Сагарис. Путь к трону

Прибыв на свою виллу и поклонившись домашним богам — ларам, Гай Рабирий Постум отправился осматривать своё хозяйство. За ним почтительно следовал вилик — немолодой, изрядно уставший раб, которого звали Нисей. Когда-то он был самым сообразительным, старательным и расторопным среди рабов, поэтому и получил престижную должность управителя имения. Нисей хорошо знал сельское хозяйство, замечал ошибки господина в управлении латифундии, но никогда не позволял себе оспаривать его распоряжения.

Он был неграмотен. Это обстоятельство не было его недостатком, скорее относилось к достоинствам. Достопочтенный Гай Рабирий считал, что для вилика это даже хорошо — не будет подделывать счётные книги и присваивать деньги. Нисей жил со своей семьёй в крохотном домике при входе в усадьбу и видел всех входящих и выходящих, что было весьма полезно — так легче выявить рабов-бездельников, увиливающих от работы. Вилик был почтителен с друзьями господина и не позволял себе сплетничать о нём с недоброжелателями, не заводил дурных знакомств и очень неохотно брал или давал взаймы.

Нисей первым вставал и последним ложился, убедившись, что всё заперто и убрано. Следить за домашним хозяйством, провизией, кухней, прядильщицами и ткачихами помогала ему жена, довольно молодая и сварливая особа. Скорее, она управляла виллой, нежели её слабохарактерный муж.

Управляющий виллой разбирал ссоры рабов, назначал обязанности и проверял выполненную работу. Прилежных, работящих рабов он поощрял, приглашая к своему столу, ленивых и непокорных наказывал розгами или заковывал в цепи и отправлял в подземную тюрьму — эргастул. Это был большой и тёмный подвал, освещённый лишь маленькими окошками, расположенными высоко над полом, чтобы узники не могли до них дотянуться. Присматривал за ними раб-эргастуларий, тупая, безмозглая скотина. Он был похож на быка — и мощной статью, и большими выпуклыми глазищами, которые ничего не выражали, а только отражали, и отличался чёрствостью и бессердечием по отношению к своим товарищам по несчастью.

Обычно закованных рабов, будучи при всей своей бесхарактерности весьма мстительным, Нисей посылал на самые тяжёлые работы под бдительное наблюдение надсмотрщиков. Впрочем, и остальные рабы всегда находились под присмотром. Их никогда не посылали на работу поодиночке или даже вдвоём, чтобы они не ускользнули из поля зрения управляющего.

Как правило, рабов делили на десятки — декурии, так легче было выявлять ленивых и старательных, чтобы наказывать первых и поощрять вторых. Каждому рабу отводится свой участок работы, дабы у того не возникло соблазна обвинить в нерадивости своего напарника.

Гай Рабирий Постум всегда очень строго проверял, не проявил ли вилик излишней расточительности или попустительства.

Ссылки на плохую погоду на него не действовали. Ведь и в дождь можно с пользой занять людей: свозить навоз, конопатить бочки, ремонтировать инвентарь, убирать хлева и амбары, сучить верёвки, чинить одежду и обувь...

Однако, выжимая из раба всё, что только возможно, приходилось заботиться и о его здоровье. На вилле существовало небольшое по размерам помещение для больных рабов, которых лечила и за которыми ухаживала жена вилика, которую звали Клита. Ведь за раба были заплачены деньги, и немалые. Ей эта нагрузка пришлась не по нраву, и она долго наседала на мужа, пока тот за бесценок не купил у разорившегося крестьянина старую бабку, не пригодную к тяжёлой работе.

Она оказалась не только знахаркой, но ещё и самой настоящей ведьмой с задатками пророчицы-сивиллы. Вилик старался не заходить к больным, опасаясь её дурного глаза. Что касается его жены, то ей было всё нипочём; своей вредностью она не уступала любой колдунье. Жена вилика боялась лишь одного — что её престарелого муженька лишат престижной должности, и тогда ей придётся влачить жалкое существование рабыни наряду с другими женщинами. Поэтому Клита и проявляла такое рвение в исполнении своих обязанностей — то есть обязанностей вилика. Рабы боялись её, как огня. Она находила недостатки в работе даже там, где их и в помине не было. И всегда придумывала для нерадивых рабов весьма изощрённые наказания.

Гай Рабирий Постум был не просто богат, а сказочно богат. Он давал деньги взаймы под большие проценты и имел корабли, возившие товары из Африки и Испании. Земля у него была не только в Италии, но и почти во всех провинциях Рима. Целые города могли разместиться на его апулийских пастбищах для овец, на сицилийских хлебных полях, в африканских оливковых рощах, на галльских льняных плантациях и виноградниках. На вилле достопочтенного Гая Рабирия в окрестностях Рима большие пространства были заняты под увеселительные парки с целыми полями роз и фиалок. Всевозможные птицы разводились в его лесах, редкостные рыбы вскармливались в садках. Он так любил одну из них, красивую мурену, что вдел ей в плавники драгоценные серьги, и гости специально приезжали, чтобы полюбоваться на неё.

Тем не менее Гай Рабирий Постум любил эту отдалённую виллу за тот покой и умиротворённость, которых так не хватало ему в Риме. Годы брали своё, богатство уже не радовало его в такой мере, как прежде, и простая сельская жизнь неожиданно стала отрадой при правлении сумасбродного Нерона.

Позади хозяина виллы шла девушка. Клит время от времени бросал на неё тревожные взгляды, но спросить хозяина, кто она, не решался. Девушка была одета небогато, однако что-то подсказывало вилику, искушённому в житейских передрягах, что она не относится к числу гостей господина. Тем не менее девушка вела себя независимо, а когда она посмотрела на Клита, вилик невольно втянул голову в плечи — на него словно подуло морозным ветром.

«Кто это, новая рабыня? — лихорадочно соображал Клит. — Но почему тогда девушку не отвели в барак, где ей самое место?»

Загадка разрешилась просто и буднично. Повернувшись к вилику, хозяин небрежно бросил:

— Передашь ей дела, — и кивком головы указал на незнакомку, и тут же упредил вопрос, готовый сорваться с уст вилика: — Всё остаётся на своих местах, за исключением того, что теперь она вилик. Ты же станешь её помощником, введёшь в курс дела. Я ценю твои заслуги, поэтому, когда она заменит тебя полностью, я дам тебе свободу... скажем, за три тысячи денариев[68]. В эту сумму входит выкуп за всю твою семью. Своим верным служением мне ты этого достоин.

Вилик встал, словно поражённый громом. Он и его семья получат свободу! Клит готов был целовать ноги милостивому господину: всего лишь три тысячи серебряных монет — и он может отправляться на все четыре стороны!

За долгие годы в качестве управляющего поместьем Клит скопил гораздо большую сумму, и теперь денег ему и его семье хватит на долгую и безбедную жизнь. Жизнь свободного человека! Не об этом ли он мечтал долгими зимними вечерами, когда время не бежало, а истекало медленными тяжеловесными каплями? «О боги, как вы милостивы ко мне!» — мысленно возопил вилик.

Новым видиком поместья патриция стала Сагарис. Эта неожиданная метаморфоза произошла с подачи Валерия.

Путешествие из Таврики в Италию на грузовой корбите не прошло даром для девушки. Поначалу она пребывала в состоянии полной отрешённости от окружающего мира. Со стороны могло показаться, что она живой труп. Её голова была пуста, отчаяние, которое охватило воительницу, когда она попала в плен, превратилось в тупое равнодушие к своей дальнейшей судьбе, девушку ничто не радовало, даже вполне сносная еда, которую ей подавали благодаря строгому приказу Валерия. Ела Сагарис машинально, не ощущая вкуса пищи, и оживлялась лишь тогда, когда сердобольный келевст из вольноотпущенников, начальник гребцов, украдкой подливал ей в кувшин для воды доброго вина.

Вино пробуждало её к жизни, и уже на пятый день плавания Сагарис начала прислушиваться к незнакомой речи матросов. Она обладала удивительной способностью к овладению чужими языками. Когда впереди показалась Остия — римский порт и город, Сагарис уже понимала латынь и даже пыталась составлять целые фразы из прежде незнакомых слов; правда, шёпотом, потому как до конца путешествия она оставалась объектом пристального внимания экипажа корбиты, от которого нельзя было избавиться ни днём, ни ночью — как от комаров в камышах.

Не все матросы относились к ней благосклонно. Они уже знали, что рабыня, прикованная к мачте, амазонка, и это обстоятельство лишь подогревало к ней интерес. Некоторые жалели Сагарис — те, кому пришлось испить чашу рабства в полной мере и свою свободу они отрабатывали на длинных и тяжёлых вёслах корбиты, но большинству она казалась диковинным животным, коих немало было в императорских зверинцах.

Приближаться к ней на расстояние длины цепи матросы не решались после одного случая. Помощник келевста из сабинян[69], злобное, недалёкое существо, взял за моду дразнить пленницу — бросал в неё обгрызенные кости, будто она была собакой, когда Сагарис погружалась в сон, он тихо подкрадывался к девушке и обливал её холодной водой, а однажды он настолько осмелел, что попытался пнуть амазонку ногой.

Этот подлый поступок оказался его трагической ошибкой. Реакция девушки была молниеносной. Она схватила негодяя за ногу, подтянула к себе, и её сильные руки сомкнулись у него на горле. Хорошо, этот момент видел один из матросов. Он поднял крик, и вооружённая охрана корбиты с трудом вырвала обеспамятевшего помощника келевста из мёртвой хватки девушки. Оклемавшись, он преисполнился злобой и, схватив копьё, хотел с нею расправиться. Но тут на шум вышел из каюты кормчего Валерий и остановил озверевшего помощника келевста. А когда ему объяснили, как обстояло дело, он приказал негодяя выпороть — в назидание другим. Как тот посмел поднять руку на господское добро?! Никто даже не пытался вступиться за сабинянина: он был чересчур жесток, и матросы терпеть его не могли. К тому же корбита была не наёмным судном, а принадлежала лично Валерию. Перечить хозяину — себе дороже...

По прибытии в порт Сагарис расковали и со всеми предосторожностями проводили на небольшую виллу Валерия. Собственно говоря, это была даже не вилла, а контора, главное здание целого складского комплекса, где хранились товары купца и где он совершал разнообразные торговые сделки. Там ей выделили вполне уютную комнатку и приставили старую служанку, по всем признакам — ведьму. Что и неудивительно — она была самниткой, а самниты в Риме всегда считались связанными с нечистой силой. Наверное, потому, что они не раз бивали хвалёные римские легионы.

Остия поразила девушку своим имперским великолепием. В удобном шестиугольном заливе толпились сотни судов, мощённые камнем широкие улицы, многоэтажные дома, храмы, таверны, рынки, большой театр, обрамленная мраморными портиками площадь Форума и даже некрополь носили на себе отпечаток огромного богатства Рима. Остия располагалась на месте впадения Тибра в Тирренское море. От порта до Рима было рукой подать, поэтому город был многолюдным и шумным. Присутствие вблизи Остии огромных солончаков составляло ценный источник дохода, что было веским поводом для многочисленных распрей среди народов, населявших эти территории ещё до образования Рима. Солеварни работали днём и ночью, и воздух в порту был пропитан запахами древесного дыма и соли.

Остия имела трое ворот: Римские ворота, откуда шла дорога на Рим, Лаурентские ворота — отсюда начинался путь в Лаурентум, и Морские ворота — начало путешествия в Ойкумену. Из Остии начинались морские походы Рима к полисам Великой Греции, разбросанным по Апеннинскому полуострову и Сицилии, из её порта отправлялись корабли в Испанию во главе с Публием Корнелием Сципионом для победоносных сражений против карфагенских войск во второй Пунической войне, отсюда шли торговые суда в Таврику, чтобы привезти оттуда пшеницу и накормить постоянно голодающий римский люд.

Около месяца на Сагарис никто не обращал внимания. За исключением слуг Валерия, которые относились к ней весьма предупредительно. Ей дали хорошую одежду (к сожалению, шаровары, принятые у дев-воительниц, в её гардеробе отсутствовали), чисто отмыли в термах и кормили превосходной едой — будто каждый день был праздник. Иногда её выводили в атрий, чтобы показать каким-то важным господам, но почему Валерий устраивал такие смотрины, ей не говорили.

Она смирилась со своим положением. По крайней мере, внешне. Сагарис хорошо понимала, что из виллы сбежать не удастся, ведь её постоянно охраняли огромные нубийцы, вооружённые до зубов. Да и куда бежать? В Таврику ей точно не попасть, а Италию она не знала. Да и с латинским языком у неё были затруднения, хотя она жадно впитывала новые слова и понятия. Впрочем, в Риме многие говорили на койне, здесь было немало греков, но это вряд ли помогло бы ей в случае бегства.

Конечно, Сагарис не сомневалась, что с двумя верзилами-нубийцами, торчавшими у двери её узилища денно и нощно, она легко справится с помощью подручных средств. Девушка незаметно для повара (спустя какое-то время ей позволили посещать хозяйственные помещения виллы) умыкнула длинный железный вертел, хорошо наточила его остриё, и теперь этот с виду мирный кухонный инструмент вполне мог заменить меч. А в качестве щита она наметила большой бронзовый кувшин с широким туловом, в котором находилась вода для омовения.

Однако Сагарис обладала здравым умом, и после долгих дней и ночей отчаяния, охватившего её после пленения и терзавшего девушки всю дорогу до самой Остии, она будто заледенела и стала размышлять хладнокровно и беспристрастно. Воительница вдруг вспомнила слова предсказательницы Фарны, что Язата к ней по-прежнему благосклонна. А значит, всё то, что с ней происходит — это наказание за нечестивую любовную связь с сыном царицы Томирис и тяжкое испытание, ниспосланное богиней для укрепления её духа.

Валерий только диву давался. Совсем недавно амазонка напоминала грязного зверька, который угодил в капкан, — запаршивевшего, беспомощного, вялого и безразличного к окружающим, а теперь перед ним, гордо выпрямившись, стояла красивая, прилично одетая девушка (правда, более мускулистая, нежели римские матроны) с бездонными чёрными глазами, в которых время от времени посверкивали колючие льдинки.

«А не оставить ли её в качестве наложницы? — подумал смущённый Валерий, но тут же его мысли приняли иной оборот: — О нет! Только не это! Она вполне способна зарезать меня на моём ложе, притом недрогнувшей рукой. М-да... Однако в таком виде амазонка стоит немалых денег».

Тут его торговая натура превозмогла неожиданную страсть, и он начал лихорадочно вспоминать богатых патрициев, которые могут дать за девушку увесистый кошелёк с ауреусами[70]...

Так Сагарис оказалась рабыней Гая Рабирия Постума, одного из богатейших людей империи и большого любителя экзотики. Валерий был ещё тот искуситель, он мастерски обрисовал выгоды столь ценного приобретения, а у кого из его друзей и клиентов есть в услужении настоящая амазонка? И патриций не устоял перед соблазном.

Тем не менее купец честно предупредил Гая Рабирия, что пускать змею в постель не стоит. Впрочем, престарелый патриций уже не горел желанием разделить ложе даже с девственницей (именно так Валерий отрекомендовал Сагарис). Пресыщенному аристократу хватало других наложниц, которых хватало в его многочисленных имениях.

Сагарис, уже будучи собственностью Гая Рабирия Постума, около трёх месяцев оставалась на вилле Валерия. Для неё наняли учителей, которые обучали девушку латыни, арифметическому счёту и правилам ведения хозяйства в большом поместье. Она не понимала, зачем ей нужно вникать в различные сельскохозяйственные тонкости, тем не менее училась прилежно, потому что Валерий пообещал ей награду за успехи в учёбе — прогулки по Остии. Это стало великолепным стимулом для Сагарис, изнывающей в четырёх стенах своей комнаты.

В основном она гуляла в сопровождении солидной матроны, потому что служанка была похожа на огородное пугало и никак не соответствовала статной девушке, на которую засматривались молодые мужчины. Матрона тоже была довольно симпатична и выразительные взгляды мужчин принимала на свой счёт, тем более что Сагарис игнорировала заигрывания и была холодна, как лёд. Её больше интересовали нравы и обычаи римлян (среди волков жить — по-волчьи выть; эту древнюю премудрость Тавас накрепко вбила в голову своей расме, которая большей частью занималась разведкой), а также прекрасная архитектура. Ведь ничего подобного в Таврике не было.

Большей частью Сагарис и матрона прогуливались по главной улице Остии, вымощенной камнем. Она была очень длинной — около двух с половиной тысяч шагов, а её ширина составляла чуть более двадцати локтей. На главной улице находился великолепный театр, у входа в который стояли статуи нимф, а за фасадом располагались шестнадцать лавок. Трибуна, ниши и колонны театра были украшены мрамором, но Сагарис больше интересовали торговые помещения, где продавались всевозможные товары из разных концов Ойкумены.

Этот интерес проснулся в ней неожиданно. Прежде она увлекалась только оружием и лошадьми. Одежда и украшения для неё не представляли особой ценности. Да и деньги девам-воительницам не были особо нужны. Всё необходимое для себя они не покупали, а брали в набегах. Но, глядя на увешанных драгоценностями патрицианок, на их великолепные платья, Сагарис невольно почувствовала себя уязвлённой.

Её приодели в новую белоснежную тунику, с короткими (по локоть) рукавами, которая подчёркивали великолепные формы девушки и оттеняла её степной загар, но окаймлённые красивой вышивкой столы[71] богатых патрицианок с многочисленными складками, длинным шлейфом и поясом, украшенным драгоценностями, конечно же, не шли ни в какое сравнение со скромной одеждой Сагарис.

Конечно, воительница с её быстрыми, резкими движениями, широким разворотом прямых плеч и высокой девичьей грудью, сильно отличалась от величественных и медлительных римских матрон, у которых прекрасной считалась фигура с округлой линией плеч, широкими бёдрами и плоской грудью. Но именно эта непохожесть и привлекала внимание мужчин, тем более что гордый, независимый вид Сагарис никак не ассоциировался с её низким статусом рабыни.

Чего только ни было в лавках на главной улице Остии! Свитки папируса, стеклянные флаконы и кубки, шерстяные и льняные ткани, мирра и ладан, слоновая кость, страусовые перья, различная бронзовая утварь, серебряная посуда (кубки, чаши, вазы), пряности — корица, имбирь и перец, черепаховые панцири, золотой песок, тонкие восточные ткани, в том числе китайский шёлк. Слепили глаза драгоценности и золотые ювелирные изделия невиданной красоты, на прилавках лежали горы разнообразной обуви, в том числе женской, украшенной вышивкой и мелким жемчугом, на специальных подставках высились большие амфоры с дорогими заморскими винами, блистала полированными боками медная посуда, а мраморные статуэтки богов были выполнены настолько мастерски, что с некоторого отдаления они казались живыми.

А какие умопомрачительные запахи издавала разнообразная снедь, которую продавали лоточники, располагавшиеся возле лавок! Горы пирогов, жареная рыба, оливки, разнообразные сыры, колбаски, копчёное и вяленое мясо, пышные хлебцы с пылу с жару... У Сагарис рот наполнялся голодной слюной при виде такого изобилия пищи. Хотя её кормили вполне сносно, однако ей очень хотелось купить пирожок с начинкой, немного горячей требухи, кувшин вина и, присев на скамью в тени деревьев, наслаждаться вкусной едой и видом пёстрой толпы, толкущейся возле прилавков.

Но гордая матрона хоть и располагала средствами, тем не менее на выразительный взгляд своей подопечной (что-либо попросить Сагарис не позволяла гордость) лишь презрительно фыркала и отворачивалась. Ещё чего — уподобиться простолюдинам, которые едят, как свиньи, где ни попадя, и всякую гадость! Требуха! Фи! Зато сопровождавшие их стражи (Гай Рабирий Постум строго следовал совету Валерия — не оставлять амазонку без присмотра) жадно жевали всё, что только успевали схватить по пути.

Вдоль главной улицы стояли инсулы — большие кирпичные дома с мозаичными полами, достигавшие пяти этажей в высоту. В них жили римляне, большей частью весьма состоятельные. Были там и другие дома, в которых одновременно располагались склады, конторы и жилые помещения. Но особенно красивыми были термы, богато украшенные мрамором, мозаикой и скульптурами. Их было не счесть: Термы на Форуме, Митры, Термы Нептуна, Морские и множество других. И почти на каждом шагу встречались таверны, которые никогда не пустовали.

Но наступил день, когда пришлось расстаться с Остией, где жизнь в качестве рабыни не была чересчур обременительна для Сагарис. Она не понимала, для чего нужна учёба — этого ей не удосужились объяснить. Наверное, Валерий хотел преподнести сюрприз своенравной амазонке, которая очень ему понравилась. Он уже начал сожалеть, что продал её Гаю Рабирию. Но что сделано, то сделано, и теперь купец, что называется, кусал локти, с удивлением наблюдая за тем, как хищная степная кошка постепенно превращается в красивую, умную женщину, спокойную и рассудительную, успехи Сагарис в учёбе потрясли даже его, немало повидавшего на своём веку.

Валерий удивился бы ещё больше, узнав, что престарелый учитель, который готовил девушку к должности вилика, восхищенный незаурядными способностями своей подопечной, заставил её изучать трактат «О сельском хозяйстве» Луция Юния Колумеллы[72], состоящий из двенадцати книг. Помимо садоводства, Колумелла в своём трактате давал ценные советы по виноделию, выращиванию оливок, разведению крупного и мелкого скота, птицы и рыбы, по пчеловодству.

Сагарис буквально проглатывала знания, хотя понятия не имела, зачем ей нужно знать, как выращивать плодовые и лесные деревья в питомниках, как их сажать и обрезать. Но благодаря занятиям время в заточении шло быстрее и не столь болезненными были воспоминания о её прошлой жизни, так как мысли Сагарис занимали совсем иные проблемы.

Иногда уставшей девушке к вечеру казалось, что от тех сведений, которыми пичкали её учителя, голова распухла и вот-вот лопнет, как перезрелый плод, но утром она поднималась бодрая и весёлая, как жаворонок, и с охотой выслушивала нудные сентенции учителей, которые на поверку оказывались широко распахнутым окном в новый для неё мир.

Когда Сагарис узнала о своей будущей участи, её удивлению не было предела. Она будет хоть и в качестве рабыни, но управляющей большим поместьем Гая Рабирия Постума! Впервые в её душе проснулась благодарность к Валерию, и на прощальном ужине, который устроил купец, она была с ним мила и разговаривала весьма приязненно, хотя до этого глядела на него исподлобья, а в её пронзительно чёрных глазах искрился лёд.

От этого Валерий ещё больше расстроился: ну зачем, зачем он продал такую драгоценность Гаю Рабирию?! Конечно, он получил вожделенные ауреусы (как за добрый десяток рабов), но что такое деньги по сравнению с возможностью покорить столь незаурядную девушку, которая обладала потрясающей фигурой, была очень симпатичной и чрезвычайно умной? Она стала бы ему не только любовницей, но и прекрасным помощником в его коммерческих делах. В этом купец совершенно не сомневался, слушая отчёты учителей об успехах амазонки.

Когда Остия скрылась за завесой пыли, Сагарис почувствовала, как глаза наполнились слезами. Что ждёт её впереди? Неужели она до конца своих дней будет беспразной рабыней и больше никогда не возьмёт в руки свой топор, не сядет на коня, чтобы птицей полететь по бескрайней степи, полной грудью вдыхая её ароматы? Нет, так не должно быть! Она получит свободу! Как этого добиться Сагарис пока не знала. Но в её душе крепла вера, что это случится. Рано или поздно.

Возница-раб, услышав позади возню, оглянулся, — от волнения Сагарис никак не могла устроиться на жёсткой повозке поудобней, — а затем прикрикнул на мулов, хлёстко щёлкнул кнутом, и они пошли быстрее. Дать ей коня Валерий не разрешил. Мало ли что может взбрести в голову своенравной амазонке.

Глава 2

ЛАТИФУНДИЯ

Гай Рабирий недолго задержался в латифундии. Отдав необходимые распоряжения, он поторопился в Рим. Там назревали события, в которых он поневоле должен был принять участие. Император Нерон Клавдий Цезарь Август Германии, Великий понтифик, наделённый властью трибуна четырнадцать раз, властью императора тринадцать раз, пятикратный консул. Отец отечества, безумствовал.

Поведение Нерона резко изменилось после смерти его многолетнего наставника — Бурра. Император фактически отстранился от управления государством. В Риме воцарились деспотия и произвол. Сенеке[73] было предъявлено обвинение в растрате, и ему пришлось добровольно отстраниться от государственных дел. Нерон приказал казнить свою жену Октавию, а затем начались процессы по оскорблению императорского величия, в результате которых многие римляне лишились головы. Были казнены и старые политические противники императора: Паллант, Рубеллий Плавт, Феликс Сулла. Нерон предавал смерти без меры и разбора кого угодно и за что угодно. В Риме начались гонения на последователей новой религии — христианства. Христу поклонялись в основном рабы и вольноотпущенники, а также представители низших слоёв общества, на защиту которых Нерон встал в первые годы своего правления. Хотя христианство и не было запрещено официально, поклонение новому богу практически лишало всякой защиты государства.

Нерон считал себя превосходным певцом, сочинял пьесы и стихи, наслаждался участием в соревнованиях поэтов, а также спортивных состязаниях на колесницах. Поначалу император музицировал на пирах, но при помощи придворных подхалимов уверовал в свой талант и начал выступать публично. Он участвовал практически во всех поэтических и музыкальных конкурсах, где неизменно одерживал победы. Попробовали бы ему не присудить первое место в состязании...

Началось противостояние Нерона и Сената. Сенаторы помнили, что, получив власть, Нерон обещал им почти такие же привилегии, какие были у них во времена Республики. Однако постепенно император сосредотачивал всё больше и больше рычагов управления государством в своих руках, и к 65 году оказалось, что Сенат вообще не имеет никакой реальной власти.

Это противостояние вылилось в заговор, в результате которого было арестовано более сорока человек, из них девятнадцать принадлежали к сенаторскому сословию. Двадцать человек были казнены или принуждены к самоубийству, в том числе Сенека, Петроний[74], Фенний Руф. И, конечно же, Гай Рабирий Постум не мог оставаться в стороне от назревающих событий. А они принимали грозный оборот.

Гай Юлий Виндекс, наместник Лугдунской Галлии, недовольный политикой Нерона и налогами, накладываемыми на провинции, поднял свои легионы против императора. Подавить восстание поручили Луцию Вергинию Руфу, наместнику Верхней Германии. Виндекс понимал, что самостоятельно не справится с войсками Руфа, поэтому призвал на помощь популярного в войсках Сервия Сульпиция Гальбу, наместника Тарраконской Испании, и предложил ему объявить себя императором.

На таких условиях Гальба поддержал восстание. Легионы, находящиеся в Испании и Галлии, провозгласили его императором, и он двинулся на соединение с Виндексом.

Сенат объявил Гальбу врагом народа, но, несмотря на это, его популярность продолжала расти. В конце концов на сторону Гальбы встал второй префект преторианцев — Гай Нимфидий Сабин, и большая часть гвардии. Нерон покинул Рим и направился в сторону Остии в надежде собрать флот и армию в лояльных ему восточных провинциях.

А тем временем легионы Гальбы продолжали своё движение к Риму...

Эти трагические события в Римской империи ни в коей мере не волновали и не затрагивали Сагарис. У неё была своя «война». Вилик был сама покорность и предупредительность, в отличие от его жены. Коварством и жестокостью Клита мало отличалась от Нерона. Разве что масштабностью своих действий.

Ей, в отличие от Нисея, совсем не улыбалась перспектива расстаться с денежками. Отправившись в свободное плавание по неизведанному морю вольной жизни, можно было легко пойти ко дну, наткнувшись на коварные рифы самостоятельной жизни.

Многие вольноотпущенники, так и не найдя себе места среди свободных людей, спивались, опускаясь на дно общества, и надеялись лишь на дармовой хлеб. Однако это было всего лишь полбеды; Клита, с её цепкостью и знаниями, конечно же, могла выжить в любой обстановке и не только не растерять нажитое, а и приумножить его. Но на свободе ей будет не хватать главного — власти. О, это упоительное чувство вседозволенности! Когда можно карать или миловать любого раба в любой момент и по любому капризу. Когда у Клиты было плохое настроение (а это случалось часто), рабы старались скрыться с её глаз, спрятаться куда подальше, забиться в какую-нибудь щель, чтобы не слышать раскатов громоподобного гласа жены вилика, который ревел, как букцина — сигнальная труба римских легионеров.

Как раз первое столкновение у Сагарис с Клитой и произошло на почве её самоуправства. Девушка достаточно быстро вошла в курс дела — всё-таки наставления учителей и книга Колумеллы оказались хорошим подспорьем в деле управления латифундией. В отличие от своего предшественника и его жены, Сагарис была ровна в обращении с рабами и старалась объяснять их промахи, а не наказывать. Совсем уж ленивых, в особенности хитрецов, она переводила на более тяжёлую работу и спрашивала за её исполнение со всей строгостью. А от зоркого взгляда Сагарис скрыться было невозможно.

Но самое интересное — рабы боялись её не меньше Клиты. Они узнали, кем была Сагарис до того, как стала собственностью Гая Рабирия Постума, и при виде амазонки цепенели, будто она была мифической колдуньей Цирцеей, способной превратить человека в свинью. Её глаза всегда были холодны, она практически никогда не улыбалась, а довольно симпатичное лицо Сагарис напоминало каменную маску, на которой нельзя было найти ни единого человеческого чувства. Она была как ожившая статуя.

Однажды Сагарис, как обычно, ранним утром обходила дальние угодья. И наткнулась на площадку, где стоял столб с перекрестьем. В этом месте ей ещё не приходилось бывать, и она с удивлением воззрилась на человека, который был распят на столбе. Он или спал (хотя как уснёшь в таком положении?), или находился без сознания. По крайней мере, голова распятого раба была склонена, а его глаза закрыты.

Похоже, он висел на столбе целую ночь, потому что его полуобнажённое тело распухло от укусов кровососущих насекомых.

Сагарис достала нож, обрезала верёвки, которыми раб был привязан к перекладине, и, бережно подхватив бесчувственное тело, уложила его на траву. Затем она влила ему в рот из своей фляжки немного вина, и раб открыл мутные глаза. Он смотрел на Сагарис с таким видом, будто уже попал в Аид, а девушка — сама Персефона, жена владыки подземного царства.

— Кто ты? — спросила Сагарис.

— Галл... — глухо ответил раб, справившись с волнением.

— Я спрашиваю, как тебя зовут!

— Так и зовут... А вообще-то я Бренн.

— Кто тебя распял?

— Клита... Эта злобная сука! — невольно вырвалось у Бренна, который под влиянием вина постепенно возвращался к жизни.

— За что?

Бренн замялся. Сагарис ждала, глядя на него с непроницаемым видом. Конечно же, раб знал, кто она. И понимал, что от его ответа зависит многое.

Наконец он тяжело вздохнул, собравшись с силами, и ответил:

— Она хотела затащить меня в постель...

— И ты отказался?! — удивилась Сагарис.

При всём том Клита была довольно-таки аппетитная бабёнка. Нисей был гораздо старше неё, и, похоже, жена вилика пользовалась положением жены управляющего латифундией не только для удовлетворения садистских наклонностей, но и для того, чтобы ублажать свою плоть.

— Да! — с вызовом ответил Галл. — Лучше переспать с гадюкой, чем с этой сумасшедшей бабой!

— О как! — Сагарис покачала головой. — Ты сильно рисковал...

— Да уж... — буркнул Бренн. — Ночка у меня выдалась не из лёгких... Но лучше издохнуть, чем очутиться в её объятиях! Мерзкая тварь!

Сагарис присмотрелась к нему повнимательней. Бренн был молод — не более двадцати пяти лет, симпатичен, хотя черты его лица были несколько грубоваты, прекрасно сложен, а шрамы на теле галла говорили о том, что он бывалый воин и попал в плен в бою.

— Ладно, поднимайся, — сказала Сагарис. — Идти сможешь?

— Смогу... — буркнул Бренн и неожиданно быстрым и лёгким движением оказался на ногах.

— Иди и отдохни, — приказала Сагарис. — Но прежде зайди на поварню, пусть тебя хорошо накормят. Скажешь, что я приказала.

— Спасибо, госпожа... — Галл поклонился девушке. — Ты спасла мне жизнь, и я этого никогда не забуду.

— Посмотрим... — небрежно бросила амазонка, и Бренн неторопливо пошагал в сторону виллы.

Он ходил легко и неслышно, как большой кот, и Сагарис невольно залюбовалась его движениями. Галл ощутил её взгляд затылком, обернулся, и широкая улыбка осветила тёмное лицо раба.

Лик Сагарис остался холодным и бесстрастным...

В тот же день у неё состоялся первый неприятный разговор с Клитой. Бывший вилик и его жена по-прежнему жили в своём домике и, как прежде, исполняли массу разных обязанностей. Сагарис им не мешала, прекрасно отдавая себе отчёт в том, что супружеской чете известны такие тонкости в управлении большим хозяйством, о которых не знали ни её учителя, ни сам великий Колумелла, хотя он и написал много умных книг.

Однако случай с Галлом возмутил девушку до глубины души.

— С каких это пор ты присвоила себе мои права? — резко спросила Сагарис, когда они остались с Клитой наедине.

— О чём ты? — деланно удивилась Клита.