Помоги проекту - поделись книгой:
Я читала страницу Насима с этими выписками из мусульманских пабликов как потрясающую религиозно-философскую поэзию. В основном эти выписки действительно об Аллахе, и видно, насколько он живёт своей верой, что это центр его жизни. Это вера непоколебимая, охватывающая всё его существо. Он живёт в Аллахе и с Аллахом. Другая важнейшая тема – любовь к матери. Много про любовь к детям. Про сострадание. И про смерть. Где ваше высокомерие, трупы в морге? Видно, что он живёт в постоянном соотнесении себя со смертью, возможностью и неизбежностью смерти. И понимает, что никакие его сверхчеловеческие способности не сделают его бессмертным, что умирают все. Я читала его страницу долго, ночью, пока не разрядился телефон. И у меня сложился образ удивительного и прекрасного человека: глубоко верующего, единого с Аллахом, мудрого, доброго, светлого и очень простого, невероятно чистой души. Я подумала добавить его в друзья, написать, что я восхищаюсь его работой, но решила, что не стоит, – в слишком разных мирах мы живём, и я совершенно не уверена, что ему было бы близко и интересно то, что он увидел бы на моей странице, в частности, какие-то ссылки на мои художественные тексты, которые он, как человек очень простой и очень религиозный, вряд ли бы понял. Хотя кто знает…
Мы проводим время с Денисом, Юлей и Мартой, которые приехали к нам на дачу. Вчера ходили на Малое Борковское. Егор там играл с какими-то ужасно хулиганистыми мальчишками. Впрочем, перед этим он сам отличился: сидел в песочнице и громко, на весь пляж, орал слово «пиздец!». Потом его обступили пятилетние хулиганистые мальчики и главный хулиган сказал: «Ты сломал нашу мельницу. Я на тебя глаз покосил». Ну и выражение. А потом они с этими мальчишками вместе играли – возились в песке и орали: «Какашка! Какашка! Вонючая какашка!» И так целый час, если не больше, – сплошные вопли про какашку. Растёт шпана. Егор не слушается вообще никого и никогда; заходим в дом, и Гоша ему говорит: «Сними обувь», – тогда Егор специально забирается в обуви на кровать, встаёт на все подушки и прыгает на них в резиновых сапогах с издевательским выражением лица. Недавно с утра, когда я ещё дремала, он попросился пописать, Гоша высадил его на горшок рядом с кроватью и отвлёкся – лёжа на кровати, стал что-то смотреть в телефоне. Тут я подняла голову и увидела следующее: Егор взял горшок с мочой и вылил его прямо на кровать и на папу, лежащего на кровати. Ни уговоры, ни наказания на него не действуют. Он упрям, сумасброден, делает только то, что сам хочет, и в этом очень похож на меня. Берёт в рот трубку Дениса, матерится, поёт песни под гитару. Спросила его: «Когда вырастешь, хочешь стать музыкантом?» Он ответил: «Я уже музыкант».
На участке растут лисички, а рядом с цирком я видела огромный архетипический мухомор. Соседи ездили в лес и привезли кучу грибов. На орешнике появились орехи, но Денис говорит, что почему-то на всех местных орешниках орехов сейчас не очень много – может, год такой. Кое-где на участке есть остатки одичавшей малины, земляники, смородины, крыжовника. Покупаем на рынке опять же малину, голубику, черешню. А где-то на местных болотах растёт даже северная ягода морошка, в детстве мы находили её и собирали. Тётя Лена недавно передала для Егора мисочку малины со своего участка. Начался август. Когда гуляем – видим на чужих участках прекрасные и разнообразные садовые цветы. Много где появились белые шары гортензии. Сейчас лето пышное, роскошное, изобильное: с грибами, ягодами, нарядными садовыми цветами. Сегодня Егор и Марта попросили яблоки с нашей яблони, Юля дала им, и они грызли. А по дороге на Малое Борковское Денис показал мне бальзамины, цветущие прямо у обочины. Погода переменчивая: то дожди, то солнышко, но бывают и очень тёплые, хорошие часы. Ходили сегодня с Юлей и Мартой на Блюдце. Юля рассказывала мне про человека, о котором они делали репортаж, – блаженного безумного активиста, который ходит по всему миру пешком, иногда с котом или собакой, чтобы собрать деньги на лечение больных детей. Ну и просто ему нравится ходить, конечно. Сейчас, кажется, идёт в Индию. Потом мы встретили К., красивую, светящуюся, и она сказала, что, мол, давай до конца лета ещё посидим разок, только дела свои разгребу.
Опять ездила в город к врачам и на платформе 67 км перед электричкой встретила Н., одну из нашей «магической группы» в 1999 году. Я не видела её шестнадцать лет, последний раз мы встречались, когда у неё только родился сын и мы с Надькой и Фешкой приезжали её навестить. Сын лежал в люльке, крутились какие-то лошадки. А сейчас он заканчивает девятый класс, собирается дальше идти на повара. Я окликнула Н., в электричке мы сели рядом, надо было разговаривать. Я пыталась о чём-то расспрашивать Н., поддерживать беседу, она меня почти ни о чём не спрашивала, видимо, не очень знала, о чём со мной говорить через столько лет. В результате моих вопросов Н. рассказала, что работает операционной медсестрой, живёт с сыном, часто ходит в походы с палатками по области со своей компанией и на концерты, на дачу приезжает раза три за лето проверить, как там что, а так – сдаёт её своим друзьям, а скоро и вовсе думает продавать. Сейчас на работу не ходит, потому что больница перепрофилирована под инфекционную из-за коронавируса. Ничего про общих знакомых нашей юности не знает, ни С., ни Р. не видела много лет. Я сказала ей, что мы в прошлом году списывались с Жекой, её бывшим парнем, хотели встретиться на даче, но до дела так и не дошло. Она сказала: «Ну понятно, столько лет прошло, у всех теперь разные интересы». Когда-то Н. сидела у меня в сарае и в неё вселялись духи, она писала на древнемагическом, ходила по своему замку в астрале, писала помадой стихи на стенах метро «Чёрная речка», брилась наголо, путешествовала автостопом по всей стране с диагнозом «синдром бродяжничества». Когда-то она бегала за С., который был моим парнем, и, когда я осенью съехала с дачи, а она осталась там жить перед экзаменами в медучилище, стала его девушкой. Когда-то она сообщила мне по телефону, что С. давно меня бросил и одновременно встречается с ней и с Натой (а сам С. от меня скрывался), и сказала: «Только ничего с собой не делай, пожалуйста». Когда-то она сказала мне после того, как мы с ней и с Р. лежали в сосновом бору, взявшись за руки: «Мы пережили вместе так много. Мы действительно семья». Я знаю, она помнит всё это. Но «столько лет прошло, и у всех теперь разные интересы». Я хотела спросить её, интересует ли её сейчас хоть что-то из того, что было тогда: магия, конец света, стихи, – но не стала. Теперь другая жизнь, и передо мной в электричке сидела чужая взрослая женщина в маске от коронавируса. Почему бы нам опять не полежать в сосновом бору, взявшись за руки. Почему бы нам опять не пережить конец света. Почему бы нам опять не уйти на войну, которая одновременно наступила и не наступила. Мы попрощались в Девяткино, и я не знаю, увижу ли её когда-нибудь ещё раз.
26. Разрушенная лестница. Книга Агнца
Снова началась жара, чудесная августовская жара, люди отдыхают на пляжах, купаются, я хожу по участку в купальнике. Всюду цветы: на участках – пышные садовые, в лесу – вереск, на аллеях – шиповник. Ночи уже почти тёмные, хотя небо не чёрное, а, скорее, очень тёмно-голубое. Часто видим на участке ежей, и во время прогулок тоже. Недавно встретили ёжика, он бежал через дорожку, но, увидев нас, замер и превратился в клубок, а как только мы отошли – снова быстро-быстро побежал. Видели большую лягушку, мама потрогала её травинкой, и лягушка от страха описалась, из-под неё потекла лужица. Сегодня ходили на Большое Борковское и в бар «Мотор», видели на холме за верёвочным парком пасущихся лошадей. Они часто там пасутся, иногда подходят к самому бару. На участке то там то сям вижу грибы: лисички, подберёзовики, сыроежки, поганки. Раньше подберёзовиков было особенно много, дедушка говорил, что на участке у нас грибница.
Сегодня мы купили какое-то особенное устройство для запуска мыльных пузырей. Там такая конструкция, что мыльные пузыри получаются огромные, больше человеческой головы, и почему-то они разных цветов: бывают золотые, бывают какие-то сине-малиновые. Мы долго пускали эти потрясающие пузыри, они разлетались по лужайке, в них отражались мир, деревья, мы с Гошей и Егором. Егор спросил: «Это пузыри из моего детства?» Я сказала ему: «Да, это пузыри из твоего детства, смотри на них внимательно». Егор так спросил, как будто сам он – не только в своём детстве вместе с этими пузырями и с нами, но и где-то ещё, вне времени, наблюдает себя-ребёнка и эти пузыри и думает: «Вот они, пузыри из моего детства». Как будто он одновременно и внутри своего детства, и вовне его, вовне любого времени, и там, из этой точки вовне, он видит и себя – ребёнком, и себя – взрослым, и себя – стариком. Оттуда, из вечности, он смотрит на себя во времени, себя в мире и узнаёт – вот они, пузыри из моего детства. Огромные, переливающиеся пузыри. Пузыри, которых, с одной стороны, до этого дня не было никогда и которые, с другой стороны, уже были вместе с этим летним днём, молодыми родителями, маленьким мальчиком, смеющимся от восторга. Это пузыри, которые есть всегда, вне времени, а здесь, в мире, свой единственный раз они случились сегодня, и Егор опознал этот единственный раз, узнал в них те пузыри, которые были и есть всегда, зафиксировал: вот этот день, эти пузыри из моего детства – так это было сегодня. Возможно, он помнил этот день ещё до рождения, как помним мы свою жизнь перед тем, как прожить её. Огромные золотые, сине-малиновые пузыри, в которых отражаются ребёнок, мама, папа, лес, старая дачка. Вот они, Егор, узнаёшь? – пузыри из твоего детства.
Недавно буля показала Егору икону Иисуса Христа, где он на облаке. «Он на облаке?» – спросил Егор. «На облаке», – подтвердила буля. Егор замолчал, задумался, потом сказал: «Так значит, он умер?» «Умер», – сказала буля. А про воскресение не сказала. Но сказала, что можно обратиться к Иисусу и попросить у него разные хорошие вещи, чтобы все были здоровы и т. д. Тогда Егор взял булин крестик и стал просить у Иисуса, чтобы все были здоровы и всё было хорошо, и долго так молился.
Время от времени мы с Егором гуляем по чудесному переулку на «Светлане». Это волшебное, зачарованное место. Вначале по обеим сторонам переулка идут участки, сквозь заборы видны старые дома, поляны, вездесущая гортензия. У заборов растут ели, над тропой нависают еловые лапы. Останавливаешься и заглядываешь, смотришь сквозь заборы-сетки: цветы, ели, малина. Кажется, что на этот переулок выходят зады участков: на некоторых участках как будто и вовсе нет ворот, калиток со стороны переулка, а на некоторых есть, но кажется, что ими не пользуются, и тропа к ним заросла. Дальше переулок переходит в лес, начинает идти по лесу. Стоят люпины с серыми пушистыми стручками. От тропы, идущей по лесу, можно свернуть к прячущимся за деревьями по обеим сторонам тропы дачным участкам, подойти к ржавой калитке среди деревьев, увидеть за ней поляну, яблони с созревающими, уже довольно крупными яблоками, черничники под забором. Пройти по тропке к другой калитке: там сосны на участке, солнце, огромная ель, какие-то ржавые бочки. Под ногами разбросаны еловые шишки. Одна за другой в лесу – эти ржавые калитки в Страну чудес, задние калитки садов, тропинки к которым заросли травой, листьями ландышей. Задние калитки, за которыми яблоневые сады. В одном месте вдоль тропинки идёт стена молодых елей. И ещё одна ржавая калитка в заборе-сетке. За ней – огромная белая гортензия и красные яблоки на яблоне, теплица. Потом начинается совсем лес. Укромные затишки, калитки в лесу. Домики, к которым подходят укрытые от мира подступы. Кот в траве. Косое солнце. Пение птиц. С одного из участков звучит музыка, похожая на саундтрек к фильму 1930-х годов. Пожилая женщина на верёвке развешивает бельё. Вьюны оплетают старые веранды. Девочка с собранными в хвост волосами вывозит велосипед. Мгновенное узнавание: и я была такой девочкой, я могла бы быть ей, жить в этом доме. Может, это и есть я? Я знаю, что этот переулок – одно из самых красивых, самых волшебных мест в мире. Когда идёшь по нему – Страна чудес подходит близко-близко, ещё немного – и ты войдёшь в неё навсегда и никогда не вернёшься.
Ходили на Осиновское озеро. Солнце, жара, провели там полдня. Егор играл на пляже с шестилетним мальчиком Димой. Им было интересно вместе, они строили замки, дом из веток, бегали друг за другом, прорывали в песке ходы для воды из ручья, сражались с пиратами, решали, кто из них король, и даже играли в обычную жизнь: будто бы Дима – папа Егора и Егор его будит с утра, а папа не хочет вставать. На аллеях всё больше вижу плодов шиповника и всё меньше цветков. На одном из участков сегодня видела огромные подсолнухи.
Мы часто по утрам ходим на рынок и едим пышки – это одна из местных достопримечательностей, пышки на 67 км. Егор их любит, а для меня это скорее ритуал – посидеть в солнечный августовский день за столиком у пышечной, попить какао.
Следим за новостями про Беларусь, узнаём от друзей и знакомых из Минска, что ОМОН делал с народом, с мирными жителями. Я часто вспоминаю фотографию сотрудников Освенцима на отдыхе. Парни и девушки, весёлые, хохочут, аккордеон в руках, 1942 год. Молодые, счастливые, беззаботные лица. Отдых, шутки, тимбилдинг. Обычные ребята, не монстры, не звери. Банальность зла.
В детстве, юности у меня было ощущение какой-то могучей силы, великой и мудрой, лежащей в основе мира, ощущение истины, которая стоит за нашей жизнью, вера в истину и любовь, которые в конечном итоге победят, вера, что всё не напрасно. Может, с тех пор и началась моя депрессия, когда это ощущение меня покинуло. Нет у мира никакой основы, ничего ни за чем не стоит. Вот – летняя ночь, зелень в окне, детские тапочки у двери, спящий ребёнок. Всё, что есть, – и это и есть самое дорогое. Смотрю на детские тапочки у двери – и в них вся поэзия мира, вся история, вся любовь. А смысла нет. Недавно Егор прыгал на кровати и кричал: «Смысла нет! Смысла нет!» Не знаю, с чего ему пришло в голову это кричать, где он это услышал. Я спросила его: «А Бог есть?» «Бог есть, – сказал Егор, – а смысла нет».
Помню, читала в юности у Кастанеды про летунов: что есть такие существа во Вселенной, у которых мы находимся в рабстве, а сами об этом не знаем. Что они нас просто разводят, как кур в курятниках, чтобы питаться нашей энергией, мы для них ресурсная, кормовая база. Мы только для этого и нужны. В наших обществах мы – кормовая база, и во Вселенной мы – кормовая база. Нас разводят, как цыплят-бройлеров, рождающихся только для того, чтобы быть съеденными. А ведь они тоже живые, воспринимающие существа. Им тоже может быть хорошо или плохо. Мы сами это делаем с другими существами, с животными, птицами, – почему же такой странной, противоестественной кажется мысль, что так могут делать и с нами. Наверное, так было и так будет: войны, диктатуры, насилие, жажда власти, корыстные интересы, идеологии, ради которых готовы убивать людей, деньги, нефть, много шума и ярости и очень мало смысла. И идущий через всё это неотмирный, бесконечный и ничей свет. А полётов к далёким звёздам не будет, борьбы с болезнями и смертью не будет, осмысленного и общего будущего человечества не будет. Будут умирать дети, богатеть богатые, править тираны. Будет этот хаос интересов, страстей, жестокости, пока солнце не погаснет или не случится что-то ещё, что закончит жизнь на нашей планете. И всё закончится так же бессмысленно: было человечество – и нет, копошилось на планете – и вымерло.
Ведь как-то не так это должно быть! Помню, Денис когда-то, будучи в мрачном расположении духа, сказал не то мне, не то всему миру: «Живите и умирайте!» И был в этом такой гнев, такое разочарование. Казалось бы, а что ещё может быть, так всё и есть, живём и умираем. А, видимо, чает человек чего-то ещё, не только жить и умирать. Это как если бы Христос, когда висел на кресте, посмотрел-посмотрел на людей и сказал: «Эх, ладно, живите и умирайте!» Живите и умирайте – и не нужно вам Царство Небесное, спасение, аленький цветочек. Не нужны полёты к звёздам, братство, победа над смертью. Не нужна жизнь вечная. Не нужно стяжание того, что не от мира сего. Не нужен Бог. Просто живите и умирайте. Больше ничего для вас нет. Страшно жить. Страшно умирать.
Я сказала Гоше: жалко, что не будет чего-то общего, прекрасного, доброго и жизнь на планете закончится так же бессмысленно, как и протекала, – в войнах, крови, унижениях, кипящем хаосе и мелких разборках. А это общее, прекрасное, доброе так и не будет создано. Просто все будут жить и умирать, любить, страдать, бороться за власть и за свои интересы. Гоша спросил: а что должно быть создано? надо башню построить? И я подумала: какой точный образ. Наверное, и не должно быть этого общего, прекрасного, доброго, потому что оно – это, наверное, и есть Вавилонская башня, и замахиваться на такое – гордыня. Удел человека – жить и умирать, ползать, копошиться, бороться за свои мелкие интересы. А построить Вавилонскую башню невозможно. Она всегда разрушена. Это картина Брейгеля, о которой недавно написал замечательное эссе Денис. Башня – общее дело человечества – это руина, строящаяся руина. Башня – вечная стройка воплощённого целого мира – вечно рассыпается. Об этом пишет Денис. Нельзя преодолеть пропасть между землёй и небом. Лестница в небо. Разрушенная лестница в небо. Невозможная, чаемая и строимая нами машина спасения. Башня воплощает не только гордыню и богохульную дерзость, но и чистое движение ввысь, стремление к небу и духу. Денис пишет: «Башня – попытка узнать, дать ответ на заветный вопрос. И это запрещённый, подлежащий каре способ узнать ответ. Наивный-вертикальный. Способ добиться ответа напрямую». Однако нутро Башни живёт тем, чем обыкновенно живёт человек, уклоняясь от любого изначального замысла почти любого мероприятия. «По ту сторону мечты всегда возникает мусор, нечистоты, испражнения, требующие своей ликвидации. Башня стоит над рекой. Эта река неизбежно окажется сточной канавой, в которую польются зловонные потоки из-под самого неба. В ней не могут не возникнуть железные двери, ставни, цепи, камеры, в которых обязательно окажутся узники… Инфернальные пейзажи Босха и Брейгеля показывают нам незавершённые стройки, руины, так похожие на то, во что превращается почти любое дело по ту сторону плохо списанного с реальности воображаемого ада. Некоторые части Башни уже осыпаются, кто-то разгребает завалы. Наверняка на этой стройке погибают люди». Люди вкладывают своё конечное время в столь кажущееся бесспорным мероприятие, как Башня, абсолютный храм и абсолютная лестница, – но что они при этом думают? Как понимают своё дело? Смысл Башни в том, чтобы минуты и камни были спасены. Денис спрашивает: «Возможно ли это абсолютное дело? Можно ли преодолеть разнесённость цели и средств, отменить расстояние и различие?.. Мост между землёй и небом грозит обернуться утратой мира между ними, возникающего из их разнесённости. Башня не должна достроиться, она должна постоянно разрушаться, если миру суждено быть. Миру, в котором всякое дело стремится быть подобным Башне – с её невозможностью, незавершаемостью, своей неполнотой, с зиянием своего смысла, но с дерзанием, стремлением ввысь, грандиозными весом и высотой». У подножия Башни город, он саморазрастается, ускользает от проекта. Башня-руина, бесконечная стройка Башни-руины, которая никогда не будет построена.
Ночи стали тёмные, и до конца лета осталось уже каких-то десять дней. Недавно я ездила в город на один день, вернулась уже после одиннадцати вечера на поздней электричке и увидела чёрное небо, усыпанное звёздами. Со мной почти никто не вышел на нашей платформе, только несколько человек, и они сразу как-то растворились в ночи. Я шла по чёрному пустому посёлку под сенью деревьев, не было никого, я кожей ощущала ночь. Мы с Гошей, Егором и мамой часто гуляем по вечерам, возвращаемся, когда уже темнеет. Вначале идём на свалку у рынка, выносим мусор, а потом уходим бродить либо по «Светлане», либо по линиям за Блюдечком, либо куда-то ещё. Недавно ходили в район Калининской улицы и оттуда дошли до Малого Борковского – непривычным путём, увидели озеро с его дикой, лесной стороны, и там был маленький – не то чтобы пляжик, но подход к озеру и лежала бетонная плита. Озеро было очень красивое и какое-то незнакомое с этого ракурса, вдали был виден пляж, лес рядом с пляжем, костёр. До нас доносился едва уловимый запах шашлыка, и звучала над озером музыка.
В моей юности мы тоже жгли костры по вечерам у этого озера. С Ромкой, Вано, Жекой. Однажды днём мы шумной весёлой компанией сидели на пляже: девочки, парни, мне было тринадцать лет, парням по пятнадцать. Я встречалась вначале с Ромкой, потом с Вано. В тот день на пляже мы играли в карты, смеялись, целовались, и тут к нам подошла какая-то видавшая виды женщина. Она была какая-то «судьбическая». И она сказала нам: «Вот так на этом самом месте начиналась когда-то моя взрослая жизнь». И это прозвучало для меня судьбоносно, я поняла: вот и моя взрослая жизнь начинается сейчас. И в том, как женщина сказала эту фразу, была какая-то ностальгия и какое-то тревожное страшное обещание этой взрослой жизни, того, что мне предстоит. Печальная, страшная, грустная судьбическая женщина из будущего, подошедшая к весёлым подросткам рассказать о том, что их ждёт, увидев их на этом пляже такими юными, счастливыми, вчерашними детьми, ещё только выходящими из детского Рая. Она хотела заглянуть за их плечо, увидеть там детский Рай, свой детский Рай. Она по нему соскучилась, изголодалась во взрослой жизни, а от них пахло детским Раем. Она увидела этих подростков и хотела сказать им: не надо, не уходите из детского Рая, не надо взрос-леть, идите обратно, а то будете как я и с вами случится то, что случилось со мной, но она не могла так сказать, потому что никто не может не уходить, всем приходится уходить, и ей было сладко и грустно, что эти совсем ещё дети, эти юноши и девушки уходят из Рая во взрослую жизнь так же, как когда-то уходила она. На том же самом месте. На том же берегу озера. Слов предупреждения она не сказала, но на лице её было написано что-то такое про взрослую жизнь, какая-то такая правда, что девушки и юноши поняли её на миг и смолкли. Прочли по её лицу своё будущее. Набежала какая-то тревожная тень, заныло сердце. Приподнялась завеса времени, и дети взглянули на себя из будущего чужими, измученными глазами, взглянули в разрыв времени на себя юных глазами тех, кем они станут потом. И наоборот – своими юными, неопытными глазами посмотрели в дыру времени на себя будущих. И тут же отвлеклись, забыли, захохотали, потому что были ещё дети.
Пока идут жаркие летние дни, мы с Егором проводим первую половину дня на пляже, он бегает голый, забегает в озеро набирать воду в ведёрко, играет с другими детьми. Он общительный, дружелюбный, ищет общество других детей. Недавно мы пришли на пляж, и он сказал: «Где же добрые дети, чтобы мне с ними поиграть?» Подбежал к каким-то девочкам, я сказала их мамам: «Он говорит, что ищет добрых детей, чтобы с ними поиграть. Есть у вас добрые дети?» Мамы засмеялись и, с сомнением глядя на дочек, сказали: «Ну насчёт добрых – это когда как», а девочки стали хныкать и не захотели играть с Егором. Но потом, к счастью, нашлись мальчики, вместе с которыми он строил плотину. Днём на жаре я выпускаю его бегать голым, а вечером прохладно, он гуляет в куртке и шапке. Вечером в тихом, замершем посёлке почти нигде не горят фонари, громко стрекочут какие-то ночные насекомые, и так уютно, когда видишь, что в сельском домике где-нибудь рядом с лесом в окнах горит свет или на участке горит костёр, рядом с которым сидят люди. Представляешь себе их медленные беседы, их домашний уют. Время кабачков, тыкв, лисичек. Время звёзд в ночном небе. Время одиноких костров. Время яблок-паданцев и какой-то нежной усталости в свете солнца.
Странно, но никогда до этого лета я не видела так явно, как работает машина зла, как будто именно сейчас всё больше и больше прорываются откуда-то из тёмных миров страшные существа в наш мир. И механизмы этого зла становятся всё обнажённее, всё очевиднее. Как будто раньше что-то прикрывало их от меня и я видела свет, а их почти не видела, а теперь я вижу их во всей их наготе и жестокости. Я вижу зверя, страшную машину, систематически проливающую кровь людей. В Откровении Иоанна Богослова написано, что у Агнца, закланного от создания мира, есть книга жизни, в которой написаны имена, и все люди, живущие на земле, кроме тех, имена которых написаны в книге жизни, поклонятся зверю. Иногда вдруг моментально понимаешь, глядя в глаза человеку: его имя написано в книге жизни. У него взгляд человека, чьё имя написано в книге жизни. И он не поклонится зверю, что бы ему ни говорили, что бы с ним ни делали.
27. Пчёлы, уснувшие в цветке
Ночью проснулась, лежала без сна и вдруг вспомнила, как я сосала грудь моей матери. Грудью меня кормили до года, и никогда я этого чувства не вспоминала, но тут оно пришло ко мне само. Пришло на телесном уровне воспоминание об этом ощущении, я почувствовала, каким было расположение моего тела относительно груди, как меня держали. Я вспомнила телесные ощущения, которые вызывала у меня мамина грудь, и ощущение, как я сосу её, внутрь меня льётся молоко. Грудь большая, мягкая, быть рядом с ней хорошо, я вспомнила её запах, её неисчерпаемость, вспомнила какие-то очень нежные, блаженные и почему-то тянущие ощущения в теле, когда я пила молоко. Как будто это наслаждение разливается по телу, запах и вкус груди разливается по телу, и его от этого немного тянет. Вспомнила эту пространственную диспозицию: меня держат на руках, грудь большая, круглая и как-то даже забивает мне рот, заполняет всё собой. И воспринимается как-то двояко: и как часть мамы, и сама по себе. И как-то даже мама в этом восприятии двоится: с одной стороны, она целая и у неё есть грудь, а она человек, занимается мной, что-то делает, а с другой стороны, она по существу как бы и есть грудь, это её суть, некая прамать, скрытая в большой маме-человеке.
К нам на дачу приезжали Паша Арсеньев с сыном Матвеем, ровесником Егора, ходили на озеро, вечером сидели у костра, пили вкусную ягодную настойку. Говорили об опыте родительства. Мне было очень радостно, что Паша приехал – и с ним ощущение лёгкости, память о весёлых компаниях, наших пересечениях в общей юности-молодости (мы ведь в какой-то момент с Пашей даже учились в одном классе), тусовках левой молодёжи вокруг журнала «Транслит», коммуне на Кузнечном, прогулках по городу с вином. Вино, компании, молодость, беззаботность, хождение по летнему городу, вольная богемная жизнь, философские и политические дискуссии, уличные чтения стихов – этим всем как будто повеяло на меня. И для меня это всё в огромной степени сосредоточено именно в Паше. Они с Матвеем ночевали в сарае, а я проснулась ночью и вдруг почувствовала себя счастливой. Счастливой – потому что мы провели хороший день, гуляли, разговаривали, а потом наступит утро и снова будет хороший день, не по обычному распорядку, не то же, что всегда, а что-то новое. Я лежала и чувствовала себя счастливой, и у меня ничего не болело.
Август подходит к концу, за окном дождь, который идёт сегодня весь день, и Гоша уехал в Москву – скоро у него начнётся работа в университете, а до этого там надо сделать некоторые дела. Остались мы с Егором и мамой. Будем жить здесь до двадцатых чисел сентября. Позже станет холодно, посёлок обезлюдеет, и надо будет ехать в город, а потом и в Москву. Теперь надо будет мне самой топить печь, вдвоём с Егором, без Гоши, ходить на рынок и к озёрам. И я уже скучаю по этому лету, которое ещё не кончилось. Мне грустно от дождя, от яблок на яблонях, от плодов шиповника. И я уже скучаю по тому, как мы гуляли все вместе, заказывали пиццу, обедали на лужайке, ездили в Сосново. И когда это всё было – я не умела этим наслаждаться, а когда оно заканчивается – мне грустно.
Так больше и не зашла ко мне за это лето К., которую спугнул Гоша. Недавно я видела её, когда проходила мимо их участка, – в ватнике с надписью «Балтика» она что-то жгла в бочке. Как жаль, что ты не заходишь ко мне, прекрасная лучезарная К., которая в детстве привязывала меня к дереву скакалкой и била крапивой, прекрасная К., которая целовалась с моим парнем, К. с веснушками, с пушистыми волосами, как жаль, что ты не заходишь ко мне поговорить о жизни и смерти. Мне нравится твой ватник, твои глаза и волосы, твоя улыбка. Давай сидеть у костра, есть осенние яблоки, ты в ватнике, я в старом дедовском пальто, под звёздами, ночью, в мире ёжиков и мышей, дождей и печали, запечной золы, заплечной любви, мы могли бы с тобой плести узоры из звёздного света, пить чёрное молоко, болтать ногами над бездной. Иногда мне очень хочется взять за руку какого-нибудь хорошего мальчика или девочку и вместе посидеть на краю бездны, повглядываться в неё. Почему бы и не тебя, К. Да так ли это важно – кого взять за руку в осенние ночи, когда ветер воет в трубы, а в золе истлевают тени.
К маме в домик по ночам приходит мышь. Орудует на кухне, оставляет на столе, плите и в нашей посуде маленькие мышиные какашки. Одну из них я недавно нашла в тарелке с кускусом, которым собиралась пообедать. Она плавала там, среди крупы, и, конечно, меня это не остановило. Хочется в лес – собирать грибы, но непонятно, как забраться поглубже с маленьким ребёнком, да и хотелось бы пойти с каким-нибудь опытным грибником. Я знаю все основные грибы, но всегда в себе не уверена, начинается паранойя, вдруг я перепутала, взяла какой-нибудь ложный гриб. Открыла сегодня соцсети и сразу прочла, как человек из давних моих друзей употребляет найденные в лесу мухоморы. Интересный, захватывающий мир грибов, природных галлюциногенов. Трипы, общение с духами леса. Прямо на участке растут мухоморы, даже в лес ходить не надо. Конечно, это всё надо изучать, разбираться. Отчего-то кажется сейчас, что это, пожалуй, интереснее изучать, чем многие другие вещи на свете. В чём надлежит разбираться человеку? Должно быть, в старой рок-музыке и психоактивных веществах. Ещё интересно изучать магию. Уметь определять птиц по их пению. Знать названия всех растений, которые растут в твоей местности. Если сочинять стихи – то такие, от которых может пойти дождь. Или прекратиться дождь. Книги читать особого смысла нет, в основном они пишутся идиотами и для идиотов, кроме детских. Топить печь, смотреть на огонь, изучать насекомых на окне. Слушать мысли вещей, животных, растений. Стать частью стихии, лесным духом, гостем с болота. Видеть то, что недоступно простым смертным. Смотреть на людей и понимать: они другие, я уже не могу быть таким, как они. Я ближе не к ним, а к мокрому камню, на который падают капли дождя. Если люди хотят – пусть приходят: мы можем вместе выпить водки, съесть мухоморов, взявшись за руки полетать над бездной. Говорить всё-таки лучше с камнями, чем с людьми. В наших краях полно камней – гранитные валуны, остатки укреплений Зимней войны. Голое и покрытое мхом, завёрнутое само в себя, гладкое, серое, твёрже костей – слово камня. Я научилась понимать их речь – как глубокую, низкую вибрацию где-то в затылке, медленный дельта-ритм, немое пение из дремучего сна, в котором нет сновидений. Слушаю, как говорят камни, и пытаюсь перевести на русский, но ничего не получается.
Ещё эти: тела деревьев. Иногда они мне кажутся уродливыми страшными выростами, вздымающимися из тела земли. Они сосут что-то гнилое, сырое. Они страшные, как огромные вертикальные бородавки, морщинистые, покрытые корой и мхом, на них тоже растут грибы, развиваются опухоли. Всё избыточно: яблоки на яблонях, которые осыпаются и гниют в траве. Скоро будут везде эти вечные избыточные жёлуди, бесчисленные зародыши, порождённые слепой силой, которые погибнут и не воскреснут, не станут началом новой жизни, нового дерева. Размножение и смерть. Сперматозоиды, бегущие к своей цели, которую достигнет только один. Хищная, страшная красота. Беззвучный крик природы. Детёныши и их матери, молоко, вылизывание, логово, норка. Нежность. Дикий первобытный рай звериных детёнышей. Мама. Звериная, нестерпимая, абсолютная нежность, телесный дремучий рай матери и детёныша в хищном, страшном, кровавом, разрушающемся мире. Разрывание тел, пожирание мяса, растерзание одного животного другим. Неразрушимые узы пищевых цепей. И утробный рай, материнское молочко, тёплый бок мамы, невозможная в мире защищённость, которая и есть Бог. Материнское молоко и кровавая смерть.
Увидела в сети фотографию, сделанную фотографом Джо Нили: красный цветок, внутри которого спят две пчелы, словно обнявшись. Это пчёлы вида Diadasia diminuta; пишут, что они могут спать в цветах. Спящие пчёлы как будто держат друг друга за лапки, спят вместе. Как я сплю с Егором, обнимая его. Они пушистые, обсыпанные комочками пыльцы. Нежность живых существ друг к другу. Столько разных форм жизни, для которых есть нежность и ласка к себе подобным. Ласка не только человека к человеку, но и волка к волку, пчелы к пчеле. Огромный мир с множеством разных форм жизни, в основном не человеческих, где для всех есть место. Место для любви и для вражды. Все объединены. «Мёртвые и живые в одной оскаленной цепи». Вселенская большая любовь – калитка в пустоте, собирающая воедино людей и пчёл, волчат, сосущих молоко матери-волчицы, неоперившихся птенцов, которых кормят из клювика, причудливых насекомых, морских гадов.
Б. Гройс писал о сверхсоциальности художника – что для того, чтобы стать сверхсоциальным, нужно обособиться от общества, в котором живёшь, а сверхсоциальность заключается в том, что художника не удовлетворяет демократический консенсус, потому что он всегда неполон: в него не входят сумасшедшие, дети, звери и птицы, камни и машины. Ж.-Л. Нанси писал: «…нет другого смысла, кроме смысла циркуляции, – и таковая идёт одновременно во всех направлениях всех пространств-времён, открытых присутствием присутствию. Всех вещей, всех бытующих, всех существующих, прошлых и будущих, живых и мёртвых, неодушевлённых, камней, растений, гвоздей, богов – и “людей” – тех, кто говорит “мы” для всей целокупности существующего. Круговорот во всех направлениях, ницшевское “вечное возвращение”».
В социальных сетях читаю страницы разных маргиналов, наркопотребителей, трансгендеров. Часто то, что они пишут, кажется мне мудрее, лучше, чище, чем то, что пишут более благополучные, устроенные люди. Опыт на краю.
Часто думаю о том, что все люди – чьи-то дети. Девочка на пляже, нежная, играющая с подружками, копирующая маму, с девочковой надменностью опасливо сторонящаяся мальчишек, – и она тоже может потом когда-нибудь стать трансгендером или наркопотребителем? Как трудно в это поверить, глядя на неё сейчас, и как странно, что это всё-таки возможно. Маленькая девочка на пляже может стать кем угодно, в том числе и трансгендером, употребляющим наркотики. Видящим мир ясно и трезво, с нежностью и любовью. Осмысляющим мир, устройство мозга и сознания, неравенство в человеческом обществе, системы, структуры, иерархии, матрицу, восстающим против капитализма и патриархата, отслеживающим цепи неравенства и угнетения. Бесприютность, уязвимость, хрупкая открытость этой жизни. Право на счастье, на любовь, нежность, принятие. На веру, на спасение, на Царство Небесное.
Красный цветок сферальцеи, внутри которого спят две пчелы, – вот истина, жизнь, предельная планка. Всё, что ты делаешь, надо соотносить с этими спящими пчёлами. Не оскорбишь ли ты их тем, что ты делаешь, тем, что ты думаешь? Пчёлы в цветке противостоят зверю, его матрице, его системам и структурам. Пчёлы в цветке – это живая Вселенная, полная любви. Всё, что ты делаешь, поверяй пчёлами в цветке, так будет понятно, с ними ты или со зверем.
28. Дождь из мышей и лягушек
Ездила в Сосново, накрапывал мелкий дождик, и долго ждала автобуса в центр посёлка. На остановке сидела спившаяся бездомная женщина. Она была в домашних тапочках, трениках, с опухшим лицом, жёлтыми волосами и держала рядом с собой полиэтиленовый пакет. Там было вино в мягкой упаковке, дешёвое, и она периодически его доставала и отпивала. У меня за спиной был рюкзак, который я беру с собой, когда еду в Сосново в «Магнит» закупаться, но она почему-то решила, что он для гитары, и спросила меня: «Много?» – «Чего – много?» – «Много песен знаешь?» – «Там нет гитары», – ответила я. «А, – сказала она, – значит, нет гитары. А у меня нет скрипки. Хотя я скрипачка. Всю жизнь на скрипке играла. Сейчас уже пять лет не играю и скрипки нет. Но я ничего не забыла, всё помню. Дашь мне скрипку – и я заиграю! Если человек – музыкант, это навсегда! Мне шестьдесят скоро будет, день рождения будет, мне девочки-продавщицы вон из того ларька скрипку купят, ух я заиграю! Буду играть и играть! Веселить людей-то надо, правильно? Всю жизнь играла на скрипке. Это, конечно, не все понимают такую музыку. Не все чувствуют. Гитару проще понимать. А скрипку не все понимают. Я мужа потеряла, дом потеряла». Тут подошёл пьющего вида краснолицый мужчина, более-менее прилично одетый, с велосипедом. Они поздоровались за руку, поговорили. «Юра, – сказала она ему, – завтра первое сентября, алкоголь не будут продавать». – «А я всё равно куплю, мне продадут», – ответил Юра. «Он – офицер, воевал, видишь, пальцев нет, – сказала мне про него бездомная скрипачка, – эх, война есть война. Война в Афгане, потом в Чечне. Если бы не они, наши ребята, такие как Юра, кто знает, что было бы, а мы победили! У меня два сына, служили, но не воевали. Младшему скоро тридцать шесть будет. Гоняет на машине, на стрёмной скорости. Я ему говорю: куда ты так несёшься?» Потом она запела песню «Господа офицеры», и подошёл автобус. Когда автобус уехал, скрипачка осталась на остановке одна, пила вино и пела под дождём.
В последний день лета, 31 августа, вспоминали дедушку – ему бы исполнилось в этот день девяносто лет. Я купила в Сосново торт и клюквенную настойку, вечером посидели с мамой и Егором. Всегда любила дедушкин день рождения, где бы я ни находилась – старалась приехать, чтобы отпраздновать его вместе с дедушкой. Последний раз мы праздновали его вместе пять лет назад. Пять лет без дедушки. И иногда эти сны, где я его вижу и чувствую невероятную любовь и сердечное ликование, я обнимаю его и говорю, как люблю его, как скучаю. Кажется, я совсем не справляюсь с этой жизнью без его защиты, его поддержки, его мудрости, доброты, оптимизма. Когда бабушка и дедушка ушли, началась другая эпоха в моей жизни, всё сильнее сгущается мрак, а они были моей защитой. Пока они были живы – со мной не могло произойти ничего плохого. А теперь такое сиротство.
Егор посмотрел мультик «Цветик-семицветик», где девочка отрывала лепестки и загадывала желания. После этого буля спросила Егора: «А у тебя какие желания? Что бы ты загадал?» Тогда Егор загадал: «Лети, лепесток, через запад на восток, хочу очутиться в животе!» Буля очень удивилась: «Ты хочешь очутиться в животе?» «Да, – сказал Егор, – хочу очутиться в животе!» «А загадай что-нибудь полезное для людей, чтобы всем от твоего желания было хорошо», – попросила буля. «Лети, лети, лепесток, через запад на восток, хочу, чтобы все вещи исчезли!» – загадал Егор. Буля удивилась ещё больше. Потом он ещё загадывал: «Хочу, чтобы наш дом исчез!», «Хочу, чтобы всё вокруг превратилось в грязь!», «Хочу, чтобы у нас не было воды!», «Хочу, чтобы листьев на деревьях не стало!», «Хочу, чтобы я стал красный!» Буля никак не могла понять такие странные желания, она хотела, чтобы он загадывал что-то вроде: «Хочу такую-то игрушку, хочу, чтобы все были здоровы…» Но мой ребёнок чужд этой пошлости. Он не загадал ни одного прагматического желания, ни одного желания от мира сего. Все его желания предполагали воздействие на бытие на ядерном уровне, глобальное философски-поэтическое парадоксальное мышление. Буля очень удивлялась, а я ей говорила, что ребёнок прав, что люди рождаются не для того, чтобы хотеть быть богатыми и здоровыми, не для того, чтобы хотеть какие-то вещи, и даже не для того, чтобы желать другим что-то доброе, а для того, чтобы хотеть, чтобы листьев на деревьях вдруг не стало, и хотеть, чтобы на небе вдруг выросли горы, и хотеть, чтобы в море выросли апельсины, – это и есть подлинно человеческие желания.
Желания Егора напомнили мне стихотворение норвежского поэта Тура Ульвена в переводе моей подруги, замечательного поэта и переводчика Нины Ставрогиной:
Я спросила Егора: «А хочешь, чтобы пошёл дождь из мышей и лягушек?» Егор пришёл в восторг от этой идеи и кричал: «Хочу! Хочу, чтобы пошёл дождь из мышей и лягушек!» Чистая, незамутнённая радость – дождь из мышей и лягушек. Когда человек перестаёт радоваться дождю из мышей и лягушек, а начинает хотеть вещей, денег, здоровья, счастья, благополучия, славы, власти, любви, безопасности, справедливости, любых духовных и материальных благ (да-да, желание денег и желание любви и добра другим здесь может быть поставлено на одну плоскость) – это конец.
Когда Егор высказывал свои парадоксальные желания, буля говорила ему: «Ну, это всё глупости. Я хочу знать, чего ты на самом деле хочешь». Она думала, что то, что он называет, – не на самом деле, а на самом деле – желать какие-то серьёзные вещи, которые желают взрослые. Потому что она понимает желания как желания Эго, а ребёнок желает не для себя и не через себя. Его желания – свободная игра души. Буля не может понять, что то, что называл Егор, – это тоже желания, но это другая структура желаний. Свободная, игровая, поэтически-фантазийная, не через Эго, а через какое-то вечное, неотмирное и незаинтересованное блаженство. Это структура желаний Бога, поэта, ребёнка.
Вот уже и вторая половина сентября. Через несколько дней, 21-го числа, мы съезжаем с дачи. Всё ещё почти как летом, но жёлтые облетающие листья с каждым днём всё больше засыпают участок и дорожки. Вдоль шоссе лежат жёлтые сухие сосновые иглы. Посёлок обезлюдел, по будним дням старые ржавые ворота рынка закрыты, закрылись ларёк с шавермой и пекарня. На пляжах больше нет детей, и это очень расстраивает Егора. Часто идут дожди, и все дороги в огромных лужах. Обещают первые ночные заморозки на днях.
Зябкость и грусть. Хожу в синем длинном не то ватнике, не то пальто – вид бичовский, волосы падают на лицо. Хожу и бормочу себе что-то под нос, всё время разговариваю сама с собой и этого не замечаю. Хожу по пустому посёлку, бормочу, заговариваю ужас. Кое-где попадающиеся люди смотрят на меня – думают, что я пью. Не понимают: может, я бездомная или сумасшедшая? Лицо у меня дёргается, корчу невольно какие-то гримасы, сама этого не замечая, как нервный тик. Хожу в ватнике, с всклокоченными волосами, что-то бормочу себе под нос и корчу эти невольные гримасы. Иду сквозь эту жизнь, сквозь эту осень, как ужасный скорбный призрак. Видела вчера цитату из Джека Керуака в переводе Андрея Щетникова: «Разве не правда, что вы начинаете свою жизнь как милый ребёнок, верящий во всё под крышей своего отца? Затем наступает день лаодикийцев, когда вы узнаёте о себе, что вы несчастны, и горестны, и бедны, и слепы, и наги, и вы с дрожью идёте в облике ужасного скорбного призрака через кошмарную жизнь».
И мысли, и события последнего времени путаются у меня в голове. В первых числах сентября Егор познакомился на Блюдечке с мальчиком Трофимом, и его мама Ася пригласила нас вечером к себе домой. Они живут на 11-й линии, за Блюдечком, в той части посёлка, где мы как раз по вечерам часто гуляем. Мы пришли к ним, дети играли, а на участке у них оказался настоящий роскошный парк с двумя прудами, каменными горками, экзотическими растениями.
Две недели назад мы с мамой и Егором ездили на день рождения к Диме в Лосево. Собралась, как обычно, большая компания, повидала многих знакомых, поговорила с ними, немного выпила. На прекрасном ухоженном участке Тони и Димы так много цветов! Мы с Егором обошли все цветы и понюхали представителей каждого их вида. Ещё Егор пел и играл на гитаре вместе с Джоном Наринсом. Егору хлопали как настоящему артисту и говорили, что нужно отдавать его учиться музыке. Вечером был костёр, песни, звёзды в небе, но нам надо было уезжать, добрые люди на машине подбросили нас до дома (от Лосево до нас недалеко).
Запомнился также вечерний поход к председателю правления. Мама обещала помочь его жене разобраться со сканером, и мы с мамой и Егором втроём отправились к ним в дом однажды вечером. Мама и жена председателя пошли заниматься сканером, Егора посадили за мультики, а меня председатель на кухне угостил коньяком. Потом все остальные тоже пришли на кухню, и мы немного посидели, поговорили, выпили коньяку. Внучка председателя оканчивала философский факультет на пару лет позже, чем я, живёт в Германии. В доме у председателя и его жены очень уютно, воссоздана атмосфера 1960-х – как сказал председатель, он хотел, чтобы в доме было «как в детстве». Хотя ему 73 года, в шестидесятых он, скорее, был подростком и юношей. С женой они вместе со школы, так и прожили всю жизнь. В этом большом уютном доме живут одни, дети и внучка далеко. Хорошо мы с ними провели вечер, неспешно разговаривали, было приятно и спокойно.
Ходили с Егором как-то на Малое Борковское, детей там не было, и Егор привязался к нескольким немолодым уже людям, приехавшим на красном квадроцикле автомобильного типа. Мужчина, который вёл квадроцикл, сказал Егору, что они ждут самолёта: скоро в небе над озером будет пролетать его сын, вылетел с какого-то аэродрома под Гатчиной и летит сюда. Егор тоже стал ждать, когда появится самолёт. Через некоторое время самолёт действительно появился, покружил над озером и улетел. А Егор успел так подружиться с этим мужчиной, чей сын летел в самолёте, что тот предложил покатать Егора по лесу на квадроцикле. Мы с Егором сели на квадроцикл, сделали круг по лесу, прокатились по лесным дорогам. И Егор, и я проехались на квадроцикле первый раз в жизни.
В другой день на Осиновском озере утром мы встретили копателя с металлоискателем. Егор сразу подбежал к нему, стал говорить: «Ты ищешь клад! Давай выкопаем клад!» Копатель при нас нашёл несколько монет, которые отдал Егору вместе с двумя детскими машинками, которые были у него в карманах и которые он, видимо, нашёл некоторое время назад, нашёл несколько хреновин от пивных бутылок, военную гильзу и потерянную кем-то серёжку. Серёжкой он был доволен, она была из белого золота с пробой с каким-то чёрным камнем. Я спросила его: «Что самое интересное находили?» «Да много всего было», – ответил копатель.
Как-то раз утром везла Егора на велосипеде-коляске на озеро и встретила Вилли. Он меня увидел из окна машины, вышел, поговорили немного. Вилли рассказывал о доме, в котором он теперь живёт в Сосново, как он там всё сделал удобно, что свет сам включается, когда входишь в комнаты. Выглядел он хорошо, и я была рада, что всё у него налажено и, надеюсь, он счастлив. Говорил, что освоил программирование, теперь ещё и стал сисадмином, администрирует сосновские аптеки и ещё делает крутую электрику для коттеджей, а с биржей на время завязал, потому что сильно проигрался. Говорил, что радуется осени, что места эти больше всего осенью любит, когда людей мало, а то люди уж очень его бесят. Он же всегда был волк-одиночка. Спрашивал, стали ли мне что-то платить наконец за мои книги. Смотрела на него с любовью. Ровно двадцать лет назад мы были вместе. Летом 2000 года. Столько лет прошло. Вилли, хорошо, что ты есть. Хорошо, что можно иногда тебя вот так случайно увидеть, понять: ты жив, всё хорошо, ты радуешься, познаёшь новое, фотографируешь осенний лес, живёшь в чудесном доме, где свет сам включается, когда ты входишь в комнату.
На три дня из Москвы приезжал Гоша. Смотрит на меня, а у меня лицо дёргается и что-то бормочу себе под нос. Пытаюсь принять человеческий вид, а не получается. Два вечера подряд к нам приходила Даша Суховей, в первый вечер с дочкой Юлей, а на второй вечер одна. В первый вечер мы сидели на кухне, пили вино, в посёлке отрубили свет, отключалась Ореховская подстанция, и помещение освещал только фонарик на мобильном телефоне. На потолке образовалась причудливая зелёно-красная на просвет переливчатая тень от бутылки вина. Егор дал концерт под аккомпанемент укулеле, в частности, спел песню «Дурдом», состоящую из одного слова «дурдом», и много других на ходу сочинённых песен. На следующий вечер мы с Дашей сидели на участке, пили напитки покрепче, жгли костёр. Просидели до часу ночи, говорили о поэзии.
Завтра мы уезжаем. Клён у калитки уже на треть красный, красные кленовые листья лежат на нашей лужайке, около забора. Каждый день под яблоней мы собираем новые красные яблоки. Их так много, и непонятно, что с ними делать, как съесть столько, надо бы сварить компот, но сил совсем нет. В траве – ягоды ландыша, тоже красные. На рынке продают бруснику, грибы, тыквы. Рядом с бочкой у нас выросли и там же сгнили несколько подберёзовиков. Сегодня в бору у озера женщина на наших глазах нашла белый гриб. На участках всё ещё много цветов. Кроны деревь-ев желтеют и местами краснеют, мелкие жёлтые берёзовые листочки летают в воздухе, как какая-то золотистая осенняя солнечная рябь. Всё в каком-то золотистом рассеянном мерцании, солнечно, но воздух мёрзлый. Подошла к пруду по дороге на рынок и смотрела на водоросли, на тёмную глубину в обрамлении весёлых жёлто-красно-зелёных красок. Маленькие жёлтые облетающие листочки в золотом мерцании, солнечные зайчики, лучики… И вспоминаются мамины слова, сказанные Егору: люди – как листья на деревьях. «Так же, как листья деревьев, сменяются роды людские». Что же я – листочек и ветер меня несёт?
Решила сегодня устроить нам с Егором праздник: пошли завтракать в пекарню, она в воскресенье ещё открыта, а на обед купили пиццу. Потом пошли на озеро Блюдечко, там Егор играл с детьми, которых привезли на выходные, видели девочку с маленьким крольчонком, она выгуливала его в бору. Потом мы обошли озеро и на лесном пляже увидели рыбака. На наших глазах он поймал двух ротанов и окуня – и всех тут же отпустил обратно. Заговорили о том о сём, рыбак сказал, что у него двое знакомых умерло от коронавируса, а ещё двое поправились, но еле выжили. А незадолго до этого в пекарне, когда мы завтракали, двое мужиков, отец и сын, сказали: «Всем же понятно, что никакого коронавируса нет». Сказали они это потому, что Егор бегал по пекарне и спрашивал: «А здесь есть коронавирус?»
Вечером гуляли с мамой и Егором по тёмным улицам, кое-где светят фонари сквозь листву деревьев, но на многих улицах – совершенная темнота, и тогда мы включали фонарик. Звёзд в небе очень много, как всегда осенью в наших краях. Задираешь голову – и всё небо усыпано звёздами. В октябре их будет ещё больше. Лишь в немногих домах по вечерам светятся окна. Как всегда, лает собака у дома старьёвщика – на участке его сложен всякий хлам, стоят какие-то старые холодильники, разные приборы, детали от всего на свете, и голая детская кукла, где-то подобранная, сидит рядом со всем этим барахлом, как беспомощный ангел. Некоторые дома кажутся такими красивыми, уютными, с цветами, беседками, яблонями на участках, а некоторые выглядят угрюмо, медленно разваливаются на заброшенных, заросших участках, где валяются доски, шифер, и кажется, в каком-то старом, мрачном сарайчике на границе с лесом держат кого-то похищенного, и никто его никогда здесь не найдёт. Сегодня на участке видела ёжика – последнего ёжика за этот дачный сезон, полный ежей, белок, лягушек, уток. В сосновом бору на кустиках ещё есть черника, в лесу – много грибов. Утки, которые в начале лета были крошечными утятами, теперь стали огромными, жирными и скоро улетят отсюда, из камышей, где они родились, в жаркие страны. Бродячие собаки у рынка кажутся в последнее время особенно несчастными. Всё лето они лежали на рыночной площади, грелись на солнышке, перепадала им и кое-какая еда, и было тепло, а теперь их ждёт суровое время. Скоро я закончу эту книгу. Казалось бы, лето прошло и пора уже ставить точку, но я чувствую, что ещё рано, что что-то должно произойти, что-то, что позволит мне её закончить так, как это должно быть, какая-то финальная нота, и я жду её и знаю, что она будет.
29. Залив трепанга
Я в самолёте, лечу над миром – вначале в Москву, там пересадка, и дальше во Владивосток на фестиваль. Очень хочу узнать, посмотреть своими глазами – каков он, Дальний Восток, Приморский край, Тихоокеанская Россия.
…
Владивосток поразил, покорил меня своей красотой с первого момента, как я его увидела. Ранним утром мы ехали из аэропорта в гостиницу на остров Русский, и я видела сопки, покрытые лесом, туман, дома на сопках, мост через море, верхушки каких-то башен в облаках. Я смотрела на растительность, покрывающую эти сопки на побережье Японского моря, и понимала, что это какая-то особая, не северная и не южная красота, неведомая мне прежде. В этих местах сосны совсем не похожи на наши сосны и ясени не похожи на наши ясени, а что-то знакомое таёжное вдруг встречается с субтропическими лианами. В лесах водятся тигры и леопарды, а гостей города угощают местными деликатесами – трепангами, гребешками, осьминогами и крабами. В море полно кораблей, и от их очертаний вдали веет какой-то тайной и сказкой из детства, как будто я открыла золотым ключиком заветную дверь, добралась до волшебной книги и на сошедшем с её страниц воздушном корабле отправилась в чудесную страну. Далёкий и радостный путь за море, «и все, кто там снова родился, обратно попасть не хотят». Детская сказка, утопия, смерть, сон. Сон о городе на сопках на берегу океана. Ты снова рождаешься там и живёшь, за краем света. И люди там – они, наверное, умерли и снова родились в этом городе, чтобы жить в нём вечно. Место смерти Мандельштама, место, где побывали родители Хармса и Введенского и Введенский даже сам в детстве. Широта крымская, долгота колымская.
В первый день у меня было чтение прозы, что-то почитала в шатре на улице перед театром, а после ко мне подошла женщина пятидесяти лет, из глаз её лились слёзы. Она благодарила меня за мои рассказы, благодаря им она вспомнила что-то важное из своего детства, что-то про своих родителей, что-то такое глубинное, и она сказала, что пошла в храм, помолилась, а потом вернулась из храма вся в слезах и благодарила меня. Потом я ещё поговорила с журналистами и поехала отсыпаться в гостиницу.
Поделиться книгой: