легат оказывал ему помощь в торговых делах (конечно же, не безвозмездно), поэтому Валерий не скупился на подношения.

Они пиршествовали в атрии[53] — внутреннем дворике здания. Он же был и залом приёмов, где Плавтий Сильван исправлял свои служебные обязанности правителя Мёзии. На втором этаже здания располагались спальни — для самого легата и его высокопоставленных гостей. Атрий был достаточно просторным. Его украшали греческие статуи и оружие, развешанное по стенам.

В одном из углов атрия находилась бронзовая угольная жаровня, благодаря которой в зимнее ненастье Плавтий Сильван мог не дрожать от холода, в отличие от его подчинённых, которые приходили на приём к легату. Неподалёку от неё стоял высокий бронзовый светильник с четырнадцатью подвесными лампами, в которые наливали дорогое оливковое масло. Они представляли собой плоские керамические блюдца изящной формы, имеющие ручку с одного конца и носик с другого, откуда выступал фитиль из перекрученных волокон льна.

Главным предметом торговли Валерия (как и многих других римских купцов) было зерно. Тысячи римлян находились в столь опасной близости к черте бедности, что их главным стремлением в жизни было лишь раздобыть достаточно хлеба на каждый день. Несмотря на огромную власть и богатство Рима, язва хронической бедности разъедала его правителей и умеряла блеск их имперского величия. Немногие римские правители осознавали рост безземельного плебса. В своё время за решение этой проблемы энергично взялись братья Тиберий и Гай Гракхи. Их судьба, как и многих других, которые пытались помочь беднякам за счёт богатеев, уготовила им смерть от рук противников-аристократов.

Но до этого младший брат, Гай Гракх, сделал так, чтобы раз в месяц правительство республики продавало пять модиев[54] пшеницы каждому гражданину по раз и навсегда установленной цене, составлявшей чуть больше шести ассов[55]. Государство должно было оплачивать транспортировку зерна и любые другие затраты, если вследствие плохого урожая цена превышала эту гарантированную стоимость. Всё это благодеяние оплачивалось, конечно же, не из мошны богатых патрициев, а за счёт провинций, которые облагались высокими налогами. А во времена Юлия Цезаря чтобы заручиться поддержкой народа, его сторонник, демагог Клодий, провёл закон, по которому зерно должно было раздаваться бесплатно. Гракх даже в самом благосклонном настроении никогда не предлагал ничего подобного. После этого очень скоро триста тысяч римлян впервые получили свой основной продукт питания бесплатно и за счёт других людей.

«Хлеба и зрелищ!» — таков был метод Цезаря для счастья римлян. В результате этого бедные земледельцы в окрестностях Рима прекратили борьбу за выращивание собственного жалкого урожая и стали стекаться в город. Так начал быстро расти праздный, полуголодный городской плебс, который нужно было кормить при любых обстоятельствах.

Однако, несмотря на то что многие получали бесплатно зерно, они не могли позволить себе горячую пищу, если только их не приглашали на обед более состоятельные друзья или покровители. Или если у них имелись деньги, чтобы купить себе закуску вместе с чашей подогретого вина в какой-нибудь захудалой харчевне. Поэтому хлеботорговцы пользовались особым вниманием и поддержкой властей. В особенности купцы, которые привозили зерно из метрополий. Всех военачальников обязали оказывать им всестороннюю поддержку и защиту. Что они и делали, не забывая о своих личных интересах.

— Я знаю, тебе нужен раб, который мог бы рачительно вести хозяйство на твоей вилле... — начал издалека легат.

Ему хотелось отблагодарить своего родственника за щедрый подарок — амфоры с превосходным вином — и за увесистый кошелёк с серебряными денариями[56], которые Валерий вручил ему как компаньону.

— Именно так, — ответил ему купец и сердито продолжил: — Мой вилик[57] — из вольноотпущенников, совершеннейший болван и вор! Благодаря ему хозяйство стало убыточным. Рабы распустились, делают, что хотят. А вернее, ничего не делают, только набивают себе брюхо и предаются возлияниям. Они научились делать из виноградного жмыха, которым кормят скот, какой-то дрянной, но крепкий напиток, и теперь дня не обходится без выяснения отношений и драк.

— Что ж, у меня есть для тебя подарок, — сказал легат. — Однако учти, он с норовом! Но если сумеешь совладать с ним и приручить, лучшего вилика тебе не сыскать.

— Ты заинтриговал меня! И что это за чудо?

— Амазонка!

— Ы-ы... — У Валерия отвисла нижняя челюсть от изумления.

Легат рассмеялся. На такой эффект он и рассчитывал. Тиберий Плавтий Сильван не стал говорить своему родственнику, что идея подарить Валерию пленённую амазонку пришла ему в голову спонтанно, в последний момент. Собственно говоря, заказ на таинственных и неуловимых воительниц, отличающихся жестокостью и потрясающими бойцовскими качествами, пришёл к легату от знакомого ланисты[58], который даже дал ему солидный задаток.

Хитроумный легат быстро смекнул, что можно одним выстрелом убить двух зайцев: выполнить указание Сената, обеспокоенного участившимися набегами амазонок на колонии Рима у Понта Эвксинского, которые разоряли дома земледельцев, угоняли их скот и сжигали хлебные посевы, а также обеспечить аппетит ланисты, страстно возжелавшего видеть среди своих подопечных легендарных воительниц. Ведь на сражения с их участием граждане не пожалеют никаких денег.

Увы, выгодная сделка оказалась пустышкой — чересчур жестокого ланисту убили взбунтовавшиеся гладиаторы. Весть об этом печальном событии привёз Валерий Страбон. Конечно, задаток остался у легата — не его вина, что вторая договаривающаяся сторона не в состоянии выполнить свои обязательства. Но амазонка была чересчур большой ценностью, чтобы просто продать её с торгов в Мёзии, где за воительницу дадут всего ничего. Не везти же её в Рим. А вот потрафить родственнику было хорошей идеей.

Если Валерию удастся приручить дикую степную кошку, честь ему и хвала. Но ежели он не справится с трудной задачей, то, по крайней мере, выгодно продаст амазонку, тем самым вернув часть денег, которые Валерий отсыпал от своих щедрот легату. Что тоже неплохо — родственник был весьма прижимистым во всём, что касалось финансов, и скрупулёзно подсчитывал свои прибыли и убытки, среди которых числилась и мзда правителю Мёзии.

— Умеешь ты удивлять, Тиберий... — Валерий покачал головой. — Подарок, и впрямь потрясающий воображение. Живая амазонка! До сих пор о них мы знали только со слов греков-колонистов да смотрели на изображения, которые выходили из рук ремесленников, расписывающих горшки и вазы. А там больше вымысла, нежели реалий.

— Ну так как, принимаешь подарок?

— Отказаться не могу. Только у меня есть некоторые сомнения...

— Подойдёт ли она на роль вилика? — догадался легат.

— Именно так.

— Не сомневайся, амазонка быстро наведёт порядок на твоей вилле. Если, конечно, ты сумеешь с нею поладить.

— Этот момент меня как раз и смущает. В Риме и так достаточно бунтовщиков. Как бы мне потом не пришлось пожалеть о своём решении. Но так ли она хороша, как ты мне тут расписываешь?

— Хочешь убедиться в этом? Чего проще. Эмилий! — позвал легат.

В атрий быстрым шагом вошёл юный контубернал.

— Наш гость хочет посмотреть на амазонку.

Контубернал сдержанно кивнул и уже хотел выйти, но тут легату пришла в голову интересная мысль, и он остановил его.

— Постой! По-моему, в нашем эргастуле[59] находится чересчур дерзкий раб-нубиец. Я ещё не придумал для него достойного наказания, поэтому сейчас в самый раз. Приведи сюда амазонку и нубийца. Дай им мечи и щиты и пусть сражаются за свою жизнь. Но прежде прикажи дежурному декану[60], чтобы в атрии присутствовали его солдаты, вооружённые пилумами. И один из них должен хорошо владеть сетью. Тебе всё понятно?

— Да, мой господин! — вытянулся в струнку контубернал.

— А теперь иди, — сказал легат и обернулся к гостю. — Ну, как тебе моя идея?

— Гладиаторское сражение в атрии... это что-то! — восхищённо воскликнул Валерий. — Превосходно!

Но тут его лицо несколько омрачилось, и он спросил:

— Всё это, конечно, хорошо, однако ты уверен, что победит амазонка?

Легат снисходительно улыбнулся. Он видел своего родственника насквозь. Купеческая натура Валерия Страбона проявилась во всей своей красе. Конечно, зрелище смертельного поединка в атрии было превосходным десертом для завершения пира. Однако терять свою собственность (теперь уже свою; тем более такую ценную!) Валерию не хотелось. Он быстро сообразил, что воительницу можно выгодно продать какому-нибудь ланисте, если она не справится с обязанностями вилика.

— Уверен! — бодро ответил легат. — Но если амазонка проиграет, то я верну тебе твой кошелёк с денариями.

Услышав ответ, Валерий приободрился. Он ничего не терял в любом случае. Что касается Плавтия Сильвана, то его сильно впечатлил доклад декуриона Дюрге, который рассказал, как пленённая амазонка лихо разобралась с добрым десятком воинов фракийской спиры. А ведь там были лучшие из лучших! Поэтому легат несильно беспокоился за участь кошелька с денариями. Он был уверен в победе амазонки над нубийцем.

Однако, когда Сагарис и нубиец, которого звали Туау, предстали перед легатом и его гостем, легат сильно поколебался в своём мнении. Нубиец был высокого роста, с хорошо развитой мускулатурой. Мало того, легат знал, что перед тем, как его пленили, Туау был личным телохранителем вождя племени. А значит, владел оружием превосходно. Что касается амазонки, то она не впечатляла физическими данными. Впрочем, о них трудно было судить, так как на Сагарис, в отличие от нубийца, который из одежды имел только набедренную повязку, была надета рубаха, подпоясанная тонким ремешком, и узкие шаровары. Но ростом она оказалась ниже гиганта-нубийца на добрых две головы.

— Может, не будем устраивать здесь представление с заранее известным исходом? — весело спросил Валерий. — Увы, увы, мой дорогой Тиберий, ты проиграл. Этот чёрный бык просто задавит твою малышку своей массой.

— Увидим... — недовольно буркнул легат и приказал резким голосом: — Эмилий, объясни им, что они будут драться за свою жизнь! И чтобы без бунтовских шуточек! Иначе их четвертуют. Но прежде поджарят в большом котле.

Эмилий принялся втолковывать амазонке и нубийцу условия легата. Нубиец приободрился и, хищно ухмыльнувшись, глянул на Сагарис с выражением превосходства на чёрном, как смоль, лице.

Что касается девушки, то она мало что поняла из объяснений контубернала (девушка свободно владела койне, но латынь знала весьма поверхностно, только некоторые слова), и лишь когда ей вручили меч и щит, её вялость и покорность судьбе мигом исчезли, и Сагарис тихо зашипела сквозь зубы — и впрямь, как дикая кошка. Она наконец сообразила, что ей предстоит сражаться за свою жизнь.

Сагарис бросила быстрый оценивающий взгляд на легата и его гостя. Но до них добраться она не имела никакой возможности, так как десяток легионеров были настороже и держали свои длинные смертоносные пилумы наготове. Тогда девушка перевела взгляд на нубийца. Туау с удовольствием оглаживал рукоять своего меча. Это было весьма странное оружие, древнее, как и его народ. Так пожелал легат, чтобы уравновесить шансы гладиаторов поневоле.

До того, как легат увидел соперника амазонки, он совершенно не сомневался в том, что она быстро разделается с рабом. А это не входило в его планы. Изрядно подогретому добрым вином легату хотелось, чтобы схватка длилась как можно дольше, дабы доставить удовольствие Валерию, который не пропускал ни одного гладиаторского турнира.

Меч нубийца назывался кхопеш[61]. Он был оружием искусных бойцов и элитных воинских подразделений, к которым в прежней жизни относился и Туау. Кхопеш был для него привычным, и он не сомневался в своей победе.

Сагарис меч не понравился. Это был обычный солдатский гладиус, чересчур короткий для того, чтобы сражаться с бойцом, у которого в руках кхопеш. Она подозвала Эмилия и резко сказала на койне:

— Мне нужен топор!

Контубернал беспомощно пожал плечами — он не знал койне, так как совсем недавно прибыл в Мёзию. Но легат понял девушку. И обрадовался — действительно, искусный боец с топором против кхопеша может выстоять. Что было только на руку легату.

— Она просит топор! — сказал правитель Мёзии. — Принеси. Только одна нога здесь, другая там!

Он заметил, что Валерий недовольно поморщился. Уж его родственник точно знал, что короткий гладиус против кхопеша с его мощными рубящими ударами — совершенно ничтожное оружие. Легат победоносно ухмыльнулся: вот теперь и посмотрим, чья возьмёт...

Заполучив в свои руки топор, Сагарис оживилась. Она несколько раз взмахнула ним, да с такой силой, что в атриуме раздался тихий угрожающий свист. Топор имел длинное топорище, усиленное полосками металла. Таким оружием обычно сражались северные германцы. Широкое лезвие топора имело форму полумесяца, а на задней стороне его боевой части, где обычно находится обух, был расположен острый шип. Этим топором можно было легко пробить любой панцирь, а при необходимости стащить всадника с коня. Он был несколько тяжеловат для Сагарис, но боевой азарт, охвативший девушку, придал ей сил, и она хищно посмотрела на нубийца, который, встретив её взгляд, пренебрежительно сплюнул себе под ноги.

Туау совершенно не сомневался в своей победе, потому как не знал, кто ему противостоит. Его не насторожило даже то, как девушка легко управлялась с топором. Впрочем, людям страны Нуб не были известны амазонки. Для мужчин племени Туау женщина была чем-то вроде домашней утвари.

Контубернал вопросительно глянул на легата, тот одобряюще кивнул, и Эмилий, взмахнув рукой сверху вниз, резко скомандовал своим высоким юношеским голосом:

— Начали!

Как и ожидалось, нубиец немедленно бросился в бой, стремясь подавить девушку своим грозным видом, необычным оружием для Таврики и главное — массой. Он и впрямь на фоне стройной амазонки выглядел гигантом. Но Сагарис не оправдала его надежд. Немыслимо лёгким, изящным движением она пропустила Туау мимо, и его кхопеш врубился в мозаичный пол атриума, да с такой силой, что полетели искры. Такой прыти нубиец не ожидал. У него даже мелькнула надежда, что девушка просто боится его и избегает схватки. Приободрившись, он издал рёв, похожий на львиный рык, — это был боевой клич его народа — и снова набросился на предполагаемую жертву. Но на этот раз его кхопеш встретился с топором Сагарис. Удар древним мечом был очень сильным, им можно было перерубить топорище, но металлические полоски не дали этого сделать.

Отбив удар нубийца, Сагарис провела молниеносную атаку, и лишь в последний момент Туау сумел защититься щитом. Что ему не сильно помогло. Щиты сражающихся не шли ни в какое сравнение с большими и прочными щитами легионеров. Они были сплетены из лозы и покрыты лишь бычьей кожей без единой металлической части — только железные заклёпки. Такими щитами обычно вооружались отряды вспомогательных подразделений римской армии, набранные из иноземцев. Комплектование их производилось частью наймом, частью обязательной поставкой воинов. Эти солдаты не входили в состав легионов, они составляли отдельные отряды — ауксилии, которые делились на когорты. Это были в основном критские лучники, балеарские пращники, галльская и фракийская конницы.

Тяжёлый германский топор проделал в щите нубийца дыру, и только мощные мускулистые руки Туау не позволили девушке лишить его этого средства защиты. Он отскочил на безопасное расстояние и впервые посмотрел на девушку с опасением. Такой прыти нубиец от неё не ждал. Но мужской гонор и ярость, которая вспыхнула в груди опытного бойца, затмили ему разум. Туау не стал сражаться по всем правилам боевого искусства, а снова набросился на Сагарис, как бык на красную тряпку.

Всё дальнейшее произошло настолько быстро и неожиданно, что ни легат, ни Валерий не смогли уследить за движениями амазонки. От поразившего их дикого изумления они даже открыли рты.

Сагарис приняла рубящий удар кхопеша на верхнюю часть топорища, а затем, вместо того чтобы всего лишь парировать смертоносный выпад, она крутанулась на месте и, подцепив топором меч нубийца, невероятно резким и сильным движением вырвала его из рук Туау. Сверкнув в воздухе серебристым металлом хищно изогнутого клинка, словно выпрыгнувшая из морских глубин большая рыбина чешуёй, кхопеш с металлическим звоном брякнулся о пол и отлетел к дальней стене.

Нубиец растерялся, наверное, впервые в жизни встретился с таким противником. Он не мог поверить в случившееся. С тупым недоумением Туау перевёл взгляд на свою правую руку, которая только что крепко сжимала рукоять меча. Что он в этот момент подумал, трудно сказать, но, похоже, его переклинило. От столь нежданной напасти у него обмякли мышцы, он невольно опустил щит, и в этот момент Сагарис нанесла ему разящий удар — сбоку, обухом топора, который представлял собой трёхгранный шип.

Туау рухнул, как подкошенный. Шип сокрушил ему рёбра и достал до внутренностей с правой стороны. Удар был несмертельным, но очень опасным, так как из раны бурно хлынула кровь. Опытный врач мог легко остановить кровотечение, и жизнь нубийца была бы спасена, тем более что Сагарис не стала его добивать. Однако легат и Валерий думали иначе.

— Однако... — наконец молвил потрясённый Валерий.

— Да уж... Честно говоря, я не ожидал такого конца. — Легат потёр глаза, словно пытаясь избавиться от наваждения.

— И что теперь? — полюбопытствовал Валерий.

Плавтий Сильван думал недолго.

— От этого раба теперь уже не будет никакого прока, — ответил он резко. — Лечить его нет смысла. — Он посмотрел на Сагарис, поднял правую руку на уровень плеча и большим пальцем показал вниз. — Добей его! — приказал легат.

Несмотря на свой скудный запас латинских слов, девушка поняла, что сказал правитель Мёзии. Она перевела взгляд на раненого нубийца и увидела умоляющее выражение на его чёрном лице. Туау понял, что смерть близка, и надеялся на милость победительницы.

В душе Сагарис словно что-то перевернулось. Ненависть к сопернику улетучилась и обратилась против надменных римлян. Ей совсем не улыбалась перспектива стать рабыней. А что может быть почётней для девы-воительницы, чем гибель в бою? Она бросила быстрый взгляд на охрану. Легионеры были не менее удивлены, чем легат и его гость, поэтому утратили на какой-то момент бдительность. Этим Сагарис и воспользовалась.

Она ворвалась в строй легионеров, как безумная фурия. Легко отбив направленные на неё копья, она нанесла несколько сокрушительных ударов, и два солдата получили ранения. Но большего сделать Сагарис не успела.

— Сеть! — рявкнул легат своим громоподобным голосом, которым он мог перекрыть даже шум битвы. — Оставить в живых! — тут же последовал второй приказ, потому что обозлённые ранением товарищей легионеры уже приготовились поднять амазонку на копья.

Один из солдат, исполнявший обязанности ретиария[62], ловко набросил на Сагарис мелкоячеистую сеть, в которой девушка, незнакомая с этим видом гладиаторского арсенала, и запуталась. Возможно, будь у неё в руках меч, она могла бы вырваться из сети, но топор на длинной рукояти не позволял ей даже развернуться. Спустя считанные мгновение легионеры спеленали Сагарис, как малое дитя, и беспомощным кулём бросили к ногам легата.

— И это мой будущий вилик? — с сарказмом спросил Валерий. — Да она мне глотку ночью перережет!

— Не нужно поспешных выводов, — ответил легат, когда солдаты унесли раненых товарищей, а две рабыни быстро смыли кровь с пола. — Эмилий, ещё вина!

Контубернал убежал, а Плавтий Сильван продолжил:

— Если сумеешь укротить её дикий нрав, — а это вполне возможно, — то лучшего управителя найти нечего и желать. Она будет держать нерадивых рабов в ежовых рукавицах. Попробуй перечить этой дикой кошке...

— Умеешь ты убеждать... — Валерий лихорадочно прикидывал в голове выгоды от такого «подарка» своего родственника.

Он быстро сообразил, что такой вилик ему точно не нужен, но можно будет продать её за большие деньги какому-нибудь любителю экзотики из патрициев. Это будет гораздо выгодней, нежели отправить деву-воительницу в школу гладиаторов. В любом случае ланиста вряд ли сможет заплатить больше, нежели богатый, пресыщенный развлечениями разного рода аристократ. Дальнейшего разговора Сагарис не слышала. Её волоком потащили из атрия и бросили в эргастул, даже не сняв сеть. При этом обозлённые солдаты не без удовольствия немного попинали её своими калигами. Хорошо, что из-за тёплого климата Таврики солдатская обувь была облегчённой, иначе девушка могла бы получить серьёзную травму...

Спустя неделю одномачтовая корбита[63] — тяжело нагруженный торговый корабль-зерновоз римлян — подняла якорь и покинула Харакс. Матросы с удивлением разглядывали единственного пассажира своего судна — девушку, которую почему-то приковали к мачте железной цепью.

Это была Сагарис.

Часть II

РАБЫНЯ

Глава 1

ОСТИЯ

Накануне декабрьских ид[64] в латифундии Гая Рабирия Постума царило оживление. В начале декабря закончились практически все сельскохозяйственные работы, и для земледельцев наступило время недолгого отдыха и весёлых праздников. Пастухи принесли козлёнка в жертву Фавну — покровителю стад — и чествовали бога гуляньями и плясками. А вскоре намечались сатурналии[65], когда веселье и вовсе начинало перехлёстывать через край.

Согласно легенде в далёкие незапамятные времена Землёй правил Сатурн, и она считалась всеобщим достоянием. Не было на ней ни бедных, ни богатых, ни господ, ни рабов. Поэтому в память об этом счастливом «золотом веке» рабам на празднике сатурналий разрешалось свободно шутить с господами, пировать за их столами и выбирать своего шутовского императора. Только во время сатурналий сельские рабы могли немного отдохнуть, досыта поесть и выпить. Обычно в этот праздник Гай Рабирий выдавал им по конгию (кувшину) вина на человека и выставлял сытное угощение. А в будни раб получал несколько лепёшек или кусок хлеба, по секстарию[66] перекисшего (из отжимок винограда) вина в день, секстарий оливкового масла в месяц, негодные для продажи маслины и немного дешёвого рыбного маринада. Если раб болел, то его скудный паёк ещё более уменьшался.

Гай Рабирий Постум часто посещал своё имение, так как твёрдо придерживался старинных взглядов, по которым земледелие, если к нему относиться с постоянным вниманием, должно всегда приносить большие доходы. Его латифундия была хорошо устроена, и место для неё он выбрал весьма удачно.

Вилла Гая Рабирия Постума, достаточно роскошная и вполне удобная для господского отдыха, была построена у подножья холма, дающего защиту от зноя и ветров. Зимние спальни и столовые были обращены на юг, летние — на север. Библиотека выходила окнами на восток, чтобы предохранить книги от сырости. В приёмной комнате был настелен мозаичный пол с изображением охоты на льва, её стены украшала превосходная живопись, щедро украшенная позолотой. Дом огибала широкая колоннада для прогулок, между колоннами стояли мраморные статуи знаменитых мудрецов древности работы греческих мастеров, которые вызывали восхищение гостей хозяина латифундии, понимавших толк в высоком искусстве. Зимой комнаты обогревались горячим паром, который по трубам подавался из котлов, расположенных в подвале. В термах — любимом месте времяпрепровождения Гая Рабирия — всегда была горячая и холодная вода. Хорошо распарившись, он выходил на свежий воздух, где и сибаритствовал за мраморным столиком, созерцая красивый сад, разбитый перед домом. Сад спускался с холма четырьмя террасами, деревья были посажены правильными аллеями, тщательно подстриженные садовником-фригийцем родом из Гиераполиса[67] кусты изображали фигуры зверей и буквы имени хозяина, а на клумбах росли самые разнообразные цветы.

Маленький водопад возле терм чуть слышно журчал и плескался, наполняя водой небольшой бассейн, выложенный мрамором и украшенный каменными дельфинами, и хозяин латифундии под его неумолчный говор предавался мечтаниям (нередко бесплодным), не забывая о кубке с вином. На столе разложили яблоки, абрикосы, персики, гранаты, айва, инжир... И всё это фруктовое великолепие произрастало в саду латифундии. Плоды хорошо ухоженного сада не только украшали стол Гая Рабирия Постума, но и с выгодой продавались в соседнем городе.

Если на веранде, где был накрыт стол, становилось жарко, хозяин виллы (нередко вместе со своими гостями) перебирался в одну из искусственных пещер, сооружённых в саду. Они позволяли отдохнуть от летнего зноя, а вид из пещер был не хуже, нежели со стороны терм.

Служебные постройки находились позади дома: большая кухня для рабов, баня, где они мылись по праздникам (благо у римлян их было немало), зимние хлева, летние загоны для скота и птицы, а при них помещения для пастухов, птичников и скотников. Все рабы жили в нескольких бараках, чтобы легче было наблюдать за ними.

Несколько в стороне были сооружены кладовые для сельскохозяйственных орудий и амбары для зерна и сена, давильня для винограда, погреб для масла и винный погреб, в котором хранились засмолённые и запечатанные амфоры с вином. За оградой усадьбы располагались мельница, рига, хлебная печь, ямы, где собирались удобрения, и два пруда. В одном из них мокли прутья для плетения корзин и очищенные от семян и листьев стебли конопли, а в другом плескались гуси и утки.

За усадьбой начиналось поле, засеянное пшеницей и ячменём, дальше тянулись невысокие холмы, покрытые виноградниками, а за ними виднелись оливковая роща и дубовый лесок, дающий прекрасные жёлуди для свиней и корм для коз и овец. Что касается крупного скота, то пастухи угоняли его в горы, где находились общественные пастбища. Удобная дорога, ведущая в город, куда отвозятся на продажу продукты из латифундии, шла через владения достопочтенного Флавия, что было очень выгодно для его хозяйства.