Сагарис. Путь к трону

— Ты знаешь, чей панцирь был на ней? Декуриона Секста Тиберия! Именно она его убила! Это её военный трофей. А уж с Тиберием я съел пуд соли. Он был моим другом. И потом, он ведь и твой боевой товарищ!

— Ты хочешь, чтобы я по личным мотивам нарушил приказ легата? Да в своём ли ты уме, Биарта?! Тогда ответь мне: почему, когда амазонка была в твоей полной власти, ты сам не распорядился её жизнью?

Биарта смешался. Конечно, у него были такие мысли, но он знал, что с римлянами шутки плохи. Так и самому недолго очутиться в опале; это в лучшем случае. А в худшем — подвергнуться очень серьёзному телесному наказанию и, самое главное, запятнать себя позором, когда все пути к вершинам власти будут закрыты.

Воинская дисциплина в римских войсках поддерживалась не столько осознанием каждым воином своего гражданского долга, сколько возможностью лечь под розги ликторов[40]. Особые проступки наказывались более жестоко — вплоть до применения смертной казни. Центурион имел право назначать лишь телесные кары, а решение казнить провинившегося воина могли принять только консул или диктатор.

Римляне большое значение придавали сознательной дисциплине. Перед сражением полководцы обращались к воинам с речью, в которой напоминали о долге перед Римом, объясняли стратегию сражения и ободряли бойцов. Каждый из воинов знал, что захваченные в бою земли будут справедливо разделены: одна часть поступит на продажу, вторая — государству, а третья часть предназначалась неимущим людям. Часто земли и значительные денежные средства передавались воинам, уходившим в отставку.

Участвуя в сражениях, римские солдаты приобретали ценный военный опыт и получали признание в обществе, что впоследствии способствовало занятию более высокого государственного поста. Жесточайшими были кары для целых подразделений, которые проявляли трусость в бою. В таких случаях казнили либо каждого десятого, либо каждого двадцатого, либо каждого сотого. А дезертир, перешедший на сторону врага и участвующий в грабеже своей страны, подлежал сожжению заживо. Лишиться жизни можно было и за менее значительные проступки: потерю оружия, оставление караула, ложное свидетельство, трусость, воровство. Но, несмотря на жёсткие меры по поддержанию дисциплины, воины прекрасно понимали свою необходимость и незаменимость, поэтому командному составу приходилось смещать акценты с физических воздействий в сторону психологических. Провинившиеся части ставили в унизительное положение, делая их предметом насмешек всей армии: заставляли надевать женскую одежду, лишали знамени, размещали на привалах рядом с пленными или животными.

К командному составу применялась такая мера воздействия, как порочащая отставка или перевод на нижестоящую должность, либо перевод в худшее подразделение, а также понижение в звании. Применялись и другие суровые взыскания: выговоры, направление на тяжёлые работы, уменьшение жалованья, телесные наказания, лишение прав римского гражданина... Но всё равно состояние дисциплины в легионах оставляло желать лучшего, и Биарта это отлично знал.

Командиры присваивали себе провиант, денежные средства, обмундирование, заставляли простых воинов работать на себя. Это вызывало ответную реакцию легионеров: они грабили гражданское население, занимались поборами и вымогательством. Эти нарушения в последнее время приобрели такой размах, что император своим указом грозил телесными наказаниями в отношении и простых воинов, и командиров.

Но Нерон находится в Риме, а Плавтий Сильван — в Мёзии, и поведение Гая Фульвия для Биарты было непонятным. При всей своей заносчивости римляне старались не конфликтовать с фракийцами. И центурион вполне мог бы потрафить чувствам Биарты, тем более что мать сражённого амазонкой декуриона была родом из Фракии.

Мог бы, но не захотел. Причина этому была вполне прозаической. Прощаясь, Плавтий Сильван сказал:

— Возьми в плен хотя бы одну амазонку! Получишь за неё лично от меня сто тысяч сестерциев[41].

Гай Фульвий лишь кивнул в ответ. Спрашивать, зачем легату бешеная степная волчица за такую большую сумму, он не стал. У патрициев свои резоны. Но сто тысяч сестерциев для небогатого центуриона — это целое состояние. Поэтому он строго-настрого приказал Биарте доставить к нему хотя бы одну амазонку. И для большей убедительности показал пальцем вверх — мол, приказ исходит из самых верхов. Центурион хорошо знал беспощадность и жестокость фракийцев, которые были способны нарезать ремней из кожи пленников. Тем более — неуловимых амазонок. Для фракийской спиры это было бы великолепным развлечением.

Гай Фульвий приказал доставить пленённую амазонку в Херсонес Таврический[42]. Притом относиться к ней фракийцы должны были, как к сокровищу. Грозный тон, которым был отдан этот приказ, поразил Биарту. Он решил не рисковать и наказал Дюрге глядеть за пленницей в оба и относиться к ней чрезвычайно бережно. Тем не менее на неё сразу же наложили цепи (тащить их на себе ей ведь всё равно не требуется), а руки связали таким образом, чтобы она не смогла причинить себе какого-нибудь увечья.

Но это было лишним. Сагарис словно окаменела. В её голове всё время звучали слова колдуньи: «Никогда не выпускай из рук свой топор. Иначе беда...» Она потеряла его, явно по воле богов, и теперь покорно ждала своей участи...

Когда на северный берег Понта Эвксинского высадились первые переселенцы из античного города Гераклеи, полуостров населяли дикие племена тавров. Климат для греков был слишком холодным, однако место оказалось весьма удачным, с двух сторон защищённым от нападений морскими бухтами, а распаханная целина давала щедрый урожай. Скромная колония быстро разбогатела, торгуя пшеницей, и вскоре возвела крепостные стены, храм и театр. Началась эра процветания.

Путешественника, впервые оказавшегося в Херсонесе, поражает, прежде всего, не манящая тёплая синева морского простора и не обильная благоухающая зелень акаций и кипарисов. В истинное изумление приводят окружающие город высокие оборонительные стены и мощные башни, которые располагались не только со стороны суши, но и вдоль всего побережья.

Херсонес строился по регулярному плану с первых дней своего существования, в строгом соответствии с рельефом местности и с учётом жизненно необходимых городу интересов. С юго-запада на северо-восток шли продольные улицы, а под прямым углом к последним с юго-востока на северо-запад располагались поперечные. Продольных улиц насчитывался десяток, а поперечных — двадцать четыре. Все улицы были неширокими — от восьми до четырнадцати локтей. Они были вымощены мелким известняковым камнем и тщательно утрамбованы. Вдоль улиц шли водосточные каналы из каменных плит.

Самым важным местом в городе была главная продольная улица протяжённостью около миллиатрия[43]. В районе театра она завершалась площадью. Пленники медленно брели по этой бесконечной улице, невольно прислушиваясь к едва уловимому мерному шуму морского прибоя. Они без особого интереса разглядывали окружавшие улицу белые стены жилых домов, обширные колоннады, портики административных построек с матовыми черепичными кровлями, небольшой уютный театр, сбегающий ступенями своего театрона[44] к городским оборонительным стенам, и, наконец, огромный многоколонный храм, взметнувшийся на высоту тридцати локтей.

Приморская площадь Херсонеса, мощённая крупными плитами, завершалась на её северной стороне посвящённым Афродите большим храмом, окружённым колоннами. Культ этой богини в Таврике был весьма распространённым. Она почиталась не только как богиня любви и красоты, но и как повелительница морской стихии и покровительница мореплавателей. В Греции храмы, посвящённые ей, чаще всего ставились в гаванях и бухтах. Так было и в Херсонесе — храм Афродиты поднимался над высоким берегом у входа в порт.

Со временем город разросся, и крепостные стены отступили к югу. В этом же направлении удлинилась и Главная улица, в центре которой появился акрополь. Теперь именно здесь находился главный храм Херсонеса, посвящённый богине Деве — главному божеству жителей города. Новая площадь стала местом народных собраний, праздничных шествий, массовых гуляний. Рядом с храмами и общественными зданиями на каменных пьедесталах стояли мраморные статуи божеств, заслуженных граждан Херсонеса и проксенов (правителей) города. На видном месте была установлена слегка сужающаяся кверху беломраморная стела с текстом присяги — клятвы херсонеситов в верности своему городу-полису и его демократическому строю. Здесь же размещались строгие плиты с декретами и священные алтари.

По мере удаления от главной улицы на северо-запад дома стали скромнее. Здесь жили ремесленники. У моря располагались красильные, литейные, гончарные и другие мастерские. Комнаты домов были обращены к внутреннему дворику, а на улицу выходили только глухие стены с входами да редкие маленькие окна, расположенные на уровне человеческого роста. Но стены домов были сложены не из кирпича-сырца, а из отёсанных известняковых камней на глиняном растворе. Практически на всех подворьях находилась глубокая цистерна для сбора дождевой воды, употребляемой на хозяйственные нужды, а нередко и питьевой колодец.

Пленников провели мимо цитадели, на страже входных ворот которой стояли неподвижные, как статуи, легионеры. Видимо, ожидалось появление какого-то большого начальства, потому что воины были при полном параде.

Цитадель Херсонеса представляла собой небольшое пространство, окружённое крепостными стенами. Она появилась во времена войн со скифами. Тогда горожане построили новый участок оборонительных стен, а старые разбирать не стали. Впоследствии цитадель облюбовали римляне. Здесь размещалась принципия — административный центр римского военного ведомства. В цитадели города, сменяя и дополняя друг друга, в данный момент стояли отряды I Италийского и XI Клавдиевого легионов из провинции Нижняя Мёзия, а в херсонесской гавани базировались корабли мёзийского Флавиевого флота. В городе также находилась ставка военного трибуна, командовавшего сухопутными и морскими силами в Таврике.

Всё это совсем не интересовало безутешную Сагарис. Она пребывала в мрачном отупении. Самым печальным для неё было то, что она не сумела свести счёты с собственной жизнью, дабы не оказаться на положении пленницы, а впоследствии и живым товаром. Сагарис хорошо знала, куда фракийцы ведут пленников и где закончится их путь.

Очнувшись от сильной встряски после того, как её изрядно потаскали на аркане по степи, она первым делом схватилась за пояс, где висел кинжал, взялась за рукоять... и резко отдёрнула руку, будто её ужалила змея.

Движение девушки было встречено громогласным хохотом окруживших Сагарис воинов спиры. Фракийцы уже не были разгорячены кровопролитной схваткой и превратились из свирепых бойцов в добродушных мужчин, способных на шутку. Они знали, как поступают амазонки в таких случаях, поэтому в ножны вместо кинжала запихнули сухую древесную ветку.

При этом каждый из них мысленно благодарил своих богов, что амазонки — фурии в человеческом облике — не отправили его к праотцам. К пленнице у всех воинов спиры, особенно передового подразделения, был особый счёт; она отняла жизнь у слишком многих их товарищей. Тем не менее жестокости по отношению к Сагарис они пока не проявляли — ожидали распоряжения Биарты. Трибун скрипел от ярости зубами, но ничего с воительницей поделать не мог — приказ есть приказ. Его нужно исполнять.

— В оковы её! Да так, чтобы рукой не шевельнула! И не трогать! — резко бросил Биарта, сплюнул от злости и отошёл в сторонку...

Оставив пленников на попечение представителя магистрата с отрядом, состоящим из скифских стрелков-гиппотоксотов[45], исполнявших полицейские функции, Дюрге позаботился, чтобы его воинов накормили и определили на отдых в казармах, а сам отправился навестить старого друга, отставного легионера Бриго Кальвуса.

По происхождению он был фракийцем, долго служил вместе с Дюрге, а после выхода в отставку решил поселиться в Таврике, так как на родине у него никого из родни не было. От земельного надела Бриго отказался, зато на полученное выходное пособие построил отличный дом и лавку, где торговал всякой всячиной.

Его голова была голая и гладкая, как колено, притом с достаточно молодого возраста, поэтому прозвище Кальвус — Лысый — прилипло к нему давным-давно. Завидев Дюрге, он ахнул от радости и сразу же потащил его за стол. Уж он-то знал, что требуется легионеру после изнурительного похода в Дикую степь, где иногда приходилось питаться грубой, малосъедобной пищей.

— Отобедаем — и пойдём в термы! — хлопотал Бриго Кальвус. — Зарина, мечи на стол всё, что у нас есть! — приказал он жене, смуглой сарматке.

Он выкупил её у работорговца, дал вольную и сделал своей супругой. Удивительно, но гордая сарматка неожиданно полюбила бывшего легионера и родила ему троих сыновей и дочь. Бриго и Зарина жили душа в душу и, оставшись наедине, ворковали как два голубка. Декурион, пока лишь мечтавший о спокойной жизни в отставке, о своей вилле и семье, только мрачно, с завистью вздыхал, глядя, каким любящим взглядом смотрит сарматка на мужа. Это же надо как свезло Лысому!

Посредине парадного помещения дома Бриго Кальвуса, где был накрыт стол, стоял алтарь, посвящённый титаниде Латоне, матери богов Дианы и Феба. Бриго, давно потерявший связь с родиной, забыл своих богов и поклонялся римским. В просторную светлую комнату можно было войти со двора, из пастады — портика с красивыми резными колоннами. Её стены были оштукатурены жёлтыми и красными квадрами, а потолок покрыт богатой росписью.

Вход в свой дом Бриго Кальвус сделал запоминающимся: он сильно отличался от входа в соседнее строение. Поэтому Дюрге быстро нашёл его жилище. Портал дома отставного легионера искусные греческие мастера сделали накладным, с горизонтальным карнизом, причём его детали были весьма оригинальными и неповторимыми.

Пол в помещении был мозаичный, выложенный разноцветной галькой. Мозаика изображала гетеру, которая пила вино из красивого кубка. На втором этаже дома Бриго находилась женская половина и комнаты детей. Туда можно было подняться по наружной лестнице. В другой части дома находились кухня, где хлопотали две рабыни, и дворик с колодцем. Там же размещались хозяйственные помещения и подвал.

Конечно, в походе Дюрге не голодал. Пища, которую готовили воины его подразделения, была вкусной и сытной. Полевых кухонь в римской армии, как таковых, не было, поэтому каждое отделение из восьми легионеров самостоятельно управлялось с котелками для варки и сковородками для жарки. Фракийцы были большими любителями овощной похлёбки, куда добавляли лук, мясо, свиное сало и местные пряные травы. Но главными компонентами похлёбки были свёкла и капуста, любимое блюдо римлян. На зиму капусту они солили и квасили в больших глиняных бочках и ели её с оливковым маслом.

Зарина принесла копчёный свиной окорок, рубленое мясо дичи, завёрнутое в капустные листья, свиные колбаски, жареную рыбу, печёную репу с мёдом, уваренный до густоты мёда виноградный сок (очень вкусное лакомство), «глобули» — шарики из теста, обжаренные в оливковом масле, смазанные мёдом и посыпанные маком, сыр и пышный пшеничный хлеб. Из напитков на стол подали доброе греческое вино из метрополии и пиво.

Хотя римляне и считали пиво напитком варваров, фракийцы не отказывали себе в удовольствии ощутить его приятный, терпковатый вкус. Бриго Кальвус знал, что Дюрге был большим любителем пива...

Однако оставим старых боевых товарищей наслаждаться мирной трапезой и вернёмся к Сагарис. Пленников привели на пристань и загнали в длинный барак. Вскоре предполагались торги, и людям, изрядно измождённым длинной дорогой в Таврику, нужно было придать товарный вид. Сначала их покормили — пирогами с горохом и примерно такой же похлёбкой, как та, которой питались легионеры, только без мяса. Правда, похлёбка была густой и наваристой — повар не поскупился и набросал в большой котёл много капусты и петрушки. А затем за пленников принялись опытные мастера своего дела — рабы-цирюльники. В соседнем помещении находились огромные каменные ванны, вделанные в пол (обычно они предназначались для засолки рыбы, но пока пустовали — до осенней путины), куда налили воды и заставили бедолаг мужского пола помыться. Затем пленников подстригли, обрезали им ногти на руках и ногах, брадобреи сбрили с их лиц многодневную щетину и бороды (у кого они были), а массажисты умастили тела оливковым маслом.

Что касается одежды, то пленникам она была не очень нужна. Ведь они представали перед покупателями в одних набедренных повязках, чтобы те могли в полной мере оценить их физические данные, от которых зависела цена будущего раба. А юнцов и красивых девушек вообще выставляли без какого-либо платья, тем самым подогревая повышенный интерес к ним потенциальных владельцев этого очень ценного товара.

Но прежде всего девушек и мальчиков отвели в городские термы, где их не только искупали, но и сделали массаж. Это был приказ Дюрге, который не пожалел денег на баню. Он был заинтересован получить за свой товар как можно больше полновесных сестерциев. А к Сагарис декурион приставил отдельно четверых солдат — на всякий случай, хотя оковы с неё так и не сняли. На его взгляд, превосходно сложенная амазонка была чересчур мускулиста, но у римских патрициев своё мнение на этот счёт.

Интересно, зачем Плавтию Сильвану понадобилась амазонка? Для любовных игрищ она точно непригодна — может зарезать легата прямо в постели. С недоумением размышляя о судьбе Сагарис, фракиец шёл в цитадель. Из принципии прибежал посыльный военного трибуна, коменданта Херсонеса, и Дюрге пришлось срочно покинуть гостеприимный дом Бриго Кальвуса. Хорошо, он успел вкусить почти всех яств, приготовленных Зариной, и теперь блаженствовал, ощущая приятную тяжесть в желудке.

Дюрге, хоть и торопился, но не без интереса рассматривал здания Херсонеса, среди которых уже появились новые. Он шёл к приморской площади по главной улице и видел вдалеке небольшую постройку — сокровищницу города. Она стояла точно по оси улицы, причём так, что видны были одновременно два фасада — главный и боковой. Такая постановка здания была интригующей и провоцировала желание поскорее дойти к нему и рассмотреть его во всех подробностях.

Это была хитрая уловка греческих архитекторов. Декурион уже бывал в Херсонесе Таврическом, но постоянно ловил себя на мысли, разглядывая сокровищницу издали, что совсем не думает о предстоящей встрече с великолепным храмом, тем более что он не был виден из-за стен жилых домов. Выйдя наконец на площадь и всё ещё рассматривая здание сокровищницы, Дюрге всегда останавливался, как поражённый громом, когда перед ним представал во всём своём великолепии огромный храм Афродиты с мраморными колоннами.

В прибрежных городах Афродита почиталась как богиня, успокаивающая морскую стихию, и как покровительница мореплавателей. Её храм в Херсонесе строители сориентировали таким образом, что его портал был обращён в сторону всеэллинского святилища Афродиты в городе Пафос на острове Кипр. Но долго думать об изысках греческой архитектуры Херсонеса фракийцу не пришлось. Военный трибун, худой и желчный римлянин, сразу взял быка за рога.

— Где амазонка? — спросил он резким скрипучим голосом.

Декурион угрюмо глянул на него и сухо ответил:

— Вместе со всем нашим «уловом» в бараке, на пристани.

— Её нужно было сразу отделить от толпы!

— У меня был приказ всего лишь доставить эту с...ку в крепость, — раздражённо ответил Дюрге. — Что и сделано. Остальное меня не касается.

Военный трибун Таврики брезгливо поджал тонкие ехидные губы. Он недолюбливал варваров, и хотя фракийцы спиры получили римское гражданство, всё равно трибун считал их неполноценными.

— Теперь будет касаться! — отчеканил военный трибун. — Слушай приказ легата: тебе следует выделить два десятка лучших воинов и вместе с ними сопровождать амазонку до самого Виминациума. Нужно передать её лично Плавтию Сильвану. В целости и сохранности! Трирема* уже в порту, ждёт. За амазонку отвечаешь головой.

Ого! Дюрге невольно вздрогнул. Похоже, приказ исходит даже не от Плавтия Сильвана, а от самого императора Нерона, скорого на расправу. На кой ляд им всем понадобилась эта бешеная девка?! Красива — да, но среди пленниц есть и покрасивее. Скорее всего, у Нерона намечается очередной триумф, и он хочет продефилировать по Риму вместе с одной из доселе неуловимых дев-воительниц, чтобы доказать Сенату и гражданам Рима своё превосходство.

— Будет исполнено, — коротко ответил декурион и покинул помещение принципии, злой и раздражённый.

Внутри у него горел огонь. Военный трибун Таврики, выходец из древнего патрицианского рода, был сущей бездарностью. Из-за того, что задуманные им воинские походы чаще всего заканчивались поражением римлян, его и отправили на край Ойкумены[46], где до него всё сделал Плавтий Сильван, разгромив племена скифов и сарматов и усмирив диких тавров. Военному трибуну оставалось лишь надувать щёки от значимости своей должности и гонять по степи немногочисленные отряды разбойников. Но теперь, когда в его руки попала неуловимая амазонка, он точно обскачет Плавтия Сильвана, представив этот успех как доказательство своего военного таланта. Дюрге совершенно не сомневался в том, что в данный момент быстроходное посыльное судно мчится под всеми парусами в Остию, главную гавань Рима в устье Тибра.

Чтобы хоть как-то поправить скверное настроение, Дюрге после некоторого раздумья решительно направился в сторону театра. Несмотря на своё незнатное происхождение, фракиец тянулся к высокому искусству. Он мало что понимал в театральных постановках, но его всегда возбуждал всеобщий подъём, царивший среди зрителей, большей частью греков и римлян.

В такие моменты Дюрге казалось, что он равный среди равных. Ведь римляне не делали большого секрета из того, что воины фракийской спиры — всего лишь варвары, хотя и весьма полезные для Рима. И с этим ничего нельзя было поделать. Vae victis — горе побеждённым...

Путь к театру проходил мимо Монетного двора Херсонеса. Здание поражало размерами. Оно находилось в удобном месте, на склоне скалистого плато, спускавшегося к порту, и примыкало непосредственно к главной улице города. Несколько поодаль к востоку от него начиналась центральная площадь Херсонеса — агора.

Здание Монетного двора было сложено из огромных, тщательно подогнанных известняковых блоков. Все его помещения были размещены вокруг двора с галереей, крышу которой поддерживали двадцать шесть колонн. В здании имелись подвалы, где располагались мастера монетного дела. Там же находились и горны для плавки металлов. Херсонес издревле чеканил свои деньги, и не только из бронзы, но и серебряные.

Театр был устроен на склонах балки. Лучшего места для театра не найти, так как склон балки позволял защитить места зрителей в театроне от северного ветра, прохладного в Херсонесе даже летом. Театральные представления обычно длились с утра до вечера, а иногда и по несколько дней кряду. Празднично одетые зрители приходили в театр, прихватив с собою мягкие подушечки и подстилки, чтобы не сидеть на холодном, жёстком камне скамей, а также разнообразную снедь и питьё.

Каменные скамьи театрона полукругом охватывали орхестру — площадку, где размещался хор, пение которого обязательно сопровождало театральное действо. На орхестре высился общественный каменный жертвенник — фимела. На нём во время представлений или общественных празднеств, происходивших в театре, возжигали благовонную смесь — фимиам из листьев лавра, корицы, шишек пиний, различных ароматических смол, миндального и других масел. Театрон был разделён на восемь секций-клиньев, между которыми на расстоянии двенадцати локтей друг от друга снизу начинались узкие лестничные проходы. В каждом секторе было по одиннадцать рядов скамей шириной и высотой чуть более локтя, расположенных уступами. В театре могло поместиться более двух тысяч зрителей.

Слева и справа от концов театрона находились два парода — входы, благодаря которым зрители попадали на лестницы, ведущие к скамьям, а участники представлений — на полукруг площадки орхестры. Напротив театрона и лежащей перед ним орхестры располагался длинный каменный помост — проскений, служивший подмостками для выступления. Он был украшен сплошным рядом полукруглых колонн. Они поддерживали каменный настил, а пустое пространство между ними и под помостом служило для улучшения акустики театра.

На задней стороне проскения во всю его длину тянулась крытая постройка — скене, в которую с помоста вели три двери. Под ней находился глубокий, обширный подвал, снабжённый железной решёткой — катарактой. После появления в Таврике римских легионов на площадке орхестры, превращённой в арену, устраивались бои гладиаторов. А в подвале находились дикие звери, с которыми сражались гладиаторы-бестиарии.

Дюрге повезло — именно в этот день трибун разрешил провести бои с дикими зверями. Добыть их и доставить в Таврику было сложно, стоило немалых денег, но выручили местные купцы — чтобы потрафить капризным и непредсказуемым римлянам. Пусть забавляются, лишь бы не совали свой нос в торговые дела.

Фракийцу давно хотелось посмотреть, как сражаются гладиаторы против диких зверей. Но постоянные походы не позволяли надолго оставаться в местах цивилизованных. К тому же гладиаторские бои в Таврике происходили только в Херсонесе, куда фракийской спире путь был заказан.

Римляне не без оснований опасались восстания местных жителей, к которым могли примкнуть и свободолюбивые фракийцы, которые никак не желали смириться со своим подчинённым положением. Постоянно находившиеся в сражениях воины спиры были на голову выше погрязших в лености и ничегонеделании легионеров, поэтому представляли собой серьёзную опасность. В I Италийском и XI Клавдиевом легионах, расквартированных в Таврике, бытовали такие вольности, за которые в Риме можно было лишиться головы.

Дюрге повезло — он поспел к началу представления. Оно было наиболее кровавым, потому что бестиариями были осуждённые на смерть преступники. Они принадлежали к категории наименее подготовленных гладиаторов и не пользовались уважением зрителей. Из вооружения у них были только копья, а тела практически полностью обнажены, безо всякого защитного снаряжения.

Первые бои мало напоминали поединки, скорее это была просто травля хищниками, один из видов смертной казни. Чтобы не затягивать представление, распорядитель принял решение напустить на группу бестиариев трёх тигров. Среди осуждённых были в основном скифы и сарматы, и только один римлянин. В чём он провинился, Дюрге так и не узнал, потому что провинности осуждённых были зачитаны глашатаем до его появления в театре.

Нужно отдать должное несчастным, они сражались отчаянно. Повинуясь приказам римлянина, в котором сразу можно было распознать бывалого солдата, варвары, став спиной к спине, образовали круг, ощетинившийся копьями, и первый тигр, наиболее свирепый, который, едва подняли железную решётку-катаракту, набросился на бестиариев, был поднят на копья.

Остальные два хищника оказались более хитрыми и благоразумными. Конечно, они были голодны, и запах живой плоти действовал на них возбуждающе. К тому же им не раз приходилось участвовать в травле несчастных осуждённых. Тигры какое-то время выбирали момент для атаки, и когда он наступил, звери действовали молниеносно. Уж непонятно, как они определили самое слабое звено в построении бестиариев, но напали на двух скифов, которые хоть и повиновались командам римлянина, но перебороть страх не могли. Ведь для них тигр был животным неизвестным, так как не водился в Дикой степи, поэтому они испытывали перед невиданными зверями священный ужас.

Тигры ухитрились избежать удара копьями, лишь один из них был легко ранен, из-за чего зверь ещё больше рассвирепел. Прорвав спасительный круг, хищники наносили ужасные раны осуждённым. Их полосатые мускулистые тела так быстро мелькали перед возбуждёнными зрителями, что за ними невозможно было уследить. Звериный рык превратился в сплошной рёв, вопли раненых бестиариев и их предсмертные крики взметнулись к безоблачному небу и докатились до порта, где разгружались иноземные суда, и моряки с трепетом прислушивались к этой страшной какофонии.

Вскоре из всех бестиариев на ногах остался только римлянин. Он успел подхватить второе копьё из рук умирающего сармата, и хотя ему тоже досталось тигриной лапой, мужество не покинуло бывалого солдата. Примерившись, он с силой метнул копьё, которое поразило одного из тигров. Но второй зверь мощным прыжком опрокинул римлянина на арену, вознамерившись вцепиться ему в горло. Отбросил бесполезное оружие, бывший солдат из последних сил схватил зверя за челюсти, при этом сильно поранившись о его клыки, и они начали клубком кататься по орхестре.

Тигр рвал тело римлянина когтями, но освободиться от мёртвой хватки ему никак не удавалось. В предсмертном порыве руки солдата стали железными. Неизвестно, как закончился бы этот захватывающий (для зрителей) поединок, но глубокие раны на груди бестиария сильно кровоточили, и в конце концов он ослабел. Тигр освободился от его хватки, но, вместо того чтобы убить свою жертву, он неожиданно отскочил на безопасное расстояние и озадаченно уставился на бестиария. Тот с трудом встал на колени и посмотрел прямо в глаза зверю с удивительным бесстрашием.

Поединок взглядами продолжался недолго. Тигр опустил свою лобастую башку, покрутил ею в замешательстве и неожиданно для всех присутствующих в театре медленной трусцой отправился в своё подземное жилище! Какое-то время зрители молчали, потрясённые столь невероятным оборотом поединка человека и зверя. А затем на арену словно обрушился камнепад. Любители кровавого зрелища орали так, что у Дюрге уши заложило:

— Свободу!!! Свободу бестиарию!!! Он её заслужил! Сво-бо-ду, сво-бо-ду!.. — скандировали зрители, подняв вверх большие пальцы, что означало пощаду.

Обессилевшего римлянина помощники распорядителя представления подхватили под руки и поставили на ноги, и военный трибун Таврики нехотя вскинул правую руку вверх — раскрытой ладонью к арене. Под одобрительные возгласы зрителей сильно израненного бестиария увели в подсобное помещение, где получившего свободу осуждённого ждал врач. Обычно гладиаторам, которые получали свободу за свои боевые заслуги, вручали деревянный меч — рудис, после чего они назывались рудиариями. Но осуждённый на смерть римлянин не был рабом, поэтому рудис ему не полагался.

Продолжение поединков Дюрге уже мало интересовало. Он всё ещё был под впечатлением победы человека над зверем. С голыми руками против тигра! Что прочитал зверь в глазах обречённого на смерть бестиария, почему проявил не свойственное кровожадным хищникам милосердие?

Это было большой загадкой...

После небольшого перерыва на арену вышли профессиональные бестиарии, скорее всего, доставленные из самого Рима. Похоже, трибун не жалел денег на устройство разных зрелищ, чтобы поднять свой авторитет в глазах солдат и жителей Таврики — бестиарии, которые прошли специальную подготовку в школах-бестиариорумах, стоили очень дорого. Сражения с хищниками с их участием чаще всего заканчивались победой бестиария. Так случилось и в этот раз.

Гладиаторы были защищены поножами, маниками (наручами) и овальными щитами. Из оружия они имели копья-гасты[47] и мечи-гладиусы. На них напустили двух медведей и двух львов. Вид у хищников был не ахти какой: похоже, для приезжих бестиариев выбрали из зверинца худших. Наверное, таким был уговор. Профессиональным гладиаторам, избалованным вниманием граждан Рима и почестями, рисковать жизнью в далёкой, забытой богами провинции не хотелось...

Вместо того чтобы как следует развлечься, Дюрге покинул театр в скверном расположении духа, не дожидаясь окончания представления. Возможно, этому обстоятельству способствовал подслушанный разговор двух херсонеситов, сидевших рядом, которые разговаривали на «койне»[48] — языке, бывшем в широком употреблении во всех греческих колониях. Дюрге владел им вполне сносно, наравне с латынью.

Оказалось, что бестиарии, выступавшие во втором отделении представления, не просто профессионалы, а циркачи, которые путешествовали от города к городу, зарабатывая таким способом себе и ланисте[49] на жизнь. Поэтому и звери для них были подобраны старые, и сражение изобиловало эффектными позами гладиаторов, рассчитанными на публику, чего они не могли бы себе позволить во время серьёзной схватки не на жизнь, а насмерть с молодыми, сильными хищниками. Тем не менее один из медведей всё-таки добрался до бестиария и хорошенько его помял, прежде чем вмешались служители арены и спасли незадачливого гладиатора из когтей рассвирепевшего зверя...

Спускаясь по крутому откосу к порту, разозлённый Дюрге бранился, вспоминая нехорошими словами хитроумного Огненного Лиса. Похоже, Биарта предполагал, что сопровождать амазонку в Виминациум придётся фракийцам.

Дюрге никак не улыбалось путешествие в столицу Мёзии. Он терпеть не мог водные преграды, а штормовое море и вовсе приводило декуриона в ужас. Конечно, пока Понт Эвксинский спокоен, но фракиец хорошо знал его изменчивый нрав. Шторм мог налететь внезапно, в любой момент дня или ночи, и тогда море становилось сущим адом.

Глава 7

ПОЕДИНОК

Боевая трирема мёзийского Флавиевого флота под командованием триерарха Луция Эмилия Аттиана резала тёмные воды Понта Эвксинского, как огромный нож. Дюрге впервые попал на большой военный корабль, поэтому для него всё было интересно и внове.

В длину трирема была не менее восьмидесяти локтей, а в ширину — около четырнадцати. Фракиец лично измерил корабль шагами. Над водой на носу триремы находился заострённый медный таран в виде кабаньей морды. Декурион насчитал сто семьдесят вёсел. При этом он несколько раз сбивался со счёта из-за качки.

Пообщавшись с кормчим, Дюрге узнал, что гребцов верхнего ряда вёсел называют транитами (они были наиболее сильными и выносливыми), среднего — зигитами, нижнего — таламитами, а начальник над ними именовался гортатором. Траниты были самой высокооплачиваемой и привилегированной частью экипажа корабля.

Парусное вооружение триремы состояло из парусов большого прямого и малого на наклонной мачте в носовой части. Имелась также башня для стрелков, которую немедля заняли фракийцы, и перекидной мостик на носу корабля, длиной не менее двадцати пяти локтей. Он назывался «вороном» и применялся при абордаже. Кроме того, на вооружении корабля находился подъёмный кран, к которому была прикреплена тяжёлая гиря для разрушения палубы вражеского судна.

Все три яруса вёсел работали только во время боя. Даже при небольшом волнении таламиты втягивали свои вёсла внутрь корабля, и вёсельные порты закрывались кожаными фартуками. Во время путешествия благодаря попутному ветру все гребцы отдыхали и блаженствовали, а траниты с надеждой поглядывая на тугой парус, — лишь бы Аквилон, бог северного ветра, не отправился почивать в свои ледяные чертоги. Идти по бурному Понту Эвксинскому на вёслах пришлось бы только им, а это была тяжелейшая работа.

Не всем фракийцам пришлось по нутру морское путешествие. Некоторые из них заболели «морской болезнью» и теперь с ненавистью посматривали на Сагарис, прикованную к мачте триремы, считая её виноватой в том, что их оторвали от земной тверди. Дюрге не без основания начал побаиваться, что может не доставить её к месту назначения живой, поэтому на ночь располагался на отдых рядом с Сагарис, прямо на палубе триремы, закутавшись в овчинный плащ, который был в ходу у пастухов у него на родине.

Девушка словно окаменела. Все её чувства сжались в комок и спрятались под толстой скорлупой, словно ядрышко грецкого ореха. Она даже к еде стала относиться безразлично, начала отказываться, и декуриону пришлось пригрозить, что будет кормить её силой, если она не изменит своего поведения.

Питалась Сагарис гораздо лучше членов экипажа и фракийцев, но она этого не замечала. Еда ей казалась безвкусной, а вино, которое полагалось к трапезе, горчило полынью...

Виминациум с трёх сторон окружала вода — две реки (Истр[50] и Йезава) и глубокий ров. Цитадель, в которой размещался гарнизон, была обнесена стеной толщиною более трёх локтей с каменными башнями, их насчитывалось более двух десятков. В самом каструме — военном лагере, который практически превратился в город (хотя таковым официально пока не считался), — строились красивые храмы, его мощённые камнем улицы были просторны, а площади — обширны.

Со временем Виминациум изрядно разросся благодаря удачному расположению. Цитадель продолжилась предместьем, где бурлила торговая и ремесленная жизнь. Каструм располагался в очень важном для военной стратегии и экономики месте, на дороге, которая связывала метрополию с восточными территориями. Кроме того, местные земли были богаты рудой и давали хорошие урожаи, а практически под стенами цитадели протекал судоходный Истр.

Сдав амазонку на руки лично Плавтию Сильвану (из-за чего Дюрге поссорился с контуберналом[51], который представился секретарём легата: тот не хотел, чтобы загоревший до черноты под степным солнцем варвар предстал перед светлыми очами его господина), декурион первым делом направился в термы. У фракийцев не было принято долго мыться, тем более горячей водой, но длительная служба в качестве римского легионера приучила Дюрге наслаждаться водными процедурами. А они в термах были весьма разнообразны.

Термы Виминациума поразили Дюрге высокими сводчатыми потолками, настенными росписями и мозаичными полами, выложенными причудливыми разноцветными узорами. Они были гораздо краше термов Херсонеса. И если в Таврике общественные бани использовались только по прямому назначению — чтобы смыть грязь и пот с тела и оказаться в сильных руках массажиста, то в термах Виминациума народ проводил целые дни. Здесь велись длительные беседы на разные злободневные темы и даже заключались торговые сделки.

Но оставим фракийца наслаждаться заслуженным отдыхом и сибаритствовать в предбаннике за столиком, уставленным кувшинами доброго вина и вазами с фруктами, и отправимся в резиденцию Плавтия Сильвана. Это было отдельно стоящее двухэтажное строение с колоннами в греческом стиле, сооружённое по приказу трибуна, предшественника легата, который происходил из знатного патрицианского семейства и любил роскошь.