Лето

Сегодня мы ездили на Коркинское озеро, где четыре года назад была наша с Гошей свадьба. Мы снова постояли на том деревянном пирсе над озером, где проходила церемония, где мы надевали друг другу кольца, произносили клятвы, наш путь был усыпан лепестками роз. Обняли там друг друга и ребёнка. Показали его озеру: смотри, озеро, что у нас получилось. Видели наш банкетный зал рядом с пирсом, где мы тогда сидели, ели, танцевали. Видели коттедж в лесу, где мы тогда остались на первую брачную ночь. В день свадьбы у меня были вплетены чайные розы в волосы, Гоша был в синем костюме с чайной розой в петлице. Мы долго с Гошей сами составляли плейлист музыки, про которую мы хотели, чтобы она играла на нашей свадьбе. Там было много нашей любимой рок-музыки, а сама церемония бракосочетания проходила под Дворжака, фрагмент из 9-й симфонии «Из Нового Света», Adagio-Allegro molto. Гоша произнёс тогда три клятвы: «Клянусь не дать рутине и автоматизму поглотить наши чувства. Клянусь поддерживать тебя во всём. Клянусь быть достойным тебя».

Хочется только лежать и чтобы меня не трогали, никто не трогал. Ни Гоша, ни ребёнок. Смотрела сегодня в окно: на аккуратные домики, аллею, лес вдали, и возникла странная фантазия: уйти бродяжничать. Оставить всех, взять с собой минимум вещей, спальник, пенку и уйти навсегда. Просыпаться в лесу под пение птиц. Бродить одной. Сочинять стихи, которые никто никогда не прочтёт. Жить беззаботно, как жаворонок. Начать вонять. Умереть где-нибудь под забором от холода. Исчезнуть для всех. Может, где-то там, на зелёных полянах, я бы встретила Бога. Может, я бы увидела снова бабушку с дедушкой, они бы вышли ко мне из-за деревьев. Я нашла бы вход в Рай. Я была бы с Богом и мёртвыми. А может, надо просто лечь маме в ноги и лежать там, пока не умру. «У ног твоей матери находится Рай», – писал Омар Хайям. Когда Егор обнимает мои колени, возится у меня в ногах – он в Раю. Ему никуда не надо идти. Пока я рядом, вход в Рай открыт для него. А если я умру? Если мне осталось недолго? Где ты, беззаботность жаворонка, пение птиц на сердце? Сгущается тьма, всё вокруг кажется ложью, и сама себе кажусь испачкавшейся в чём-то иноприродном мне, на миг поверившей во все эти лживые картинки, попытавшейся играть по их правилам. Нужно очиститься, уйти в лес, начать бродяжничать, одичать. Если скоро умирать – я не хочу лечиться, ходить по врачам, я хочу очистить своё сердце для встречи с Богом или вечной тьмой, я хочу, чтобы птицы пели у меня на сердце до последнего мгновения, я хочу умереть как поэт.

Надо уйти бродяжничать. Нельзя больше лгать себе, что всё может быть хорошо. Что здесь вообще что-то может быть. Мы все обречены. Мы пошли с Гошей, Егором и Агатой на футбольное поле, они играли с мячом, бегали, смеялись, а я легла посреди футбольного поля, просто лежала и смотрела в небо. И эти дети, с весёлым визгом играющие на футбольном поле, тоже обречены. Я так хотела всё сберечь, спасти, но ничего не спасти. Нельзя верить лживым картинкам. Когда Егор вырастет – он тоже это поймёт. У него будет живое сердце, он мой сын, он поймёт меня. Он так любит меня и хочет меня защитить. Конечно, я никуда не уйду, я всегда буду рядом с ним, сколько буду жива. Я чувствую себя человеком, который всё любит, хочет всё спасти, но сам себе тайком вынужден признаваться в чём-то страшном. В том, что это всё – ошибка, существование которой нужно прекратить. В том, что сущее и его доминирование, наползание, распространение – должно быть остановлено. С ужасом и одновременно пониманием услышать на дне собственного сердца слова Хайдеггера из «Чёрных тетрадей»: «Всё должно быть приведено к полному уничтожению. Только так можно остановить двухтысячелетнее сооружение метафизики».

Я не должна играть в эти игры с сущим. Позволять картинкам обмануть меня. Верить в лживые басни, идеологии, политические манипуляции, во всю эту конъюнктуру сущего. Я хочу, чтобы всё было. Не просто было – было вечно, бессмертно, спасено. Чтобы дети смеялись на футбольном поле, гусеница ползла по листу, светило солнце. Хочу, чтобы Егор рос и был счастливым. Чтобы все были здоровы. Чтобы радовались миру, как будто он только что создан, чтобы мир был «истинным» и птицы сидели рядом с нами и пели свои песни. Чтобы ласковые звери подходили ко мне, разрешая себя погладить.

Я плохо сплю, редко моюсь, не расчёсываю волосы и, кажется, похудела. Я очень бледная, хожу во всём чёрном, мне всё равно, как я выгляжу. Может быть, я схожу с ума. Я в процессе отмены нейролептика. Сегодня второй день без него. Мне так жаль, что я отчего-то не могу быть хорошей, счастливой, такой, какой должна быть, какой меня хотят видеть Егор и Гоша. Мой сын хочет, чтобы со мной всё было хорошо. Он любит меня. Говорит: «Ты – моя любимая кошка, моя любимая мамочка-кисочка». Со мной должно быть всё хорошо, я должна быть в Раю с Егором. Я тоже должна бегать со всеми и радоваться на футбольном поле, а я лежу в центре поля без сил, и на меня садятся какие-то большие мухи, как будто я уже умерла. Наверное, надо просто выспаться.

Уже очень давно я не была в доме, где прошло моё детство, в доме бабушки с дедушкой. Сейчас в этой квартире в одиночестве живёт мой дядя Алексей. Квартира тоже на Ленинском, в соседнем доме, но всё как-то нет повода туда зайти. Всё там наполнено памятью о бабушке с дедушкой и о детстве. Те же табуретки, кафель, плита, мебель. Кровати и стулья, которые помнят бабушку и дедушку, помнят меня ребёнком. Всё это осталось, а бабушки с дедушкой нет. Как странно. Как странно, что нельзя вернуться туда, где они были, что всё это ушло безвозвратно. Живы ещё те артисты, передачи с которыми они смотрели. Многие части их жизненного мира остались, а самих их нет. И как это горько, что никогда не вернётся то, что было. И это прошлое – то, что было, – нельзя отпустить, жить настоящим и будущим, потому что как его отпустишь: бабушка и дедушка находятся только там, в настоящем и будущем их нет. Мне нет дела до времени, важно только то, что я люблю: в прошлом, настоящем и будущем. Я никогда не оставляю бабушку с дедушкой и не могу принять, что того, что было, уже не будет. Я буду ждать, что всё вернётся, что всё будет возвращаться всегда и снова я ребёнком заберусь на своё любимое место у стола на кухне. И снова дедушка будет сидеть в длинном тёплом халате у секретера. И будет детство, и большой советский сервант, и плита «Лысьва», и книги из шкафа в комнате дедушки и бабушки: Бальзак, Мопассан, Дюма… Эти стены, обои, впитавшие части моей души. Бабушка на кровати перед телевизором или за чтением биографии кого-нибудь из артистов, её очки, которые она часто теряла, её кофты, её зелёный шерстяной платок, который она надевала, когда у неё была мигрень. Как такое может быть, что их больше нет, дедушки и бабушки, людей, с которыми связано моё тело, моя душа, вся я. Они должны быть со мной, не лежать там, в яме, в двух гробах, захороненных рядом. Так жаль мне прошлого, а мир становится чужой и страшный. Я хочу к бабушке с дедушкой и совсем не хочу в будущее, в которое не берут мёртвых. Таня сказала мне когда-то, что лучшее, что я могу сделать для бабушки с дедушкой, – это быть счастливой, что я – это то, что от них осталось на земле, и они больше всего хотели, чтобы я была счастлива. Я хочу быть счастливой ради них, ради их памяти. Моя плоть – часть их плоти. Всё, что я делаю, принадлежит не только мне, оно принадлежит и им. Они умерли, но я всё равно живу для них, и они живут во мне. Я постараюсь не сдохнуть пьяной под забором, потому что они меня любили. Если у меня будет будущее – это будет и их будущее. Хотя хочется мне прийти на их могилу, зарыться там в землю у них в ногах и так навсегда и остаться.

Мы снова у себя на даче, на 67 км. Лето перевалило за «макушку», идёт вторая половина июля. На участке цветёт жасмин, но не те кусты, что давно осыпались, а ещё один, четвёртый куст, видимо, более позднего сорта. В траве появляются всё новые и новые сыроежки. На яблонях висят малюсенькие яблочки, некоторые из них падают, и мы говорим Егору, что их найдёт и съест ёжик. Ягоды тоже пошли, у нас их теперь почти нет, но на рынке они уже продаются вовсю, вчера купили крыжовник. Последние несколько дней – опять жаркие, ходили на озеро, Егор играл в песке. Сосед по даче рассказал, что его знакомый умер от коронавируса. Он лёг на плановое обследование в больницу – что-то с венами, он ложился на такие обследования каждый год, – в больнице он моментально заразился и через три дня умер. Тем не менее, кажется, всё вокруг возвращается к привычной жизни. На рынке уже не увидишь ни одного человека в маске, и сама я вспоминаю, что коронавирус по-прежнему уносит человеческие жизни, всё реже и реже. Он стал фоном, который почти не замечаешь. В фейсбуке идут бесконечные споры о новой этике, культуре исключения, metoo, феминизме. Власти обсуждают какой-то очередной ужасный законопроект. Один скандал сменяет другой, люди, не способные ни на что повлиять, канализируют свою злость и бессилие в бесконечные обсуждения текущей повестки, грызню между разными лагерями, травлю тех, кто сказал или сделал что-то не то.

Уже девять дней, как я не принимаю нейролептик. В целом мне нормально. Хочется есть ягоды, ходить на озёра, качаться на нашей качели на лужайке, наблюдать, как уже начинают темнеть ночи и приходится включать фонари. Но совсем не хочется, чтобы лето кончалось. Хочется, чтобы оно было долгим, очень долгим, чтобы мы ещё покупались, позагорали, чтобы не надо было никуда уезжать с дачи, чтобы Егор бегал раздетый по пляжу и так бы и длилась наша вечность, без перемен, без времени.

Похоже, мне удалось отменить и нейролептик, и антидепрессант. Я принимала их двенадцать лет и думала, что так будет всегда. Врачи говорили мне, что я, возможно, должна буду принимать их пожизненно. Что моё заболевание – это как диабет. Хотя что это за заболевание – никто не знал, все только разводили руками. Я понимала, что отменить препараты в моём случае означало умереть. Быстро развивалось несовместимое с жизнью состояние. Для меня дело было не просто в депрессии или тревоге, а в какой-то ужасной поломке, произошедшей с моим мозгом. Я знала, что жива только благодаря моим лекарствам. Я помню, можно сказать, консилиум. Мой врач захотел показать меня даме-профессору, он тоже присутствовал, и ещё одна их молодая коллега. Они говорили обо мне так, как будто меня там не было, и профессор называла меня «тяжелобольная пациентка». Мне было очень страшно. Я не понимала тогда, буду я жить или не буду, помогут лекарства или нет. Мне было двадцать два года. Прошли двенадцать лет. Мой врач уже давно предлагал мне попробовать отменить препараты, говорил, что это может получиться, несмотря на предыдущие неудачные попытки. Говорил, что у меня минимальные дозы и если я себя терпимо чувствую на них, то есть шанс, что смогу и без них. Особенно после родов. За прошедшие двенадцать лет очень многое изменилось. Я не выздоровела: у меня по-прежнему температура центрального генеза, плохая энцефалограмма, депрессия, тревога, эпизоды навязчивых мыслей. Но очень многое изменилось внутри меня – в моём отношении к самой себе и к другим, к моим тревогам и страхам, к смерти и жизни. Я научилась долго быть рядом со своими страхами, принимать их, понимать их. Не сражаться с ними, не глушить их, а смотреть им в глаза, протягивать руку, проходить сквозь них, как сквозь пламя. Я вся опалённая, обожжённая ужасом, но мои способности его выносить, терпеть, жить с ним – многократно выросли. Благодаря постоянным тренировкам, ухудшениям, погружениям в ужас. Я заставляла себя быть в этом ужасе, практически насильно погружаться в него, никогда не отворачиваться от него, чтобы познавать его больше и больше. Я заставляла себя думать самое страшное, говорить вслух самое страшное, переживать самое страшное. Это было опасно – и это было правильно. Для меня, для таких, как я. Другому я бы не посоветовала так делать, побоялась бы за него. А себя я окунала за волосы в этот ужас, погружала на самую глубину своих страхов. Я не победила, победить вообще невозможно, но я научилась лучше сосуществовать с ними. Тогда, в двадцать два года, я была очень разрушительна, неподконтрольна, в голове у меня творилось чёрт знает что. С тех пор был пройден огромный путь, тяжёлый, горький, полный невосполнимых потерь. На этом пути были любовь и боль, разрушение жизненных планов, карьеры, отход от академической философии, бедность, сменяющие одна другую разные, часто бессмысленные работы, переезд в Москву, встреча с Гошей, уход бабушки с дедушкой, рождение сына и новые испытания последнего времени с непонятной болезнью, про которую я никак не могу понять, что это такое… И вот этим летом я отменила таблетки. И кажется, у меня получается без них. И для меня это такая большая радость, в которую трудно даже поверить, – что вот, я живу без таблеток. И вообще живу.

У мамы с Егором, когда меня не было рядом, был такой разговор. Он спросил её: «Где твоя мама?» Она ответила: «Моя мама умерла». Егор спросил: «Что значит – умерла?» И мама рассказала ему, что люди умирают, что они как листики на деревьях, вначале вырастают, потом опадают и исчезают. Егор посидел-посидел молча, потом скуксился и стал плакать и говорить: «Я не хочу умирать». Тогда мама ему сказала: «Ты не умрёшь. Ты у нас особый ребёнок и будешь жить вечно», и Егор успокоился. Я очень ругалась на маму за это, когда она мне рассказала. Вчера Егор случайно больно ударил меня ногой в спину при маме, она увидела это и закричала на него: «Что же ты наделал! Сейчас мама умрёт!» У Егора при этих словах появились страх и растерянность на лице, как будто он не до конца может понять, что ему говорят, но что-то всё-таки понимает как-то даже поверх своих возможностей понимания, и ему страшно. Я увидела этот испуг у него на лице, кинулась его целовать, уверять, что со мной всё хорошо.

Приезжал Дима, и мы с ним, Гошей и Егором вечером на закате съездили в Липолу. Я прежде уже бывала там. Липола – это старинная пограничная деревня, которой уже больше нет, остался только памятник – «в память о канувших в Лету деревнях Карелии». Она находится к западу от нас, в полях, на западном берегу реки Волчьей. В 1703 году там русские сражались со шведами, в 1918-м Липолу затронула гражданская война в Финляндии, в 1939-м во время Зимней войны деревня была занята Красной армией на третий день войны. В 1950-х годах деревня перестала существовать. В районе Липолы – бесконечные поля, вдали за которыми лес. На полях цветут иван-чай, ромашки. В небе над полями были шатры заката, садилось алое солнце. Хотелось уйти куда-то в поля, в закат, но мы поехали дальше по грунтовой дороге меж полей и лесов – к замку. Что за замок – мы не знали, но увидели на карте, что, если проехать дальше, через некоторое время будет замок. Мы были заинтригованы. Уже темнело, и, когда ехали через леса, немного опасались, чтобы на дорогу не выскочил лось, – в этих лесах очень много лосей, и они любят именно в темноте выбегать на дорогу. Там, в местных лесах, затеряны остатки финских хуторов. Миновали речку Волочаевку и увидели замок, который оказался всего лишь частной усадьбой за большим забором, очень отдалённо напоминающей замок и непонятно зачем отмеченной на карте. Ехали обратно сквозь туманы, наползающие с полей, над дорогой летали мотыльки, дорогу много раз перебегали лягушки, и один раз ёжик быстро-быстро перебежал и скрылся в лесу прямо перед машиной.

25. Переезд человека автомобилем

Приезжал Петя Разумов, был пасмурный дождливый день. Заказали пиццу на рынке и прямо там, пока ждали полчаса, когда она приготовится, начали записывать на телефон нашу беседу – Петя хотел взять у меня интервью. Продолжили потом у нас на веранде, Петя задал всего три, кажется, вопроса, которые мы довольно долго обсуждали: о границах допустимого, о понимании, о том, что такое для меня лес. Хорошо пообщались, сходили на Блюдечко, и я увидела, что кустики черники все усыпаны ягодами. Говорят, в лесу сейчас черники очень много, хотелось бы пойти пособирать.

Сегодня ходили в ресторан «Озёрный» на Большом Борковском. Хороший день, +20, без дождя, солнечно. Вечером у нас на лужайке поужинали все вместе, пили вино, потом пошли гулять на «Светлану», потом дальше вдоль рельсов на 69 км, свернули вглубь, вышли на широкую дорогу и дошли до магазина на небольшой площади, куда в детстве мы с Надькой неоднократно ездили на велосипедах. И с тех пор, со времён детства, я ни разу там не была. Я не помнила, как выглядит магазин, какого он цвета, какой у него вход, в голове была только схема: магазин и площадь. И ощущение лета, солнца, радости, долгого пути на велосипеде. И вот я снова увидела его: магазин, площадь. Мусорные баки. Правление ДПК. Всё на своём месте. Полузабытый топос из детства, из другой жизни, в которой была Надька, Надькины родители, мои бабушка с дедушкой. Другие люди, другой мир. А я – как душа умершего, которая возвращается в места, которые она знала и любила, посмотреть и проститься, хотя сама она уже этому миру не принадлежит, принадлежит другому миру. Места остаются, а она уходит. Но и места уже не те, какие они были при ней, в «её время».

Вчера много с Петей говорили об уходящем мире применительно к поэзии, к тому поэтическому миру, который мы оба застали в начале нулевых и который с тех пор уже несколько раз полностью менялся. Те молодые поэты, одновременно с которыми я входила в этот мир, в основном сошли со сцены. Они были по годам старше меня, но я воспринимала их как своё поколение, просто я вошла в эту среду в семнадцать, очень юной, а они были повзрослее. Потом, в десятых годах, картина в поэзии полностью изменилась, в неё как раз пришло много моих фактических ровесников, но психологически я их уже воспринимала как сле-дующее поколение – просто потому, что дебютировала гораздо раньше и имела больше общего бэкграунда с теми, кто дебютировал одновременно со мной, в начале нулевых. Но мне было очень интересно, что происходит, как всё меняется, и я сама по каким-то своим траекториям тоже менялась. А сейчас поэтический мир десятых тоже ушёл, все разъехались, какие-то объединяющие факторы исчезли, какие-то важные для десятых вещи уже отыграли своё. Начинается что-то новое, другое. А с Петей мы как раз знаем друг друга с 2004 года, он – один из моих товарищей, оставшихся с той поры. Есть какая-то грусть, что и в поэтическом движении, которое я застала в своей жизни, все и всё уходят. Поэты перестают писать, уезжают за границу, исчезают в какие-то неведомые области жизни, сходят с ума, спиваются, кончают с собой, у всех всё по-разному. И сама поэзия развивается совсем не в тех направлениях, которые от неё ожидали. Тоненькие малотиражные поэтические книжки поэтов нулевых, а теперь уже даже и десятых годов очень быстро становится уже нигде не найти, они тоже пропадают, падают в Лету, как карельские деревни в наших северных краях. Моей первой и второй книжки стихов уже не найти, но, к счастью, их pdf есть в интернете. За то время, что я поддерживаю какое-то общение с поэтической средой, с 2003 по 2020 год, – уже восемнадцать лет – целые поколения появлялись и исчезали, звёзды вспыхивали и гасли, оставаясь неизвестными ни широкому читателю, ни своей стране, и только люди, любящие и знающие поэзию, живущие ей (и часто они сами – поэты), помнят их, держат где-то у себя на полках эти первые и часто последние тоненькие книжки юношей и девушек, молодых поэтов, за которыми в какой-то момент времени видели будущее, но будущее всех обмануло и продолжает обманывать, и никогда не известно, кого оно позовёт с собой и на какой срок, да это и не важно. Для меня стало безразлично – быть прославленным или забытым поэтом. Никто не проиграл и никто не выиграл в этой игре, это вечная ничья.

Пришёл жаркий, солнечный день. Уже конец июля, и думаешь: а будут ли ещё такие дни этим летом? Ходили на Малое Борковское и там вдруг обнаружили огромный батут. Егор с восторгом прыгал на нём, не хотел уходить. Потом ходили в лес, ели чернику с кустов. Черники невероятно много, прямо в двух шагах от пляжа. Егор тоже сидел у черничных кустиков, ел ягоды. Я смотрела на него и умилялась: казалось бы, только что родился, а уже сидит в лесу, собирает чернику. Ночью, сквозь сон, с закрытыми глазами, толком не просыпаясь, он сказал мне: «Мама, будь моим поросёнком! Мама, почему я не поросёнок?» Проснувшись же, опять начал рассуждать о смерти – у него это стало часто после того разговора с булей. Спрашивает о мёртвых родственниках, о том, умрёт ли буля и будет на облаке. Говорит: «Буля умрёт и будет на облаке, а мы её спасём». Про облако, где находятся мёртвые, ему сказала я. Таня сказала мне, что в этом возрасте ребёнок начинает выбирать между двумя версиями: что смерть – это полное исчезновение и что после смерти есть что-то ещё, и ему сейчас важно обе эти альтернативные версии получить, а дальше он уже сам решит. Буля рассказала ему, что люди исчезают, как листики на деревьях, а я рассказала ему про облако. А во что верить – я и сама не знаю. Только, бывает, чувствую что-то такое – большее, чем наша земная жизнь. И как будто я расширяюсь куда-то за её пределы и вижу, что земной жизнью всё не исчерпывается, что и при жизни – мы как будто не только на Земле живём, а тоже в какой-то большей космической жизни, расширяющейся на всю Вселенную, но почему-то не можем толком это осознать. Может быть, то, что мы осознаём, – это только маленький кусочек жизни. Может быть, мы живём сразу на многих, разных уровнях, какие-то из них разрушаются, например тело и привязанная к нему психика, а какие-то мы и почувствовать толком не можем или сами трудом всей жизни создаём их как новое, другое тело, в котором когда-нибудь будем жить в ином присутствии.

Съездила на день в город к врачам, вечером вернулась, и под дождём на станции меня встречали мама с Гошей и Егором. Рядом с ними на скамейке стояла огромная плюшевая собака. «Это Плюшка, она будет с нами жить», – сказали они мне. Плюшку подобрали на помойке, она была вся мокрая, и её поместили сушиться на веранду.

В наш посёлок приехал цирк. Он приезжает каждый год и располагается на рыночной площади. Как сказал Денис, бродячий цирк на рыночной площади наводит на мысли о лобном месте, казнях по воскресеньям и позорном столбе. Что-то в этом есть прекрасно средневековое. В пять часов вечера сегодня началось цирковое представление. На синем куполе цирка были золотые звёзды, сиденья вокруг сцены стояли в пять рядов. Конферансье с накрашенными глазами в красном камзоле представлял артистов. Выступали жонглёр, гимнасты-акробаты, клоун, две обезьянки, попугай, дрессировщик с медведем, но всех затмил последний номер. Конферансье объявил выход Насима М******ва. На тёмную сцену вышел человек в плаще с капюшоном, похожий на мага. Он снял плащ и оказался невысоким мускулистым мужчиной в армейских штанах и бандане. Вчера мы его видели вечером рядом с цирком – он дал Егору флаер. Дальше Насим стал показывать поразительные вещи. Он оказался настоящим факиром, магом, йогом-экстремалом. На его плечах были какие-то мистические татуировки. Он обжигал своё тело огнём и не чувствовал боли, в него метали дротики, он ложился на битое стекло, и в этот момент ему на голову вставал другой человек, его заматывали в цепь, которую он разорвал, он погнул какой-то несгибаемый металлический прут, долго показывал трюки с тяжеленными гирями, которые поднимал ртом, которыми он размахивал, которые бросал, в том числе и вслепую, с завязанными глазами, а под конец под музыку Rammstein он лёг на сцену, на него положили деревяшку и переехали его реальным автомобилем. Я никогда прежде такого не видела. Дело здесь не в физической силе, а в потрясающей работе сознания, концентрации, позволяющей ему полностью отрешаться от тела, делать своё тело железным, превышать обычные возможности человека, не чувствовать боли. Это поразило и восхитило меня, укрепило в вере, что человек на очень многое способен, если занимается развитием своего сознания. Что порой с помощью работы сознания, концентрации и практики человек способен делать то, что многие считают чудесами. Очень важно в это верить, знать, что это возможно, и спасибо Насиму, что показал это нам. Каждое такое подтверждение в моей жизни – как искра света, помогающая мне жить и надеяться. Я посмотрела – в интернете ничего про Насима нет, про самых крутых людей обычно ничего не прочитаешь в интернете. Я думаю, у него должна быть какая-то интересная, необычная биография, может быть, какие-то экстремальные духовные практики, какие-то секты. Мир о нём не знает, он просто выступает в бродячем цирке, и повезло тому, кто его увидел. Хотела бы я сбежать с бродячим цирком. Хотела бы я жить в постоянных гастролях, путешествовать с места на место в коллективе людей, с которыми мне хорошо. Хотела бы я тоже быть бродячим факиром, йогом-экстремалом. Это жизнь, которая кажется мне действительно интересной. В интернете я нашла по сути чуть ли не одно упоминание имени и фамилии Насима, и очень странное. На одном из сайтов есть запись неизвестно какой степени давности, что родители разыскивают человека, которого так зовут и который уехал в цирк шапито в Москву и не вернулся. Фантазия сразу нарисовала мне картину, что это тот самый Насим, который когда-то сбежал в цирк шапито и исчез для своей прежней жизни. Отчего-то получается, что именно такие люди захватывают моё воображение, а не литераторы и учёные. У литераторов и учёных такой силы работы сознания, концентрации, самоотверженности, как, например, у Насима, обычно и близко нет. А когда есть – вот тогда они и интересны.

Нашла ВКонтакте страницу этого циркового силача-факира Насима. Она произвела на меня огромное впечатление. Сам он там не пишет вообще ничего, видимо, не мастак составлять слова. Только статус есть, им написанный: «Не…мсти..а.прости..и.увидишь Аллах. их. сам…нападёт…» – именно так, с точками. В основном же его стена ВКонтакте состоит из перепостов из разных мусульманских пабликов. Он перепощивает оттуда разные высказывания об Аллахе, любви к родителям и детям и о смерти. И хотя сам он ничего не пишет, его подборка цитат с бесконечно повторяющимися вариациями на одни и те же темы очень многое рассказала мне о нём. Права была мама, когда мы вышли из цирка, она сказала: «Я знаю, как он это делает. Он в эти моменты полностью отрешается от тела и обращается к своему Богу или богам, скорее всего к Аллаху, и он настолько в своём Боге, что тело его становится как железное и не чувствует боли». Похоже, так и есть. Вот что я прочитала на его странице:

«Родители – это самый короткий путь в Рай».

«Навещайте больного, кормите голодного и освобождайте испытывающего затруднения».

«Каждый вдох и каждый выдох – милость Аллаха».

«Совершающий утренний намаз находится под защитой Всевышнего, и Он ничего не потребует от Вас за свою защиту».

«Человек, который умер минуту назад, никогда не думал, что смерть может быть так близко».

«Мамина улыбка – самая родная».

«О Аллах, пусть каждый мой шаг приближает меня к Тебе».

«Будь благодарен Аллаху за каждый кусочек еды».

Фото голодающего ребёнка. «Он есть хочет, a ты хочешь последний айфон».

Ступни трупа в морге. «Он тоже думал, что жизнь долгая и он всё успеет сделать завтра».

«В какой бы ситуации ты ни оказался, не отчаивайся. Аллах помогает своему рабу».

«Как соли вкус подчеркивает сладость, так и печаль нужна, чтоб ценили радость».

«Мама и Папа, ваши имена всегда в моей молитве».

«Шайтан радуется, когда верующий грустит».

«Пророк сказал: “Не занимайтесь тем, что вызывает у вас чувство сомнения. Следуйте тому, в чём у вас нет ни малейшего сомнения”».

«О Аллах, удали из моего сердца любовь ко всему, что ты не любишь!»

«Мама с Папой – самое дорогое, что есть у нас в жизни».

«Дай Аллах всем сёстрам ощутить счастье материнства».

Снова голодающий восточный ребёнок в больнице, с обожжённым лицом, со слезами в глазах. «Кому айфон, а кому еду и маму».

«Каждый час по всему миру умирает 6200 человек, но люди все равно думают, что с ними это не случится».

«Твои родители – это врата в Рай. Открыть эти врата или закрыть их – выбирать тебе».

«О Аллах, мы просим тебя очистить наши сердца!»

«Пусть Аллах защитит нас от лицемерных людей».

«Хочу, чтобы мама не болела, не старела. Никогда».

«Маму берегите, она у вас одна».

Разрушенная мечеть в Ираке. «Пока Аллах со мной, у меня всё хорошо».

«Прощение – первый шаг на пути в Рай».

«Хвала Аллаху за еду, что перед нами, и за любовь, что между нами».

«Мама – единственная роза, которая не имеет шипов».

«Дети не заслуживают быть брошенными и забытыми…»

«Лучшая женщина в моей жизни Мама».

Бездомный ребёнок, спящий на улице. «Прости меня, Всевышний, когда я жалуюсь на жизнь…»

«Миллионы людей мне не заменят тебя. Мама».

«Каждый новый день – подарок от Аллаха».

Фотография трупов в морге. «Где ваше богатство? Где ваша скромность? Где ваше высокомерие?»

«Пусть Аллах дарует нашим отцам высшую степень Рая».

«Аллах не устанет прощать вас, пока вы сами не устанете просить Его о прощении».

«Берегите Мать».

«Любовь – это когда ради тебя мама в час ночи готовит покушать».

«Дети – это аманат Всевышнего».

«Аллах любит тебя больше, чем ты когда-либо сможешь полюбить себя».

«Запах ребёнка – запах рая».

«Когда будешь крепко стоять на ногах, не забывай о той, что носила тебя на руках».

«О Аллах! Помоги нуждающимся, дай возможность им есть и пить».

«Аллах всегда рядом, даже не сомневайся».

«Мама, прости».

«Коран – лучшее лекарство для сердец».

«Моя мама научила меня всему, вот только не научила, как жить без неё…»

«Аллах является лучшим из слушателей».

«Пророк Мухаммад сказал: “Я обещаю дом в предместье Рая тому, кто оставит спор, даже если он прав”».

«Тот, кто причинил боль детям, обязательно ответит за это в Судный день».

«Не ищи любви. Тебя любили лишь однажды, и это была любовь твоей матери».

«Пусть расцветают ваши души, подобно лучшим садам».

«Нас называют террористами, но ведь даже наше приветствие (ассалам алейкум) означает “мир вам”».

«Мама. Счастье – это когда ты рядом».

«Помогает мне только Аллах».

«Главное, чтобы мама улыбалась».

«Аллах – наша единственная надежда».

«Дождь – это милость Аллаха».

«Мама – такой человек, который заменит всех. Но никто не заменит её».

«Мама, ты самое прекрасное, что у меня есть».

«Когда Всевышний любит своего раба, Он подвергает его испытаниям».

«Ты умрёшь так, как ты жил».