Прекрасный старый мир

Может, не самый худший вариант, со вздохом констатировал я, засыпая после банного моциона. Ежели управа мне не светит, то водить караван выходит разумнее, чем выслуживаться из младших служек. Время то же, вот только, водя караван, я смогу заработать на обучение без гражданства, невзирая на его запредельную дороговизну.

А учитывая время «выслуживания» так ещё и в прибытке в деньгах окажусь, уже серьёзно прикидывал я. Четыре-пять лет, при удаче и трудолюбии, возможно и вариант. Но, сначала в сыскную управу, потом, если не выйдет, в посольскую, невольно поморщился я, припомнив Леших всяческих, а вот ежели с этими вариантами не выйдет, тогда и к Володимиру обращусь. Благо, его щедростью, время у меня ещё есть, но и злоупотреблять оной не стоит.

Так прошло пять дней — лечильня, занятия одарённого, термы. Что приятно, Бальдерович явно не обманул: пусть жиры мои обильные и не исчезали, но мышечный каркас нарабатывался. Кроме того, взирая на терапефта щенячьими глазками, я заикнулся о связках и сухожилиях. Последний благодушно хмыкнул, а вот выражение физиономии Ветрены меня чуть не заставило с визгом и писком покинуть гимнастическую палату, с неподобающей поспешностью притом.

В общем-то, занятия увеличились на двадцать минут, но рыдал в три ручья я последние три сеанса стабильно: с ангельским выражением лица Ветрена завязывала мою тушку экзотическими узлами, а Бальдерович тем временем не давал душе дезертировать от сих издевательств. Хотя очень хотелось. Потому что больно было совершенно невыносимо, а опасения всяческих нехороших девиациях половых, стали натурально пугать близостью. Например, нежно поглаживающий меня добрый массажист из терм точно один раз снился.

С этим надо что-то делать, мужественно решил я, но делать мог только одно: собрался, прихватил парадный пинджак, да и направился в управу сыскных дел. Здание сие находилось в акрополе, как, впрочем, и большинство политических служб. Первый раз за всё время я ехал «в потоке» транспортных средств, что, впрочем, оказалось вполне мне по силам.

И даже место на стоянке управы моему диплициклу нашлось, так что к входу я направлялся с некоторой надеждой, посчитав всё, что мог посчитать, за благое предзнаменование. Само здание мне напомнило парижский пантеон — разве что, округлый купол башни четырёхэтажного здания не венчал шпиль. Ну и мрамор белоснежный, не без этого.

Проникнув в огромную приёмную, я даже на некоторое время растерялся — обилие деловито снующих людей, многие из которых были в форменной одежде, несколько сбивало с толка. Впрочем, собравшись и выпятив пузо, направился я к стойке одного из встречающих секретарей. Последний без проволочек и вопросов выслушав мою нужду, направил меня в нужное крыло, людских дел ведомство.

Пробравшись в нужное место, не без эстетического наслаждения полюбовавшись интерьером управы, на диво удачно сочетающим некую, свойственную более античным храмам, возвышенность и аскетизм, я добрался до нужного мне ведомства. Где, поинтересовавшись у первого попавшегося сотрудника о «приёме на службу», был направлен в кабинет некоего «С.Н. Калёна, просоп ведомства людских дел, Управы сыскных дел».

Вообще, в терминологии Олега, сии «людские дела» были скорее «гражданскими». А ведомства делились на купеческих дел (вопросы финансов, в основном, связанные с купцами, но, как понятно, не только), убойных (тяжкие преступления), соответственно, людские дела, преступления и расследования не тяжкие, и куча подведомств, по направлениям различных аспектов жизни Полиса.

Просоп же был чиновником, работающим с персоналом, как рекрутёр, так и фильтр, отсеивающий негодных. После него же соискатели или посылались к профильным начальникам, на собеседование уже предметное, либо куда подальше им самим.

— Диплом, — важно выдал парень ненамного старше меня.

Хотя, учитывая медицину и терапефтов, да и должность — юный возраст отнюдь не факт. Может, и за тридцать, молодится просто, мысленно хмыкнул я.

— Нет, Ормонд Володимирович, с прискорбием вынужден вам констатировать, что ваши таланты в нашем ведомстве должного применения не найдут, — изрядно изящно послал меня подальше сей тип.

— Благодарю, — ровно ответствовал я, забирая протянутый диплом.

Была надежда, что будет беседа, где я блесну своей нужностью и уникальностью, но вопить «а дайте я спою и спляшу» было глупо. Скорее попросят выйти вон с применением физического увещевания, хмыкнул я, бредя к выходу управы.

А значит, задумался я, уже расположившись на диплицикле, остался лишь Добродум Леший, после разбора с которым мне останется или работать с ним, или водить караваны.

Впрочем, решил я, надо бы про управу посольских дел разузнать поболее, потому как, кроме «ведают посольствами», ни гимназическая программа не сообщала, ни Орм точно не знал. А экстраполяция тут давала результат пятьдесят на пятьдесят: либо так, либо не так.

И вот тут было два варианта: Общественная Библиотека Полиса или книжная лавка. Прикинув с минуту, остановился я на последнем варианте.

И дело тут было вот в чём: закрытостью и секретностью жизнь Полиса не грешила, была даже более открытой, нежели Олег находил уместным. Однако в отсутствие как раз тех самых технологий, в продвижении которых я вознамерился подвизаться, источниками информации были библиотеки и книги. Вроде бы всё нормально, только Вильно был городом немалым, к печатному слову обитатели питали немалую страсть, тягу, а подчас и нужду. Что привело к тому, что несколько визитов Орма в общественную Библиотеку по вопросам учёбы, закончились ничем. Запись на несколько седмиц вперед, на все читальные места.

Гражданам в этом плане было проще, они имели свою «квоту», но я, как понятно, гражданином не был, соответственно, ряд вопросов решился через отца, помог с литературой, а ряд был отставлен «на потом».

Соответственно, домой я вернулся, снабжённый талмудом «Управы Полиса Вильно, структура и предназначение оных». И вместо занятий одарённого занялся штудией свежеприобретённой литературы, в нужной части. Что обогатило меня, спустя час, такими знаниями:

Управа посольских дел явно набирала «вес» в последнее время, потому как на ней были все виды и типы взаимоотношений с прочими Полисами. От посольств и совместных проектов, вроде дорог, дамб и прочего подобного, до «урегулирования оружных недоразумений» и, на минуточку, научного сотрудничества. Впрочем, последнее было более прерогативой Академии, но и посольские в данном вопросе слово имели, правда, талмуд не разъяснял, насколько веское.

И вот, товарищ главы сей, одной из ведущих, Управы, дал мне визитку и жаждет зреть. И сволочь он злокозненная притом. Ну, делать всё одно нечего, вздохнул я, бредя в отцовский кабинет. Володимир, по счастью, оказался на месте, да и на просьбу «надо фони́ть» ответил положительно.

А на звонок мне ответила явная секретарша, довольно холодным тоном, полюбопытствовала, что мне угодно. Представившись, я оповестил, что угоден мне Леший, на что отец, присутствующий при беседе на правах хозяина помещения и владельца аппарата, ехидно ухмыльнулся. Секретарша же ответствовав в стиле «ждите ответа» через пару минут соединила меня с Лешим.

— Здравия вам, Добродум Аполлонович, — не вполне искренне пожелал я.

— И вам здравия, — несколько замялся абонент, — Ормонд Володимирович, — нашёлся он. — Соизволили фони́ть? — риторически поинтересовался он. — А что так поздно?

— А вы, Добродум Аполлонович, не соблаговолили мне обозначить сроки, — сколь мог ехидно ответствовал я, прикидывая, что караван — не так уж и плохо.

— Ну и леший с ним, — довольно изящно, учитывая фамилию, выразился Леший. — Сегодня уже не выйдет. Жду вас завтра, в семь утра, будьте в управе.

— В семь не могу, — внутренне возликовал я. — Процедуры медицинского характера.

— Вот же морока с вами, — посетовал собеседник, порадовав моё доброе сердце. — Давайте… вот же леший, надолго у вас эти процедуры? Сможете быть к обеду? — довольно раздражённо выдал он.

— Смогу и к девяти пополуночи, — проявил небывалую щедрость я.

— Излишне. Будьте к обеду, вас встретит на проходной Управы человечек. До завтра, — отрезал Леший, разорвал связь.

Вот же леший, мысленно ругнулся я, вешая трубку. И наткнулся на требовательный взгляд отца. Всё же, мысленно вздохнул я, протягивая визитку, я на иждивении и живу его милостью.

— Товарищ главы управы? — аж присвистнул Володимир. — Высоко летать стал, Ормонд Володимирович, — не без ехидства констатировал он, возвращая визитку. — А что потребно ему? Я-то, признаться, на твое «Лешего мне потребно!» — с ухмылкой процитировал он, — помыслил, что шуткуешь.

— А бес его знает, отец, — честно ответил я. — На испытаниях экзаменационных был, честно скажу, не по сердцу мне пришелся. Одно слово — леший злонравный, — на что последовал смешок. — Однако ж, звал, притом, не думаю, что кофием с ним угоститься и последние спектакли обсудить.

— Дело тут такое… Что не по сердцу пришелся — сие худо, вот только и шанс тут кроется, очевидно, немалый, — начал изрекать банальности Володимир. — Так что, совет мой тебе отеческий: неприязнь смири и шансом не кидайся, — заключил он, а на мой недоумевающий взгляд с усмешкой пояснил. — Всё ж, сын ты мне, не желаешь в семейное дело идти — неволить не буду, хоть и жду. А дурного желать крови родной я точно не буду, — припечатал он. — Так что ежели не совсем цербер сей Леший, — хмыкнул он, — то совет я тебе дал.

— Благодарствую, — несколько смущённо ответил я, покидая отцов кабинет.

Так, рассуждал я, завтра я двигаю к этому Добродуму (не стоит привыкать к «лешему», брякну ещё по привычке). Вообще, довольно странная с ним картина вырисовывается. Я, как бы это помягче сказать, не образец смирения и вряд ли мечта начальствующих чиновников, в плане меня в сотрудники заиметь. Да и самому Добродуму я не сказать, чтобы хамил, но зело тернисто отвечал, скажем так. Ну, положим, в курсе он моей одаренности, притом, что это у меня по срокам и впрямь выходит выдающимся — но отнюдь не уникальным. Была легендарная девчонка из-за Уральских гор, коия «одарилась» аж в десять лет. Правда, как я вследствие изучил, до дюжины лет не дожила, лишив себя жизни. Впрочем, бывали и иные примеры, без столь печальных итогов, так что не «уникален» я, отнюдь.

Далее, работа по истории. Ну, прямо скажем, не дурна, но и не шедевр. Перепечатывать и выдержки в учебники «Мыслей презанимательных Просвещённого Ормонда Володимировича» вставлять чиновники Академии, гимназиума и Полиса в целом не будут. Дикари-с, хмыкнул я.

Но нужда у дядьки во мне есть, не сказать что критичная (хотя бес знает, но очень вряд ли), но насущная. И вот он ещё вчера бывшего гимназиста, значит, ожидает на завтрашний обед.

Хм, а не связанно ли это с памятью Олега, начали копошиться параноидальные мысли об «конторе по отлову впопуданцев», мирно притаившейся под личиной безобиднейшей Управы Посольских Дел, отлавливающей соответствующих личностей, да творящих над ними изуверства немыслимые, на благо Полису, конечно.

Бред какой-то, поставил я вердикт мыслям своим после минутного обдумывания. Всяко бывает, но тут вероятности столь мизерные, что даже прикидывать, как себя вести, неохота. Хотя, не помешает, но в общих чертах: в разрезе, когда выйти из комнаты в окно, а когда погодить.

Но если не «впопуданство»… Ой, нетушки, не дамся! Панически промелькнула явно «олеговская» мысль на шуточное определение чумы параллельных Миров. Чему вторила и ормовская: «точно не лешему этому, даже за службу достойную».

Но тоже, прямо скажем, маловероятно, несколько успокоился я. Чуба у лешего я не зрел, соответственно, столь противоестественная страсть к куску сала, коим я ныне являюсь, невозможна. Ну или пошлю его подальше, тоже вариант.

А вообще, выходит, что и нет у меня явных достоинств, кроме «тернистости», немалой одарённости, и не идиот я, хочется верить. Как-то маловато выходит для интереса столь весомого политика, как ни крути.

А значит, ничего я не надумаю, да ежели надумаю что, будет это вилами по воде писано, окончательно решил я. Еду завтра да смотреть буду по обстоятельствам.

А в обед следующего дня, совершив свой «мученически-лечебный» моцион, я подъезжал к Управе Посольских Дел, не менее беломраморной, нежели сыскная. Впрочем, архитектура, пусть и единого архитектурного стиля, была более «классической»: четырёхэтажное здание было «вписано» в монументальную колоннаду и «прихлопнуто» классическим антаблементом.

Поймав себя на том, что я нервничаю, а архитектурами любуюсь, дабы оттянуть «свидание с лешим» я сжал булки и решительно проник на территорию Управы Посольских Дел.

Где меня буквально от дверей смерил взглядом некий тип, вид имеющий столь заносчивый, что позволял непричастным любоваться на богатое внутреннее содержание его носа.

— Ормонд Терн? — процедил сей тип.

— Ормонд Володимирович, — не без ехидства покивал я. — Что вам угодно, любезный? — искренне улыбнулся я, на что собеседника аж передёрнуло.

— Вас ожидают, Ормонд ВОЛОДИМИРОВИЧ, — бездарно попробовал скопировать нашу фамильную колючесть тип. — Следуйте за мной.

— Мне надлежит сменить дорожное платье, — продолжил я с явно поднимающимся настроением и широкой, доброжелательной улыбкой.

— Встреча в беседке трапезной, ваш вид, — перекосило типа, — приемлем. Следуйте за мной, не можнó Добродуму Аполлоновичу ожидать.

Ну не можнó, так не можнó, милостиво рассудил я, барственно кивнув типу. Последний развернулся, засеменил в недра управы, но моя персона торопиться не желала, шествуя размеренно, хоть и довольно быстро. Так что провожатому, ликом более напоминающему, на текущий момент, демонов из верований, пришлось подождать мою персону, после чего соизмерить скорость с моей.

В итоге привёл сей тип меня в обширную трапезную на четвёртом, а точнее, пятом этаже: располагалась она в антаблементе, более того, крыши как таковой не имела, последнюю заменял скат оранжерейных окон, ныне распахнутых. И имела небольшой сад, в который меня тип и вовлёк, подведя к беседке с Лешим.

— Приятного аппетита, Добродум Аполлонович, — явил воспитание я.

— И вам желаю его, Ормонд Володимирович, присоединяйтесь, — широким жестом указав на полный яств стол.

— Благодарствую, — ответил я, располагаясь за столом.

Впрочем, блюда трогать не стал (мало ли что), а вопросительно и, нужно отметить, требовательно уставился на Добродума. Последний попробовал употребить некую снедь, но тяжесть моего взора ему явно в том препятствовала. Так что отложил сотрапезник прибор, повзирал на меня, хмыкнул и произнёс:

— Спрашивайте, Ормонд Володимирович, — выдал Добродум. — А то, признаться, под взором вашим не то, что кусок в горло не лезет, но и опасаюсь, как бы вы во мне дыру не проглядели, — шутканул леший.

4. Ритуальный венок

Вопросов, по совести, было немного. Но были они актуальными, да и, честно говоря, прогибаться под Добродума сверх необходимости, да ещё до его принятия меня на службу (что ещё не факт, что будет, хотя иных вариантов я не представлял, кроме, безусловно, «управы попадунских дел»), я не собирался.

Так что решил я, поскольку предложение задавать вопросы было прямым и однозначным, таковым образом их и задавать.

— Зачем я вам, Добродум Аполлонович, потребен? — обозначил я самый главный и всеобъемлющий вопрос.

— Зачем я вас позвал, зачем именно вас, али ещё как? — хитро прищурился злокозненный Добродум.

— Всё, — мило улыбнулся я.

— Хм, — подумав несколько секунд, выдал собеседник. — Потребны вы мне, Ормонд Володимирович для того, чтобы предложить вам службу, — озвучил Добродум, посмотрел на мою рожу, столь скептичную, что не удержался от ухмылки, и продолжил. — Ну, полно вам, я и впрямь на службу вас зову, — и замолчал, негодяй старый (не столь он был и стар, но как негодяй, несомненно, прожжён и заслужен).

— При всём моём к вам безграничном уважении, Добродум Аполлонович, — ядовито начал я, убедившись, что продолжения не будет. — На вопрос, коий вы сами дозволили задавать, вы не ответили. Я, невзирая на мои неоспоримые и многочисленные достоинства, молод. Не сказать, чтобы льстив и угодлив, что как мне мыслится, для политиков ранга высокого условие ежели не обязательное, то угодное. Да и не нравлюсь я вам, — рубанул я с плеча, — как и вы мне. Так что прошу на вопрос всё же ответить, либо не будем отнимать время друг у друга, — махнул рукой на возможную службу я.

— Да, не поспоришь, Ормонд Володимирович, не нравитесь, — хамски и широко улыбнулся злокозненный Добродум, на что я оскалился в ответ, ну а после взаимной дентологической демонстрации он продолжил. — Ну а сами посудите, кому ваша колючесть, — ухмыльнулся он, — по сердцу придётся? Да ещё и от юнца, весьма посредственного в науках? — хамски педалировал он мои дипломные неурядицы. — Однако ж, сложилось так, что вы мне оказались потребны. Не обольщайтесь, не из-за «достоинств многочисленных и неоспоримых», — высказал банальность он, а следующей фразой удивил. — Скорее, из-за не менее многочисленных и неоспоримых недостатков.

— Прошу простить, Добродум Аполлонович, — тоном, посылающим собеседника на орган репродуктивный высказался я, — Но не изволите объясниться?

— Не изволю, Ормонд Володимирович, не доросли вы пока до моих «объясниться», — ответствовал злонравный Добродум. — Впрочем, нужно признать что и в ваших словах толика права есть, — выдал этот негодяй. — Я, всё же, сам вам предложил вопросы задавать. И хоть ответов не сулил, — гадски ехидствовал леший, — но совсем без них вас оставить непорядочно. Итак, потребны вы мне в должности помощника моего, посыльного и секретаря в поездках. Не из-за достоинств ваших, кои у каждого второго есть в преизбытке, а из-за недостатков, которые у вас и вправду, — ухмыльнулся гадкий тип, — редки. Вот вам мой ответ.

И что за злонравный негодяй-то, мимоходом посетовал я, судорожно обдумывая своё положение. Сулит мне должность референта, что, ежели подумать, «подай-принеси». Однако ж у столь высокопоставленной (задницы! — фактически проорала олежья часть, с чем ормондья не могла не согласиться) персоны, да недавнему гимназисту — просто недостижимая мечта, выстланная коврами и статýями уставленная. Всё одно никто большего не предложит. И не объяснил ничего толком, гад, смерил я недобрым глазом трапезничающего Добродума.

И подозрительно всё, да только и отказываться от столь лестного предложения глупо неимоверно. Впрочем, раз уж я тут правду-матку рублю, невзирая на змейские извивы Добродума, буду и далее её рубить, рассудил я.

— А уверен ли, достопочтенный Добродум Аполлонович, что моя персона — это то, что ему потребно? — ядовито выдал я. — Всё ж признать надо, окромя гимназиума, нет у меня ни знаний великих, ни умений сноровистых.

— Уверен, — дочавкав снедью, выдал собеседник. — А что учиться вам потребно, дабы быть в угодном мне качестве потреблённым, — надменно выдал этот леший, — мне ведомо. Будет у вас время на то, как и у меня к вам попристальнее присмотреться, поскольку человек я, и ошибиться могу, — с видом боженьки озвучил Добродум, а после пояснил. — Срок испытательский вам положу, где проявить вам усердие, разумность и прилежание надлежит. Мнится мне, что проявите всё, как должно, ну а коли нет, то предложу вам должность письмоводителя ведомства какого. Без моей протекции вам и того не светит.

— Да и мне присмотреться не лишним будет, в разе таком, — протянул я, взирая на собеседника в стиле «всё с вашей гадской природой и без разглядываний пристрастных ясно».

— Не без этого, — снисходительно покивал Добродум. — Ну так что, Ормонд Володимирович, принимаете вы предложение моё о принятии вас на испытательный срок в роли стажёра наставляемого в Управу? — вопросил он.

Мда, и времени толком подумать не дал. Впрочем, думать тут выходит особо не о чём, точнее, расклады-то прозрачны: углядел сей леший нечто во мне, себе потребное. Что, нужно отметить, может быть чревато неприятностями и опасностями: мало ли, на какой срок потребен я ему — может, надо, чтоб некий индивид за мою ершистость меня прибил, например. А злонравному Добродуму сие угодно, он на прибивателя планы имеет немалые. Такой, вроде бы и не в традициях Полиса, расклад. Но чиновник высшего ранга, как ни крути, людей дегуманизирует и начинает как на расходный материал смотреть. Свойство человека, неизвестное Ормонду, но в мире Олега подробно изученное и Олегу хорошо и в подробностях известное.

Хотя, стоп. А не нужен ли моему собеседнику-«триумфатору» специальный, зудящий за плечом «о смертности и тщете» нудень? Учитывая явно немалые познания в психологии Мира Полисов, крайне ограниченно мне известные — вполне вероятный вариант. Несколько детский, наверное. А может, и нет. Впрочем, подобный вариант гадостей мне не сулит, а значит, учитывать и рассчитывать на него мы не будем.

Так, пустое мыслеблудие у меня выходит. Опасности видны, обходимы: в нужный момент колючки тернистые свои втянуть, да и оставить злонравного Добродума с носом. Ежели он, конечно, вынашивает планы таковые.

Отказываться от такого предложения я точно не буду. Но и бросаться сломя голову в кутёж «посольских дел» поостерегусь, а сделаю-ка я вот что:

— Безусловно, Добродум Аполлонович, глупо было бы для меня ваше щедрое предложение не принять, — аж засветился я. — Однако, благодетелю моему, в вашем лице, — не смог я тернисто не «уточнить», — надлежит знать, что планы мои на жизнь будущую более связаны с получением гражданства, Академией и научной стезёй, — выдал я, с некоторым облегчением ожидая, что меня с моими «хитровывернутыми» запросами пошлют в дали дальние.

— Сие столь очевидно, что уточнения не требовало, Ормонд Володимирович, — растоптал ростки надежды леший. — Собрал я, безусловно, сведенья о вас. Хоть вы и заняты преизрядно занятиями эфирными были, но от наставников гимназиума склонности и устремления ваши не скрылись. Так что опосля срока испытательного надлежит вам под моим началом отслужить два года. И, по истечении срока, коли пожелаете, то поспособствую вашему зачислению в Академию Полиса, — выдал этот тип. — А ежели поймёте, зачем потребны вы мне, так и словечко замолвлю, перед академиками немалыми.

— Непотизм? — ощетинился я. — И вы вот так, готовы «словечко замолвить»?

— Непотизм, можно и так сказать, — ухмыльнулся Добродум. — Однако ж, ежели подумать изволите, поймёте, что не сказал я вам, что непременно замолвлю. А лишь в том разе, ежели по службе рвение должное и разумение проявите, как и ум изрядный. А в таком разе, отчего ж не сократить толковому учёному путь становления? Сие лишь на благо Полису пойдёт.

И ведь не поспоришь с хмырём сладкоречивым, вынужденно признал я, вгрызаясь в ловко выхваченную из-под добродумовской вилки колбаску (ну а что, раз уж попался на наживку, надо насладиться вкусом). Как выяснилось, справки о моём «недомогании» сей злонравный политик уже навёл, более того, составил «занятий курс» с учётом моих пыток лечебных. А в финале трапезы произошёл такой разговор:

— Судя по сбруе вашей, Ормонд Володимирович, диплициклом пользуетесь? — осведомился Добродум, на что я кивнул. — Что ж, в таком разе предлагать вам житие в инсуле служебной не буду: у батюшки вашего всё едино лучше.

— А вы предложите, — ответствовал я. — А я не откажусь, — последовала угроза объективной реальностью.

— Даже так? — приподнял бровь Добродум, любуясь моим веским кивком. — Хорошо, как пожелаете. Завтра девять пополудни явитесь в делопроизводство Управы, запрос будет, вас оформят, а после Младен наставлять вас будет. Сопровождающий ваш, — уточнил Добродум на вопросительный взгляд. — Он же инсулу продемонстрирует и с оформлением поспособствует.

В общем, покидал я Управу в чувствах сметённых и мыслях сложных. Вроде и хорошо всё, да уж больно на подставу злокозненную смахивает. Так что аккуратным надо быть до крайности, а буде подтвердятся опасения, так слать Добродума маршрутом непрельстивым, да и идти в яроводы.

Что я, по приезду в дом, Володимиру и озвучил в приватной беседе: отец, проявив похвальную заботу, дела окончил ранее обычного, слушал меня внимательно, да и спрашивал пристрастно.

— Мыслю я, что опасения твои чрезмерны, — наконец, озвучил он. — Хотя, откровенно скажу, сын, многажды мне доводилось жалеть, что неосторожен был, а вот о том, что осторожен чрезмерно был — ни разу не пожалел. Так что разумен подход твой, как бы не по разумнее отца твоего, в годы твои, — уточнил он. — Засим, прими дар на обзаведенье, — протянул он мне новенькое портмоне кожи крокодилы.

— Благодарствую, — искренне поблагодарил я, прибирая дар.

— И навещай дом отчий, — не преминул напомнить он. — А буде опасения твои не беспочвенны будут, то кров, стол, да и дело тебе в семье найдётся, — слегка улыбнулся он.

Вот прям блудным сыном бы себя ощущал, сваливающим из дома отчего по прихоти, ежели бы не одно «но»: информацию о своей жизни и делах я рассказывал не по доброй воле, а в силу «должности благодетелю». Так-то всё верно и правильно, но мне подобная опека претит, хоть родные оказались (точнее исправились, будем с собой честны) благожелательны и расположены.

Так что, сердечно поблагодарив, направился я в свою комнату, «готовиться к отъезду». И, как ещё один штришок именно «исправления», а никак не «недопонимания» родичей оказалось то, что кроме гардероба да десятка книг с набором канцелярским, имущества я и не имел.

За ужином, на котором всплакнувшая Авдотья расстаралась на близкий к праздничному пиру перекус, родичи здравицы в мою честь поподнимали, благ всяческих нажелали. Как и мне, к слову, пришлось ответно здравия желать да процветания всяческого. Не то дурно, что желать, а то, что к алкоголю я был непривычен, так что спать направлялся с головой шумящей и в изрядном подпитии.

Что на процедурах в лечильне сказалось самым неблагоприятным образом: садисты, медиками именуемые, никакого снисхождения к персоне моей похмельной не проявили, да ещё злорадствовали. Я же познал новые оттенки слова «боль», к чему отнюдь не стремился.

Однако, всё проходит. Прошло и это, так что к оговоренному сроку был я в управе, направленный секретарём в делопроизводство. Ну хоть тут душенька моя отдохнула: делопроизводитель, дядька столь округлый, что и я его мог назвать пухлым без зазрения совести, приняв мой диплом, с ним ознакомился, скорчив рожу столь снисходительно-брезгливую, что не мог я ему не ответить тем же. Противостояние длилось все полчаса, что эта душа чернильная меня регистрировала, и было безоговорочно мной выиграно: колобок аж усишками жидкими обвис, от презрения, коим облит был.