Прекрасный старый мир

К по окончании регистрации явился Младен, оказавшейся Чёботовичем. Впрочем, его заносчивость это не умаляло, до инсулы он меня довел с видом одолжение великое делающего. Впрочем, пусть его, милостиво дозволил я, размещаясь в двухкомнатном жилище, с малюсенькой кухонькой и пристойным санузлом. Кабинет, он же гостиная, спальня и небольшой коридор. Вполне мне подходит, нареканий не вызывает, заключил я про себя.

После же Младен прихватил меня и принялся «заниматься». Занятия эти состояли в делопроизводстве, составлении графика начальствующего лешего, составлении ответов на «текучку», не слишком важную корреспонденцию, которую Добродум пробегал глазом и калякал подпись. В этом Младену ассистировала дама, ответившая на мой вызов, «невыездной» секретарь лешего. Юлия Афанасьевна, звали эту сорокалетнюю, с изрядным хвостом, матрону, а вот то, что моя персона и на неё поглядывала не без определённого интереса, стало уже не смешно. Так что пообещал я себе при первой же оказии посетить весёлый квартал.

Так прошла неделя. Не сказать, чтобы очень интересно, но по делу: с утра я направлялся в лечильню, потом день занятий, в которых Младен пошёл уже на второй круг, терма, удачно оказавшаяся в инсуле и обслуживающая управных служащих.

С Добродумом при этом виделся я раза два, что отнюдь меня не расстроило. Впрочем, тот факт, что служба моя дальнейшая на немалый срок будет связана с этим типом, я не забывал, так что в благодушие не впадал.

Навестил родных, искренне поблагодарив Володимира за подарок «на обзаведение»: триста гривен — деньги просто фантастические, не бедная жизнь года на полтора, просто поплёвывая в потолок. Отец же улыбался, но хмыкал, попеняв небрежением и отсутствием интереса к дару, тотчас же, после его получения. Бес знает, насколько серьёзно: как по мне, данным небрежением он был скорее доволен.

Но неделя пролетела, Младен, придирчиво докапывавшийся до каждой мелочи, вынужден был признать, что «письмоводить» и буковки выписывать я умею. Собственно, «деловая переписка» и ухватки канцелярские были частью обучения гимназиума, а невзирая на диплом, программу я скорее превзошёл. Та же Юлия Афанасьевна на третий день от моего «обучения» отказалась, а на Младена взирала не без ехидства.

А вообще, по прошествии этой седмицы я мог сказать, что зануда и формалист Младен просто фантастический. Чинопочитание было его кредо, при всём при том глупцом он и не был, скорее «демонстративным слепцом». Ну да не суть, хотя то, что, как выяснилось, он наставлял меня для того, чтобы я занял ЕГО место, меня несколько смутило. Я даже полюбопытствовал, в свойственной мне кроткой и благожелательной манере, а не задевает ли это его:

— Согласно сказанному вами, Младен Чёботович, зрю я, что останетесь вы по обучении моему без трудов и в небрежении, — завуалированно задал я вопрос в конце седмицы.

— Отнюдь, Ормонд Володимирович, — задрал нос сей тип столь высоко, что внушал опасения за ценность позвонков шейных. — Добродум Аполлонович, признавая за мной одарённость немалую, переводит меня на должность головы ведомства, — задранной носопырке прибавилось очевидное округление Младена. — Так что вопрос ваш, изрядно неловкий, — снисходительно зыркнул он на меня, — ответ имеет простой: делаю я то, что должно, а прежде выполнения обязанностей, мне приличных, должóн убедиться, что даже такой, как вы, деяниями своими вред Добродуму Аполлоновичу и Полису нашему славному, Вильно, не нанесёте. Впрочем, не могу не признать, что в примитивах вы познания имеете, и навыки ваши удовлетворительны, — аж перекосило этого типа. — Так что, с завтра, готовьтесь: будет вам обучение иное, в деле потребное, но вам неизвестное, — посулил он.

И, не соврал, чёботов сын: сам он от обучения отошёл, спихнув меня аж на трёх сотрудников. Первая, Красава Путятишна, наставляла меня в этикете дипломатическом и, на минуточку, танцах. Как выяснилось (что, в целом, разумно), при общности Полисов, по мере удаления друг от друга, множились отличия, а если с языками всё было худо-бедно сносно, то вот правила вежества зачастую разнились кардинально. И танцы эти подлючие также: ну ладно, полонез там, вальс. Да хоть сиртаки грецкий. Но чуть ли не гопак и танец с топорами учить потребно было!

И всё это под соусом «не уронить в грязь лик славного Полиса Вильно». На мои изящные размышления на тему, что ежели выделываемые мной кренделя способны «лик в грязь уронить», то там ему быть и полагается, дабы не тратить время на подъём из грязи, Красава покивала. И устроила мне марафон какого-то ну вот уж совсем поганого непотребства, чуть ли не лезгинку понуждая плясать, женщина злобная!

Вторым был Лукамир Поганович, невзирая на вполне себе поганое прозвание, довольно приятный дед за семьдесят лет. И вот он, мученически морщась, поправлял мой «бритский», да и обучал ряду лингвистических тонкостей и особенностей, никак в гимназиуме не затронутых. Афоризмы, шутки, двусмысленности, да и прочее подобное, для общения с импортными кадрами не лишнее.

И, к слову, стал обучать мне готскому, как по месту расположения готских Полисов, так и по звучанию, вполне себе хохдойчу. Тоже дело не лишнее, пригодится, рассудил я, благо, обучение шло темпами просто фантастическими: через три дня я уже мог пусть и криво, но донести мысль до гота, не получив в ответ кулаком в око за оскорбление или насмешку.

Впрочем, в этом случае сказалась не моя «прорезавшаяся» гениальность, да и не необоримые таланты в педагогике Лукамира. Сыграл, скорее, «кумулятивный эффект»: знания многих языков, родственных в той или иной мере изучаемому.

А вот третий мучитель, пардон, учитель, оказался дамой, в возрасте и… дружинницей в отставке. Вполне себе из милиции дамой, судя по знакам отличия на «почётном мундире», более чем опытной воякой. Кстати, в Полисе был небезынтересный, как частично затронутый мной при обучении, так и подтверждённый в беседах принцип, связанный с «боевыми наградами».

А именно, были это не «красивые висюльки», а чёткое обязательство Полиса платить «совершившему невозможное» пансион до смерти. Потому как за возможное милицейские получали жалование немалое и преференции по отставке.

Но была вещь, как введшая олеговскую часть в ступор, так и восхитившую, да и ормондовская в курсе не была и впечатлялась. А именно, ежели милитант совершает подвиг, достойный награды, то… в девяноста процента случаев его руководство идёт под суд. Или представившие неверные сведенья, или иной виновник «подвига». Потому как доктрина Полиса подвига не предполагала, а ежели оный совершается, то это некомпетентность и просчёт планирования.

Довольно любопытный подход. Как по мне — несколько чрезмерно радикальный, но в сути своей верный, оценил я. И, кстати, подвиги «простых граждан» из управ были куда чаще милицейских, да и для начальства столь явной опасности не несли. Чистая статистика и тоже, как по мне, во многом оправданная.

Ну да это лирика, а вот дама, Добромира Ясоновна, меня гоняла, правда, не в смысле полигона: тут она пробежалась со мной, пощупала лапку (стараниями Бальдеровича и Ветрены вполне состоятельную), да и махнула рукой, мол, для чернильной души сойдёт.

Учила же она меня обращению с различным метательным оружием, что подразумевало не только и не столько швыряльные ножи (хотя и с ними пришлось работать, причём, как одарённому), сколько весь спектр дальнобойного индивидуального оружия. От довольно распространенных магазинных пистолетов (с, на удивление, ходом ствола, а не затвора) на порохе, до эфирострелов различных видов и модификаций. Вот последние и были причиной термина «метание», поскольку, в зависимости от типа, вида, предназначения, придавали ускорение снаряду десятком различных способов. От рельсотрона, разгоняющего снаряд в электромагнитном поле, до кинетического метателя, накапливающего импульс системой блоков и пружин. Да даже прямой метатель, переводящий эфир в импульс был, притом не сказать, что короткоствольный «пистолетик», предназначенный для скрытного ношения, очень уж сильно уступал своим мощным собратьям. Послабее, конечно, но в разы, а не порядково, скажем так.

Ну и ухватки преподавала, не без того, правда, не благополучно пролюбленные мной гимназические, честного боя, а битьё по глазам, тестикулам, ушам. Эффективность, причем кратчайшим путём, что меня даже несколько смущало: не помешает, опять же, но какая-то подготовка уж совсем «специфическая», более прознатчку или шпиону подходящая. И не постеснялся я Добромире задать соответствующий вопрос.

— Ну, положим, Ормонд, — начал дама, перешедшая со мной «на имя» со второго занятия, — прознатчиком вам быть, возможно, и придётся. Служба такая, где и в плену оказаться можно, да и других вариантов, где наука моя вам сгодится, немало. Но главное, вы не учитываете, что у нас в Вильно сие не распространено, а ведь немало Полисов по сей день практикуют поединки права и чести. Гораздо шире, чем то видится разумным, — озвучила она.

И права ведь, не поспоришь, не мог не признать я. Поединки эти, были ничем иным как дуэлями, оружными, между спорщиками за «право» или «честь». Причём разнился вариант проведения таковых от реальной комиссии у нас, которая досконально разберёт причины ссоры, возможности поединщиков, прежде чем дать на оный дозволение, да и формат его определит комиссия. До небрежного «дерусь, потому что дерусь» у италийцев, или «следствия неумеренного потребления грибной настойки у данов», как шутил (а может, и не шутил) наш наставник географии.

В общем, таковое было в ряде регионов вполне распространено, а посольскому не только прилично, но и должно «выть с волками».

Подошли к концу и мои гимнастически-лечебные штудии. Аполлоном я не стал, да и Бальдерович мне прямо сказал:

— Конституция у вас, Ормонд Володимирович, склонная к полноте. Но в пище ограничений не накладывает и, до поры, здоровью не вредит. Однако штудии гимнастические вам прерывать не должно: такова ноша ваша, наложенная как природой, так и прежним небрежением вашим. Поправить сие не в моих силах, возможно, встретите и лучшего терапефта, — не стал пыжиться терапефт. — Но в целом, ныне выходите вы на пике своей формы, — подытожил он.

Был это вес с «лишком»: жирок имелся, да и щёки были округлы. Но чувствовал я себя и впрямь «лёгким и свободным» как никогда, да и отсутствие диет каких жутких не могло не радовать. Ну а полчаса гимнастики по утрам — не самая дорогая цена за долгую жизнь и хорошее самочувствие. Да и прямо скажем, после многочасовых штудий, годами, в сфере обретения одарённости, подобная мелочь мелочью и была.

Да и, видно в компенсацию от отсутствия кубиков на прессе и прочих излишеств, со связками и сухожильями мне терапефт удружил, как родной: горизонтальный, вертикальный шпагат, колесо и прочая акробатика стали мне доступны, невзирая на лёгкую полноту.

Правда, была с лечильней связана ещё одна история, как несколько комичная, так и поучительная. Дело в том, что за месяц с лишком своего бытия как психохимера Олега и Ормонда стал я более ли менее цельным. Вот только олегова память сыграла со мной дурную шутку. А именно, всё я старался подогнать действительность, меня окружающую, под некий готовый шаблон, что было, по уму, глупо и недальновидно. Не был Мир Полисов ни «дворянским», ни «демократическим», ни каким иным. Был он таким, как есть, а попытки навесить ярлыки, игнорируя часть реальности, могли обернуться мне значительными неприятностями, если бы не некая встряска, от шаблонов принудившая отказаться.

А именно, по окончании лечебной гимнастики, припомнил я себе принятое решение, а именно, к тренеру моему, Ветрене Прекрасовне, подкатить с амурным интересом. Во-первых, слово себе данное, надо держать. Во-вторых, дама она более чем приглядная и аппетитная, ну а в возрасте разница не столь и велика (как для Олега, но тут и Ормонд не возражал, ибо дама была и впрямь хороша). В-третьих, некоторое «напряжение либидо» наблюдалось и нагнеталось, так что любовница, на раз или на время, была делом крайне нелишним.

Да и вообще, за мучения свои, не худо бы эту дамочку отжарить по-всякому, несколько самонадеянно постановил я, став готовиться к «штурму цитадели невинности». Своей или Ветрены — бес знает, но готовиться стал, факт.

Костюмчик приготовил, духи прикупил (и даже побрызгался), снабдился подарочным венком цветов. Последнее, было как славянским, так и эллиническим наследием, с некоторым удивлением отметил я. Это варвары немытые в мире Олега веники дарили, а цивилизованным горожанам подобало в цветочный дар вложить труд, оформив по намереньям и со смыслом. И в форме венка, да, так что во флористической лавке в составлении венка-композиции я принял самое прямое участие.

Спал же в предвкушении приключения неизвестно какого толка недолго, проснулся до рассвета и, приготовившись Ветрену до службы перехватить, собрался и приготовился гораздо раньше необходимого. И сидел, признаться, в несколько нервическом напряжении. Всё же женщины Ормонд не знал, единственный амурный опыт был крайне неприятен и деструктивен, а немалый как практический, так и теоретический опыт Олега спокойствия не приносил, более того, волновался я весь, целиком и полностью. Как минимум, по причине «а подкатывать-то как?» То ли от нервов, то ли от недосыпа, то ли от дурных ассоциаций и шаблонов, в башке вращались исключительно фразы в стиле одного небезызвестного поручика.

В общем, перед лечильней я был задолго до потребного срока, нервничающий, как тот, кем и являлся: юнец на свидании. И каша была в башке преизрядная, что обычно волевая целенаправленность Ормонда бы и нивелировала, а ныне она и пребывала в расстройстве.

Вылилось всё это в такую картину: вымотанный и нервный я увидел объект своего интереса, оценив и глаза серые, стан тонкий, нежные завитки каштаново-рыжих волос, да и прочие детали Ветрены в памяти стояли, как живые, покровами не скрытые. Так что с улыбкой (надеюсь, не жалкой), я к даме сделал шаг, протянул венок в стиле «томлением и страстью обуреваем» и…

— Сударыня, позвольте вам впердолить, — выдала дурная голова губами-предателями.

Следующая мысль была «пиздец, так меня и похоронят, а венок исполнит роль надгробного». Однако, к моему робкому удивлению, Ветерена венок приняла(!), полюбовалась, но не надела. Поднятая в момент произнесения мной «завлекательного предложения» бровь её вернулась на законное место, а речь была с улыбкой и взглядом не суровым:

— Знала я, Ормонд Володимирович, — с улыбкой изрекла она. — Что вы юноша неординарный, но такого напора не ждала. Признаться, — лукаво стрельнула она глазами, — лет десять назад я бы и не устояла пред столь напористым предложением. Однако, ныне, с прискорбием, вынуждена вам отказать: никак не могу вам «позволить», поелику с супругом моим счастлива, в друге сердечном нужды не испытываю. Но смелость и напор ваш мне приятен, так что дар я ваш, ежели дозволите, оставлю на память, — на что я нервно кивнул. — А вам ни расстраиваться, ни отчаиваться не след. С вашими молодецкими ухватками найдёте вы подругу сердечную, а, возможно, и не одну, — выдала Ветрена, подмигнув.

Довольно вяло высказав сожаления (не извиняться мне мозгов хватило), я с улыбающимся медиком раскланялся, да и, опустошенный, подпёр стену лечильни. Впрочем, как тернистость, так и прочие мои многие и неоспоримые достоинства помогли в кратчайший срок собраться. И, мысленно, одарить себя не одной оплеухой, как раз за шаблонность и узость мышления и взглядов. Стал вести себя, как полагал, нужно себя вести в веке восемнадцатом-девятнадцатом, мира Олега. А тут, мало того, что по факту одиннадцатый век (и вправду, восемнадцатый, если исчисления соизмерять), так люди другие. И социум, и отношения.

То есть, мой дурной «гусарский подкат» юную девицу мог бы и оттолкнуть, да и то не факт. А матрону скорее приятно удивил, что она и продемонстрировала. И вполне могла, «за смелость и порывы искренни» «позволить впердолить», не будь она связана отношениями.

Собственно, этот момент и произвёл некий «слом сознания», став переходной точкой к серьёзному восприятию окружения, а не этакому «впопуданцу» из романов на полставки, мыслящему реалиями прошлого Мира, но всё у него выходит, чертовски умён, красив и вообще Марти Стью.

А я, мало того что Ормонд, так ещё мог, помимо удачно разрешённого (никак не моими стараниями) амурного инцидента, капитально наломать дров, как испоганив моё будущее, так и оного, вполне возможно, вообще лишившись.

Впрочем, в весёлый квартал надо бы наведаться, уже серьёзно заключил я, благо, гимнастические процедуры завершены, а наставники мои, подозреваю, освободившееся время найдут чем занять. А ещё, напомнил я себе, взглянув несколько «просветлённым» взором, я прискорбно запустил эфирные практики. То, что даёт Добромира — вещи небесполезные, жизнеспасительные, вот только для нормального владеющего, по большому счету, не актуальные. А мне нужен не «резкий выброс», а тонкий контроль (хотя, одно другому и не мешает), да и знания не как задом на балах, или как там гульбища посольские называться будут, вращать, а как Мир устроен, да как эфиром на него сподручнее воздействовать.

То есть понятно, что времени немного, да и обучение в Управе нужно и мне. Однако я на штудии по СВОИМ, реально важным целям, просто забил, окунувшись в этакую стажёрскую роль. Надо исправляться и делать не только то, что велят, но и то, что нужно, постановил я. И да, сегодня вечером в весёлый квартал, пока глупости творить стал не от дури, а от ударившего в мозг спермотоксикоза.

Впрочем, просветлевший разумом, с благими намереньями, оказался я самым безобразным образом застроен. А именно, по прибытии в Управу, Младен с уже привычно-заносчивым (хотя и вызывающим ехидную, немало моего куратора бесящую улыбку) видом оповестил, что желает меня зреть Добродум Аполлонович.

И вот вознадобилось же что-то лешему злокозненному, посетовал я. За месяц два раза лик свой противный явил, а вот только мне расслабиться возжелалось на краткий миг, так вот он, тут как тут.

Ну, впрочем, ладно, подумалось мне по мере продвижения в недра Управы. Начальник по службе, как-никак, да и, может, работу какую намерен взвалить. Так-то не горю желанием посольские дела ударно решать, в другом мои цели, но всё же, некое разнообразие не помешает.

Тем временем, раскланявшись с Юлией, наша двоица проникла в лешую обитель, где сидел злонравный Добродум. Кивнув нам, он жестом пригласил устраиваться, буркалы свои направил на Младена и осведомился:

— Итак, Младен Чёботович, что скажете о юноше сём? — невежливо тыкнул он в меня перстом. — Довольны ли звания его для службы, овладел ли навыками достойно?

— Знания, возможно, довольны, Добродум Аполлонович, — скривился сей тип. — Однако ж, если позволите, высказал бы я вам мнение своё, что негодящ Ормонд Володимирович для службы: злонравен, злословен, вежеству обучен, но пренебрегает, — перечислял мои многочисленные достоинства Младен, на что я с ласковой улыбкой на него взирал и кивал.

Сие от младеновского ока не укрылось, отчего он начал приобретать несвойственную его экстерьеру красноту, да и в целом поздоровел лицом. Злонравный Добродум на эту пантомиму взирал с искренним интересом, так же кивая на младеновские откровения. Ну, в данном случае и в претензию лешему это не поставишь: я бы тоже с интересом взирал на сие представление, констатировал справедливый я.

Полюбовавшись с четверть минуты кумачовой ряхой Чёботовича и поняв, что песенка закончилась, Добродум раззявил зев свой и изрыгнул:

— Не позволю, Младен Чёботович, — выдал он, несомненно, с самыми коварными планами. — В целом, выходит, что Ормонд Володимирович к службе готов, да и наставники его прилежание и хватку признают, — побарабанил этот коварный тип пальцами по стопке бумаг.

Младен лик приобрёл оттенка столь красного, что слов в языке для определения оттенка не нашлось, но всё же кивнул.

— Значит, направляйтесь в делопроизводство, с сего дня принимайте ведомство под своё начало, — озвучил Добродум.

В этот момент я лешему пару процентов его коварства и злонравности простил: физиономия Младена, красная, раздираемая удовлетворённым тщеславием, уязвлённой гордыней и поруганием чинопочитаельских основ, достойна была быть увековечена в мраморе, как аллегория смятения. В общем, презанятная рожа выходила, оценил я, когда не нашедший, что ответить, Младен деревянно поднялся, отвесил кривой поклон и удалился отравлять жизнь своим будущим сотрудникам.

Добродум же, хмыкнув на мою довольную физиономию (реально зрелище было редкостное и греющее сердце!), решил, согласно природе своей злокозненной, её довольства лишить:

— Что ж, Ормонд Володимирович, вот и начинается ваша служба, — бессердечно лыбился леший. — Учение ваше не завершено, но будет проходить «по возможности», в остальном ограничитесь книгами, наставниками рекомендованными. Встаньте на довольство в вещевом ведомстве, — выдал он указание, — И да, готовьтесь. В полночь отбываем по делам, — подытожил он.

— Куда путь держим — не уведомите? — мысленно вздохнув полюбопытствовал я.

— Отчего же, тайного тут ничего нет, так что знайте: Направляемся мы в Новоград, для посольских, — хмыкнул он, — дел.

— А зачем? — резонно полюбопытствовал я, несколько «перегибая палку», на что Добродум лишь хмыкнул.

— Вы, Ормонд Володимирович, главное, при посторонних чинопочитание-то извольте соблюдать, — ехидно выдал этот тип.

— Не совсем же я без разумения, — буркнул я. — С вами изволю, — последовало уточнение. — А вопрос задать мне не сложно, сами же пошлёте в дали дальние, если отвечать не пожелаете.

— Могу и послать, могу и ответить, — философически протянул Добродум. — Пожалуй, даже, отвечу: готовится совместное посольство на Бритские острова, а вот причину я вам, любезный, не открою. Рано, хотя компанию в этом посольстве, мыслится мне, вы составите, — как обломал, так и объяснил ряд моментов леший.

— Просвещён в достаточной для исполнения мере, — пробормотал я под нос, а что Добродум, оскалившись, покивал.

— Именно так, как вы сказали. В общем, готовьтесь: в одиннадцать пополудни жду вас у врат Управы. Подберите книги для учения, на неделю где-то. Приготовьтесь справлять обязанности свои. И учтите: Новоград нам, конечно, не враги. Но и не на посиделках дома будем, впрочем, я вам это не раз ещё скажу, — посулил леший.

Ну а я раскланялся, да и направился готовиться к путешествию, с тяжёлой головой наперевес. В ведомстве вещевом меня осыпали папками с замками, саквояжем сейфовым, а вот далее я аж напрягся: кирасой нательной скрытного ношения и аж четырьмя эфирострелами, от длинноствольного, что-то вроде укороченного карабина-маузера в поясной кобуре, до миниатюрного «карманного», для скрытного ношения.

Ну, впрочем, это и разумно, Полисы разные, дороги не всегда безопасны, да и с набором карманной артиллерии всяко себя чувствуешь увереннее, нежели с чистой совестью и голой задницей. Да и Новоград вполне себе входит в Союз Полисов Гардарики, так что убивать меня там если и будут, то вряд ли стрельбой.

И отправился я по наставникам, собирать информацию по «литературе потребной». Со всеми было быстро и просто, только Добромира Ясоновна, орлиным глазом углядев эфирострелы, ухватила меня под руку и оттягала на стрельбище. Ежели бы я сопротивлялся, это бы не помогло, но я не сопротивлялся, признавая разумность: «привыкнуть, почувствовать, приноровиться».

— Далече служба шлёт, Ормонд Володимирович, коль не секрет? — по окончании стрельб полюбопытствовала Добромира, подтвердив делом, что она ещё и дама, при всех своих прочих достоинствах.

— Недалече, Добромира Ясоновна, Новоград, — не стал делать тайны я.

— И вправду недалече, да и други они нам. Но цербика возьмите всё же, добрый вам совет, — указала она на совсем маленький шестизарядный пистолетик на кинетическом импульсе.

— Так и намеревался, но и вам благодарен за совет и подтверждение, что не пустыми мыслями маюсь, — поклонился я, на что и Добромира раскланялась.

А за пару минут до одиннадцати стояла моя вымытая, побритая и деловая персона у ворот Управы. Мобиль чуть в стороне от управы приоткрыл дверь, явил добродумовскую рожу, коя совершила пригласительный жест. А уже в движущемся мобиле Добродум передал мне стопку бумаг, упрятанную мной в сейф-саквояж, теперь документы эти были моей работой, доколе Лешему не понадобятся.

Тем временем, мобиль отъехал несколько на окраины Полиса, где находился воздухоплавательный Порт Вильно. Мобиль закатил на территорию и довольно близко подкатил к легкому пассажирскому самолёту о двух винтовых моторах. Метров с дюжину длиной или около того, оценил я.

— Летать не боитесь, Ормонд Володимирович? — злокозненно поинтересовался Добродум.

— Откуда ж знать мне, Добродум Аполлонович? — сварливо вопросил я, чуть не брякнувший «нет». — По всему если судить — нет, а как будет — посмотрим. Может, попрошу вас за руку меня подержать, — не без яда завершил я.

— Сами справитесь, — бессердечно отмахнулся Добродум, направляясь к самолёту.

Внутри же места было не много, но и не мало, пара удобных диванов друг напротив друга. На один Добродум тут же плюхнулся, предложив мне подремать на другом. На что я угукнул, но призадумался.

— Что за думу мыслите, Ормонд Володимирович? — беспардонно вторгся в мои мысли леший через минуту.

— Да вот понять не могу, Добродум Аполлонович, — не стал скрывать я. — Рельсы и вагоны. Трамваи на электричестве есть, так отчего ж Полисы сетью железных дорог не соединены? И выгодно сие, вроде как. А в истории таковое и не отражено, — задумчиво протянул я.

— Хм, да, в гимназическом курсе, как я помню, нет сего курьёза, — хмыкнул Леший. — Были у данов пути железные, как вы говорили, но прижились лишь у них.

— А что так? — заинтересовался я.

— Пейзане, — хмыкнул собеседник. — Причём свои, никак их не отучить было, что железо путей воровать не стоит. Не сказать, что всё уж совсем разворовывали, но бывало частенько. А там и аэростаты распространение получили, а они, Ормонд Володимирович, при всех прочих равных выгоднее, да и издержек не требуют.

— Благодарю, Добромир Аполлонович, любопытно было, — честно поблагодарил я.

— Пустое, — отмахнулся Добродум. — Подремлите, и я подремлю, лететь нам ещё часа три, не менее, — выдал он и почти мгновенно засопел.

Я подумал, да и присоединился к лешему в этом благом начинании.

5. Первый раз

Проснулся я, когда воздушное судно заходило на посадку. Добродум уже не спал, листал какую-то книжонку. Несомненно, порнографического толка. Или беллетристику какую, тоже возможно. Пробуждение моё и пожелание доброго дня он отметил кивком и бурком (довольно, нужно отметить, резонным), что ночь глубокая.

А тем временем самолёт приземлился, и наша двоица направилась к выходу. Темень стояла проглядная, по причине как фар встречающего нас мобиля, так и неких лампочек на самолёте. Да и сам воздушный порт был пусть и скудно, но освещён всяческими фонарями.

Мобиль был как мобиль, воздушный порт как порт, а импортность встречающего нас типа (всего одного, поругание и неуважение, проворчал я мысленно) была чисто умозрительный. А так, рожа как рожа. А он ещё и водитель, отметил я очевидный факт, помещаясь с Добродумом во встречающее авто.

По дороге, сам Новоград видимый в окна мобиля от Вильно отличался не столько устройством (всё те же снабжённые садами привольно раскинувшиеся жилые районы), сколько архитектурой и даже материалом: из виденного, пусть и в неярком освещении ночной иллюминации, тут было более «славянского», нежели эллинического. Например, особняки были нередко снабжены обширными и изощренными деревянными панно. Разглядеть в деталях возможности не было, но и виденное впечатляло как объёмом, так и тонкостью работы.

Да и вообще, могли эти особняки быть и полностью деревянными, хотя, всё же, вряд ли: слишком «пожароопасно», невзирая на ряд мне известных, а, подозреваю, массу неизвестных способов от огня уберечься.

А вот Акрополь был в том же «стиле». Хотя, сказать что похож — сложно, даже в Вильно ни одна управа не была похожа на другую, имея чёткие отличия, видные издалека. Но античная архитектура преобладала, хотя округлые купола были более распространены.

За моими архитектурными наблюдениями мобиль добрался до ярко освещенного высокого здания, «гостиного двора Новограда», как гласила немалых размеров вывеска. Выгрузились мы из мобиля с Добродумом, да и проследовали в сень сего гостевого заведения. Халдей нас перехватил до стойки, извиваясь, раскланялся, да и препроводил в апартаменты.

Кстати, Добродум получил явный «Люкс», хоромины на шесть комнат, а вот я жалкую трёхкомнатную конуру, пусть и с всеми удобствами. Но была сия конура соседней с «хоромами» и даже имела «межнумерную» дверь. В кою я, пробежавшись по своему обиталищу, нос свой и засунул.

— Проходите, Ормонд Володимирович, — отметил мою физиономию Леший. — И бумаги прихватите.

Сам он развалился в глубоком кресле, дымя ароматной сигаретиной. Надо бы справки навести, да, при возможности, предаться пороку табакокурения, мимоходом отметил я, заходя и распахивая сейфовый саквояж.

Тем временем леший клешни свои в недра саквояжа запустил, часть бумаг отсортировал, прибрав к рукам, часть же оставил, замкнув саквояж.

— В сейфе нумера побудет, — пояснил он на мой вопросительный взгляд. — Негоже, в общем, но в ситуации с Новоградом — приемлемо. Да и не брал я ничего, высокой секретности полагающего.