Помоги проекту - поделись книгой:
Сегодня мимо нашего дома прошла К., та самая, что в детстве привязывала меня скакалкой к дереву и хлестала крапивой, к нашему обоюдному удовольствию. Она поздоровалась, и я предложила ей как-нибудь пообщаться, раз и она, и я здесь. Она согласилась, сказала, что зайдёт на днях, я взяла её телефон. В детстве с К. мы дружили не постоянно, а так, периодами. Я помню, что мы вместе жарили воду на сковородке и копали глубокую яму, чтобы докопаться до воды. Это была идея К., мы копали эту яму несколько дней подряд. С нами была Надька, нам с Надькой уже надоело копать яму, и мы подшутили над К.: когда она ушла есть, мы налили в яму воду. К. вернулась и очень обрадовалась, что вот уже видна вода, докопались. Помню ещё, как я пришла к К. в дом на обед и К. меня спросила, хочу ли я сесть рядом с ней или напротив. Я сказала, что рядом (чтобы быть ближе), а К. сказала: «Лучше садись напротив, чтобы я могла тебя видеть». Потом мы перестали дружить как-то глупо и обидно, К. очень любила командовать, и произошла какая-то такая ситуация, что она мне сказала что-то сделать, а если не сделаю – она не будет со мной дружить, я из принципа не стала делать, и мы перестали дружить. Потом я всегда чувствовала какую-то неловкость перед К.: что вот могли бы дружить, может, стоило мне сделать, как она говорила, хотя о чём шла речь, я почти не помню. В этой истории могло быть ещё что-то, неприглядно характеризующее меня. Скорее всего, я могла рассказать об ультиматуме, который мне поставила К., той же бабушке. А бабушка, в свою очередь, могла пожаловаться на поведение К. её бабушке, кажется, что-то такое действительно имело место, и это рассказали К., и за это она тоже могла презирать меня – что я рассказала взрослым, наябедничала, а её, может, за это ругали. Скорее всего, так и было: я рассказала всё бабушке, а бабушка не понимала, что в вопросы детских взаимоотношений лучше не лезть. Видимо, она пожаловалась бабушке К., и К. из-за меня ругали, поэтому я и чувствовала перед К. неловкость за нашу неудавшуюся дружбу и понимала, что она меня презирает и считает «маменькиной дочкой».
Впервые за это лето проехалась до озера и обратно на велосипеде. Полузабытое чувство слияния, объединения тела и велосипеда. Я и мой конь. Всё моё детство здесь прошло на велосипеде. Велосипеду я доверяю, в отличие от мотоциклов, автомобилей. Лёгкий ветерок, обдувающий тело, удовольствие разгона, езды с горки, подпрыгивания на кочках. Напряжение мышц при подъёме в гору. Лёгкость, движение.
Сегодня ходили купаться на Осиновское озеро. Размера оно среднего, примерно как Малое Борковское, но форма другая, не круглая, а более сложная, изогнутая, вытянутая, а вода кажется зеленоватой. Пляж там частично покрыт травой, частично песчаный. Шли к озеру по живописным переулкам, смотрели на домики, живые изгороди из жасмина и шиповника. Каждый день ходим купаться к разным озёрам, блаженно и праздно, но это сейчас – такое время. Бывали периоды в моей жизни, когда я работала по шесть дней в неделю по двенадцать часов и всё равно умудрялась писать, хотя у меня вообще не было досуга. И когда Егор пойдёт в детский сад, я должна буду найти какой-то способ заработка. А пока – Егору недавно исполнилось три и мы живём все вместе на даче. Гоша работает здесь: дописывает книгу, участвует в университетских конференциях и мероприятиях по компьютеру, делает разную бюрократию – всё равно вся работа пока удалённая из-за коронавируса, а я пока ещё как бы в отпуске по уходу за ребёнком, отпуске, который скоро должен закончиться и надо будет думать, что делать. А пока я занимаюсь сыном, купаюсь в озёрах, перевожу нескольких поэтов и пишу эту книгу. Мой любимый поэт Анна Горенко писала о жизни в раю:
Есть в тварном, земном раю это незнание, что делать с собой, это томление самим собой, усталость от себя и от рая. Начинает хотеться чего-то другого, риска, адреналина, этого весёленького вечного огня. Потом вспоминаешь рай: там было здорово, лучше, чем где-либо, и я буду тосковать по нему вечно, но я там томился… Почему томился – не знаю. Всё хотелось чего-то другого, а там – эти говорящие цветы, эти бездонные озёра, это счастье, которое тяжким бременем придавливало меня. И всё было хорошо, но стала наваливаться смутная скука, тоска, всё сильней и сильней, и вот однажды я не выдержал, оставил рай и с тех пор всегда хочу в него вернуться, но это уже невозможно. Счастье – бремя рая, томишься этим счастьем, не знаешь, что с ним делать, а потеряв его – сожалеешь об этом всегда. В раю хочется умереть, покончить с собой – от полноты, от счастья, сбежать от него таким образом, сбежать из рая через смерть, потому что умереть легче, чем быть счастливым, чем жить в раю. От этого райского томления многие сбегают в смерть, не выдерживают. Счастье, с которым не знаешь, что делать, которым томишься. Но понимаешь, что, если потеряешь его – будешь жалеть всегда. Слишком это хорошо, чтоб отказаться. Среди рая, среди этой совершенной полноты остаётся только побег в небытие, выбор не быть как последняя альтернатива счастью, когда больше не можешь его выносить.
Прошла в тупичок на Южной улице, к бывшему дому моей подруги детства Надьки, который она продала сколько-то лет тому назад. Там, на Надькином участке, я провела немаленькую часть детства. Посмотрела – участок в запустении, высокая трава, все грядки заросли, всюду люпины. При Надиной маме участок был красивый, аккуратный, было много цветов. Грустно было увидеть запустение, коснувшееся одного из самых дорогих мест детства. Хотелось бы, чтобы Надька жила там по-прежнему, иногда приезжала и мы ходили бы вместе на озёра, ездили на её машине на Ладогу, играли в карты на лотках по вечерам.
Вечером всей семьёй сходили на концерт на озере. На Большом Борковском, прямо на берегу, бесплатно выступали оперные певцы, пели арии, потом эстраду. Были расставлены стулья и столики, можно было просто сидеть на берегу и слушать красивое пение. Егор сначала испугался низкого мужского голоса оперного певца, стал плакать, а потом привык и выскочил на сцену плясать. Заказали в ресторане «Озёрный» шашлыки, потом ходили смотреть кроликов и енота. Енотов в клетке оказалось двое: один спал, а другой ел рыбу.
Пятнадцатый день без антидепрессанта. Отмену можно считать успешной. Первые две недели без антидепрессанта за двенадцать лет. С сегодняшнего дня начинаю поэтапно, медленно снижать нейролептик.
Приехал Денис, поели куриного супа, выпили вина, сходили в магазин и на Блюдечко. Денис показывал видео переправы в горах, очень красивые фотографии гор. Рассказал, что на вокзале в Апатитах было две бабки, русская и цыганка. Цыганка была архетипическая: в цветном тряпье, бородатая, с золотыми коронками во рту. Русская её спросила по поводу голосования о поправках к Конституции: «Ну что, бабка, в среду пойдёшь за Путина голосовать?» Цыганка ей ответила громко, на весь вокзал: «А тебе оно надо? Я так думаю: а пошли они все на хуй!» Ещё Денис рассказывал про то, что Илон Маск хочет изобрести какое-то техническое приспособление, чтобы люди могли общаться без слов, на нейроуровне, и Денису эта идея кажется дикой, основанной на непонимании того, что такое общение, и отсутствии гуманитарного мышления и понимания вещей. Денис не любит разного рода технические утопии, основанные на снятии всех расстояний и преград, видит в них опасность расчеловечивания. Сказал, что, с его точки зрения, все эти организационно-технические гении из Кремниевой долины похожи друг на друга и не понимают элементарных гуманитарных вещей. Его школьный друг работает в Кремниевой долине, великолепный профессионал, но в школе гуманитарные предметы ему совсем не давались. Денис сказал, что есть идеи, которые любят в этих кругах, про то, что надо жить долго, чтобы жить вечно, – потому что в ближайшие десятилетия уже могут быть такие подвижки в науке, что люди станут чуть ли не бессмертными, и нужно до этого дожить. Денису кажется наивным стремление к буквальному, физическому бессмертию вместо бессмертия души. Как он любит говорить: сейчас «душа» отовсюду выметается поганой метлой. Он против всего такого, сказал мне когда-то: «Нельзя отнимать у человека опыт смерти». Потом ещё говорили про людоедов, что в племенах людоедов своя этика: гостя не съедают, а гостеприимно принимают, угощают; а когда идут войной на какие-нибудь другие племена – съедают людей из этих племён, то есть само людоедское поведение этически регулируется. Денис напомнил, что в сказке Шарля Перро о Коте в сапогах говорится, что самые гостеприимные люди – это людоеды. Людоед принял Кота «с таким гостеприимством, на какое способны только людоеды».
А Гоша сегодня рассказал мне про меонтическое у Финка, философа, которым он занимался. О разных феноменах, которые как бы не принадлежат бытию или не вполне принадлежат, которые не от мира сего, и Финк повсюду это меонтическое видел: в любви, в образе. А сейчас Гоша переводит книгу Левинаса, в которой речь идёт о том, что есть нечто большее, чем бытие («иначе, чем быть»), как у Платона Благо – это было что-то высшее, чем бытие. И эта книга – про уклонение от бытия, но не самоубийство. В этом смысле Финк и Левинас не совпадают с Хайдеггером, который говорил о бытии, а они оба говорят о чём-то ещё за пределами бытия, что не всё исчерпывается бытием.
Потом жгли костёр на участке белой ночью, жарили на огне сосиски, и Денис сказал, что ему нравится мысль немецких мистиков о том, что зла не существует. Есть импульс что-то осудить как зло, какая-то псевдоочевидность существования зла, с одной стороны, и убеждение, что зла нет, с другой, и конфликт между ними. И у ранних мистиков был этот мотив: уход от псевдоочевидности существования зла. Выход из того измерения, где ты что-то осуждаешь как зло, к тому измерению, где никакого зла нет.
Когда Денис днём спал у нас в сарае, ему приснился сон: какие-то детские книжки с картинками про зайчиков, белочек. Он смотрел на них и умилялся, и возникло такое щемящее чувство-мысль, раздувшееся во сне до космических масштабов: как же так, такие зайчики, белочки в детских книжках, а мир такое говно. Очень острым было у него такое ощущение во сне. Мы с Денисом когда-то, много лет назад, вместе плакали о говорящих медведях из сказок и мультфильмов, что как же так, ничего этого нету, а должно быть, плакали по этому миру, где звери ходят друг к другу в гости пить чай со смородиновым вареньем, ощущали разрыв с этим миром, свою выброшенность из него. Для меня то, что превыше бытия, – это и есть говорящие медведи, которые ходят друг к другу в гости, белочки, зайчики. Так это и познаю – через слёзы по ним, а не через философские категории.
Приходила К., посидели с ней на участке, поговорили. Пришла она уже после одиннадцати, и сидели мы где-то до часу ночи. Поговорили душевно, о том, как у кого складывается жизнь. К. рассказала, что два дня назад они решили разойтись с мужем, и она этому очень рада. Много рассказывала об американской армии как о важном опыте в её жизни, сказала, что ей это очень много дало, но вышла она оттуда злая, полная ненависти из-за того, что там происходило. Там бездарно растрачивались ресурсы, люди на её глазах становились калеками. Рассказывала ещё, как ездила в Китай и работала там в детском саду. Сейчас К. занимается репетиторством на дому. Ещё рассказывала, что любит бегать марафоны и сразу видит по человеку, был он в армии или нет: если много говорит и мало делает – то не был, а те, кто были в армии, наоборот, – много делают и мало говорят. Расспрашивала меня о том, каково это – быть мамой. Я тоже о разном рассказывала, и мы засиделись на лужайке за разговором. Для меня это было важно, потому что это было наше первое общение с К. после детства. Но в районе часа ночи, когда мы и так уже собирались заканчивать, из домика высунулся Гоша и заорал страшным голосом: «Уже час ночи! Что за безобразие!» Я никак этого не ожидала, думала, они с Егором уже давно спят, было жутко неловко перед К. Подумалось, что теперь она больше не захочет ко мне приходить, что Гоша всё испортил, обломал такое хорошее общение. Но К. сказала, что всё в порядке, что она ещё придёт, что пообщались мы душевно. Посмотрим, что дальше будет, хотелось бы как-то сгладить этот инцидент и продолжить общение. Гоша в этой ситуации мне напомнил моих дедушку и бабушку: они могли так выскочить, заорать на моих гостей, всё обломать. Конечно, я понимаю, что Гоша там без меня вчера извёлся, у него не получалось уложить ребёнка, а сам он встал в шесть утра и жутко хотел спать. Видимо, он засыпал уже, но ребёнок разбудил его, капризничал, и тогда Гоша выскочил и рявкнул на нас.
Мама рассказала мне, что, когда мы с К. были маленькими, она тоже как-то раз рявкнула на К. и К. с тех пор больше не показывалась. Это какая-то карма: я хочу общаться с К., а мои близкие на неё рявкают, и она уходит. Бабушка с дедушкой тоже на неё рявкали, наверное, и баба Беба. А про маму – я даже такого не помнила. Я думала, сейчас, во взрослом возрасте, можно всё исправить, начать общаться заново, но не тут-то было. Гоша рявкнул на неё, и теперь она может больше не показаться. Раз в тридцать лет она показывается, и кто-то из моих близких на неё рявкает, и она снова исчезает. Для меня гость – это святое, как для людоеда. И для меня очень важно, чтобы моим гостям было комфортно в моём обществе, чтобы они знали, что, пока они рядом со мной, их никто не обидит. Получается, что я не смогла обеспечить безопасность этого общения. Мы с К. могли дружить с детства, но этого не произошло, отчасти из-за моих взрослых, и сейчас просто даже удивительно, что Гоша продолжил эту линию поведения, как будто не судьба мне общаться с К. и кто-то всегда будет вмешиваться и всё портить. Все эти годы я чувствовала неловкость перед К., что что-то в наших отношениях в детстве (не без вмешательства моих близких) пошло не так, я хотела избавиться от этой неловкости, мне было очень важно хорошо, душевно пообщаться, но всё опять пошло не так, и неловкости стало только больше. Как будто это какой-то замкнутый круг судьбы.
Съездили на 69 км, там в здании детского сада происходило голосование. Гоша и мама проголосовали, мы с Егором ждали снаружи (я не могла голосовать, потому что не могла прикрепиться к участку из-за того, что не зарегистрирована на Госуслугах, для этого пришлось бы ехать специально в город, стоять очередь на почте), и тут начался дождь, и мы долго прятались от него под крышей в большой беседке на территории детского сада. Егор захотел какать, мама придерживала его в кустах под дождём и вся промокла. Гоша был доволен, что мы оставили кучу говна рядом с избирательным участком. Я никогда прежде не была в этой части 69 км, не знала, что там есть каменные жилые дома в несколько этажей, детский сад, детские площадки, утопающие в зелени. Должно быть, очень приятно жить в такой пятиэтажке, этаже на пятом, с видом на лес. Жить на даче и при этом в городском доме. Вернулись домой все замёрзшие, выпили коньяка.
Позвонила Гошина мама и сказала, что ходят слухи про ядерную катастрофу под Сестрорецком, якобы там взорвался какой-то экспериментальный реактор (откуда он там?), и теперь нужно есть жирную рыбу и принимать Омега-3, чтобы выводить радиацию. Но в интернете об этом почти ничего нет, только на нескольких помоечных сайтах об этом говорится одним и тем же текстом. Выглядит неубедительно, но сама наша готовность к тому, что в любой момент может произойти ядерная катастрофа и власти будут это скрывать, о многом говорит. О боязни атомной промышленности, страхе повторения Чернобыля, недоверии лицемерным властям, постоянном присутствии невидимой смерти рядом с нами, будь то радиация или коронавирус. И такое понимание: в случае чего никому нет дела до наших жизней.
22. Несотворённый сад. Цветы меона. Молекулярный эдем
На соседской половине участка видела расцветшие синие ирисы. Раньше у нас они тоже были. Невероятно красивые цветы, в детстве я любила подолгу их созерцать, вглядываться в них. А потом прочла сказку Германа Гессе «Ирис» про мальчика Ансельма, который подолгу смотрел на ирисы в материнском саду и видел внутри них таинственную дорогу к сердцу цветка, в бездонную глубь. Гессе писал: «Всякое явление на земле есть символ, и всякий символ есть открытые врата, через которые душа, если она к этому готова, может проникнуть в недра мира, где ты и я, день и ночь становятся едины». Ирис был такими вратами для Ансельма. Потом Ансельм повзрослел и перестал видеть материнский сад так, как видел его в детстве, грёзы и сказочные существа уже не сновали в глубь и из глуби чашечки ириса по тропинке среди золотого частокола, цветы стали для него немы, сад из огромного, бесконечного стал для него маленьким. Потом в жизни Ансельма появилась женщина по имени Ирис и напомнила ему о чём-то очень глубоком и утраченном. Эта женщина дала Ансельму задачу вспомнить, о чём ему напоминает её имя. Для Ансельма это был долгий путь, изменивший всю его жизнь, но в итоге он вспомнил, о чём всегда напоминал ему ирис, он снова увидел дорогу в сердце цветка, и он знал, что там обреталось то, что он искал. Потом он вошёл в ворота духов, и там была та самая тропа в недра, словно в чашечку огромного цветка. Он вошёл внутрь ириса, «и вновь пришёл к нему тот сон, который снился в детские годы, – что он идёт в чашечку цветка и вслед за ним идёт и летит весь мир картинок, чтобы кануть в тайная тайных, которая лежит за всеми картинками. Тихо-тихо запел Ансельм, и его тропа тихо спускалась вниз, на родину».
Как же я люблю эту притчу, как много в ней есть про меня, про сад детства, про возвращённую родину. Каждое слово в этой притче – правда. Именно в этот сад детства дозволено мне было как-то раз вернуться, когда я приняла волшебное вещество. Именно на эту родину сердца лежит мой путь. Именно этому служит поэзия. Я помню этот сад детства и то, что открывалось мне тогда через цветочный мир. Это был несотворённый сад, где-то внутри забытого сна в детском поту, когда маленькие пономари в траве звонили в колокольчики, полевые гвоздики были красны, словно гвозди в запястьях, ромашки все беззастенчиво лгали: «любит – не любит – поцелует – плюнет», у каждого цветка было собственное имя и титул, я кланялась им, горы были на небе, и я падала в озёра льна, и у каждого цветка было чёрное окаймленье, ибо их подчёркивал меон.
Есть две более или менее выраженные, часто неотрефлексированные органические тенденции отношения ко всему на свете.
Одни люди считают, что любовь – это ослепление, а другие – что это прозрение.
Одни люди считают, что искусство создаёт иллюзию, а другие – что оно ставит нас лицом к реальности, которую мы без него не видим (не путать с вульгарным реализмом).
Одни люди считают, что психоделический опыт субъективен и представляет фантомы, созданные нашим разумом, а другие – что он помогает нам понять устройство реальности и работу сознания.
Номиналисты и реалисты.
Даже сходя с ума, я не то что верила – знала, что получаю тем самым некое знание об устройстве разума.
Приняв волшебное вещество во второй раз, я рассматривала книгу китайских гравюр и видела, как в жёлтом небе падает чёрный дракон,
В детстве со мной происходила одна удивительная, таинственная вещь. Я называла её Самое Главное. Оно случалось само по себе, и я не знаю, с чем это сравнить. Пожалуй, с тем, что лежит в самой сердцевине поэзии, – неким моментальным касанием не от мира сего. Оно не длилось, оно просто касалось и исчезало, потому что удержать это было совершенно невозможно, разве что доли секунды. В этом касании было сразу всё, и то, что это происходило, было важнее всего.
Я никогда не знала, что это было, как об этом говорить. И сейчас, впервые со времён детства перечитав сказку Гессе, я узнаю в ней удивительно точное и богатое описание этого опыта:
«…вспоминание о чём-то прекрасном и драгоценном, некогда принадлежавшем мне, а потом утраченном. И с музыкой то же самое, а иногда со стихами: вдруг на мгновение что-то проблеснёт, как будто ты внезапно увидел перед собой в глубине долины утраченную родину, и тотчас же исчезает прочь и забывается. Милый Ансельм, по-моему, это и есть цель и смысл нашего пребывания на земле: мыслить, и искать, и вслушиваться в дальние исчезнувшие звуки, так как за ними лежит наша истинная родина».
«…Ощутил у себя в груди какое-то почти болезненное движение, как будто скрытый там компас неуклонно направлял его к далёкой цели. Но цель была совсем не та, которую он хотел бы поставить перед собой в жизни, и от этого ему было больно…»
«Он обязан был вспомнить о чем-то давно забытом, обязан был найти единственную золотую нить в паутине канувших в прошлое лет, схватить руками и принести возлюбленной нечто сравнимое только с птичьим зовом, подхваченным ветром, радостью или грустью, налетающими, когда слушаешь музыку, нечто более тонкое, неуловимое и бесплотное, чем мысль, более нереальное, чем ночное сновидение, более расплывчатое, чем утренний туман».
«Много раз, когда он, пав духом, всё от себя отбрасывал и в досаде от всего отказывался, до него внезапно долетало как бы веяние из далёких садов, он шептал самому себе имя Ирис, многократно, тихо, словно играя, – как пробуют ваять ноту на натянутой струне. “Ирис, – шептал он, – Ирис!” – и чувствовал, как в глубине души шевелится что-то неуловимо-болезненное: так в старом заброшенном доме иногда без повода открывается дверь или скрипит ставень».
«Его внезапно овевало чем-то, как ветром в сентябрьское утро или туманом в апрельский день, он обонял некий запах, чувствовал некий вкус, испытывал смутные и хрупкие ощущения – кожей, глазами, сердцем, – и постепенно ему становилось ясно: давным-давно был день, синий и тёплый, либо холодный и серый, либо ещё какой-нибудь – но непременно был, – и сущность этого дня заключена в нём, тёмным воспоминанием осталась в нём навсегда. Тот весенний или зимний день, который он так отчётливо обонял и осязал, Ансельм не мог найти в действительном своём прошлом, к тому же не было никаких имён и чисел, может быть, это было в студенческие времена, а может быть, ещё в колыбели, но запах был с ним, и он чувствовал, что в нём живо нечто, о чём он не знал и чего не мог назвать и определить. Иногда ему казалось, будто эти воспоминания простираются за пределы этой жизни вспять, в предсуществование, хотя он и посмеивался над такими вещами».
«У него было такое чувство, словно он ждёт и прислушивается у полуоткрытой двери, за которой слышится дыхание отрадных тайн, но, едва только он начинал думать, что вот сейчас всё дастся ему и сбудется, дверь затворялась и ветер мира обдавал холодом его одиночество».
Для меня это потрясающие фрагменты, описывающие то неназываемое, что происходило со мной с детства. Это странное чувство, которое было важнее всего в мире, и я понимала это уже тогда. И выбрала идти за этим чувством, вслушиваться в него, посвятить ему свою жизнь, выбрала ещё тогда, в детстве. Это чувство, которое и сделало меня поэтом. Наверное, это и есть что-то, что превыше бытия, мимолётное касание не от мира сего, проблеск утраченной родины, болезненное движение в груди, птичий зов, скрип ставня в старом заброшенном доме, день, которого не было в прошлом.
23. Neither ever, nor never
Денис сказал: «Как же так, такие зайчики, белочки, а мир такое говно». А когда проснулся, это стало казаться странной, гипертрофированной, нелепой в своей сентиментальности мыслью. Но нельзя думать, что говорящие медведи из сказок и мультиков нереальны, а действительность реальна. Может, действительность – это ложь, картинки. Надо идти за говорящими медведями, созерцать детские книжки, вспоминать то, что будят в душе эти образы. Идти туда, куда ведут говорящие медведи, в чашечку ириса, они проведут. Подолгу смотреть на картинки в детских книжках. Они указывают на что-то более важное, более истинное, чем наша действительность. Надо вспоминать, вспоминать всё, что ты про них помнишь, про мир говорящих медведей, собирать воспоминания по крупицам, идти туда глубже и глубже. Медведи ведут в чашечку ириса, на Родину. Если вспоминать их, вспоминать то, что они будят в душе, – понемножку будет открываться меон, его жизнь. Надо идти за говорящими медведями, в скрытую жизнь меона.
Один наш близкий друг, не буду уточнять кто, был членом избирательной комиссии на голосовании. Вот что он рассказывает: были масштабные фальсификации, но он ничего не смог поделать. Было ничего не доказать, а если бы он стал выступать, его с ментами и со скандалом выдворили бы, а судиться потом из-за всей этой ситуации он не был готов. Вся комиссия, кроме него, состояла из единодушных людей, которые постоянно говорили, что те, кто голосует против, – враги народа, предатели родины, у них капиталы за границей, и относились к ним как к нелюдям. Нашему другу тоже пытались промывать мозги. Были уже готовые коробки, в которых было больше тысячи бюллетеней, все «за», якобы с надомного голосования, но явная фальсификация. Наш друг также видел, как бюллетени из пачки «против» перекладывали в пачку «за». Всё, что он смог сделать, – это проследить, чтобы в тот день, когда он работал, те бюллетени, которые он сам выдавал, 192 голоса против, были учтены, он их спас. А выступить в одиночку против комиссии он не решился, а те, кто был в такой же ситуации, один против комиссии, и решился выступить, – получили неприятности. Одного такого прямо с участка забрали в армию, другого посадили в обезьянник, у третьего вдруг заподозрили ковид и отправили в обсерватор, четвёртого вообще похитили на время какие-то гопники.
В группе нашего посёлка ВКонтакте одна девушка написала: «Я голосовала сегодня на участке около 69 км, “против”, в итоговом протоколе стоит, что “за” проголосовало 296 и “против” 2 человека. Напишите, пожалуйста, кто был тем вторым». В ответ на неё полились помои, под её записью развилось бурное обсуждение, и ещё человек тридцать написали, что тоже голосовали против. Их голоса украдены, в итоговом протоколе только двое. Значит, голоса мамы и Гоши, голосовавших на этом участке, тоже украдены.
Петя Разумов прислал мне своё эссе о вирусе. Там он развивает мысль Дениса, что вирус – это эпифания. Он пишет, что Бог восстал из своего запредельного сна и явился вновь, он не жесток и не милосерден, он просто явился. В этом эссе есть критика внедрения человека в природу, попыток подчинения Стихии технологиями, технокапитализма, комфорта. Противопоставляются этому боль, экзистенция, опыт, созидание смыслов. В этом эссе он даже радуется поражению человеческой гордыни вирусом, понимает его как вхождение Бога на ослике в город. Верит, что это приведёт к новым формам солидарности. Говорит, что мир на шарнирах экономических императивов подходит к концу. Пишет: «Смерть – это страх, боль, мечта. Смерть не только обессмысливает, но и наделяет».
Может быть, это спасительно – когда ты способен наделить страдание смыслом. Но у меня со страданием так не получается, я не могу ответить на него смыслом. Как писал Дима Строцев: «Не могу вернуть твой смысл, могу передать трепет». Для меня страдание – это часто что-то бессмысленное и непосильное, смыслы о него рушатся, боль перехлёстывает через все края, и нет места и сил, чтобы его осмыслять, оборачивать на благо. Может быть, катастрофа, чума – это тоже Бог, но у меня религиозное чувство скорее вызывает не разбушевавшаяся чума, а итальянский священник, который отдал свой аппарат ИВЛ молодому пациенту и сам умер. Это врачи, пожертвовавшие своими жизнями, спасая больных. Это повседневная работа любви в условиях катастрофы, но возносить благодарность катастрофе за то, что эта работа любви стала возможна, я бы не стала.
Я написала это Пете, и он ответил, что для него это столкновение с ужасом жизни как она есть внутри себя. Написал: «Мой Бог злой… В принципе, я классический извращенец типа Бодлера, который смотрит на мир из ямы. Это и есть мой голос и моя судьба. Она должна звучать так же сильно, даже неистово, как милосердие в классическом христианском понимании».
Отождествлять ли Бога с любовью и какова эта любовь? Иногда мне кажется, что в Нём нет ничего от мира сего, даже любви, а иногда – что Он вечная несотворённая любовь. Но во всём, что чувствуют и делают люди, есть маета: и в любви, и в дружбе, и в молитве, и в труде. Иногда кажется, что ничего этого не нужно, даже любви. Даже любовь не нужна.
Кто-то может сказать, что Бог – это камень на дороге. Лист, на который падает солнце. Его можно узнать, взглянув в подходящий момент на кустарник или на старое крыльцо. Или на кусок битого кирпича или ржавую бочку.
Приезжала Надька с мужем и сыном. Пообедали, выпили вина, съездили на озеро, наши дети вместе поиграли. Надька рассказывала, что какое-то время назад видела С. (он её не видел), и у него очень нехороший, недобрый взгляд, похоже, с годами он стал хуже, взгляд злобный и стрёмный, пугающий. Как будто всё, что было в нём хорошего и вообще человеческого, окончательно покинуло его, и лучше с ним не общаться и даже не подходить к нему. Я тоже отметила этот его взгляд в последние разы, когда видела его, и он производил стрёмное, жутковатое впечатление, как будто передо мной злая сила, а только по облику человек. Наверное, он глубоко погружён во тьму, в чёрную магию, в материю зла и сам окончательно превратился в некую чёрную злобную сущность. А я ведь его любила.
Впрочем, С. был стрёмный и жуткий ещё тогда, когда мы были вместе, может, разве что не в такой степени. Может, потому меня и тянуло к нему, что он был стрёмный и жуткий. Я спрашивала его: «Ты умрёшь когда-нибудь?» Он отвечал: «Нет, у меня есть специальные люди, я их для себя выращиваю, я смогу жить в них, забрать их тела». – «А как же они живут, зная, что ты можешь забрать их тела?» – «Они не знают, что я их специально выращиваю, просто живут, думают, что они такие же, как остальные». Это поразило меня тогда какой-то запредельной жутью. Как люди-тульпы в последнем «Твин Пиксе» – искусственно созданные существа, которые кажутся обычными людьми, до поры до времени живут обычной жизнью, вступают в брак, заводят детей, ходят на работу и сами не знают свою природу (такие тульпы были у Дейла Купера и у Даяны). Тульпа Дейла Купера потом вернулась в семью к жене и сыну. Как это жутко: ты любишь, живёшь, рожаешь детей, считаешь себя человеком, а ты просто кукла колдуна, ненастоящий человек, тебя на самом деле и нет, и вся твоя жизнь – иллюзия.
Приезжал Дима с сыном Славой, Джоном Наринсом и его подругой Аней. Допили остатки вина, поели сыра и пошли гулять на озёра. Джону очень понравилось Блюдце, понравилось, что оно зарастает. К счастью, мы не попали под дождь – с начала июля зарядили дожди почти каждый день. Жасмин уже осыпался, вся тропа к туалету в белых лепестках. Люпины уже стоят со стручками. Цветут ромашки, видела грибы на участке. На днях ходили в бар «Мотор» на Большом Борковском, воспетом в моей прозе, и ели там бургеры.
«Neither ever, nor never» – поётся в песне, сопровождающей заставку сериала «Dark». Ни когда-нибудь, ни никогда. Когда это? Ни где-нибудь, ни нигде. Где это? В сериале говорится о стёртых ошибочных мирах, они возникли как ошибка, которая в итоге была исправлена, и миры исчезли. Они не просто перестали существовать – они стали тем, чего никогда и не существовало, потому что была исправлена ошибка во времени, в прошлом, которая запустила их возникновение. И миры исчезли со всеми живыми существами и их опытом, этот опыт стал тем, чего никогда и не было. Никогда не было детства главных героев, их родителей, их любви. Всё это было просто временной, квантовой ошибкой. Бывшее стало небывшим. Тем, чего не было.
Были ли эти исчезнувшие миры? Каков их статус? Они были не когда-нибудь и не никогда. Это способ существования бывшего, ставшего не бывшим. У них странный статус, neither ever, nor never, их нет и не было, но они были. Они не были и были одновременно, и от них могут долетать странные фидбэки, информационные следы, дежавю, что-то неуловимое во снах. Человек прожил детство и юность в мире, но весь этот опыт оказывается небывшим, просто ошибочным сном Вселенной, которого не должно было быть и который навеки исчез. Но ведь опыт-то был. Был и не был, раз всё стало небывшим. Ошибочные миры исчезли, как раковые опухоли Вселенной, со всеми их обитателями. Мы привыкли думать, что что-то либо есть, либо нет. В крайнем случае – и есть, и нет одновременно. А если одновременно – не есть и не нет? Не бытие и не небытие.
Можно построить воображаемую лестницу: познание бытия, познание небытия и познание того, что не бытие и не небытие. За пределами этого различия. То, что имеет такой статус, – про него не скажешь «есть», «нет». То, что за пределами бытия, но даже не меон, а что-то и за пределами меона, вообще что-то другое по отношению ко всем этим «быть», «не быть». Странные дежавю, отблески в снах. Память Вселенной об альтернативных мирах, которых никогда не было. Сновидения времени и материи, забытые сны Бесконечности.
Весь наш опыт и есть такой сон, который будет стёрт. Когда о нас забудут, для Вселенной мы станем небывшими, теми, кого никогда не было. Пока ты есть – ты был и будешь всегда. Когда тебя не станет – для Вселенной будет так, что тебя никогда и не было. У Ю.О. на могиле написано: «Я тоже была». Нам это важно перед лицом смерти, что мы тоже были. Мы помним друг друга, сколько хватает памяти. Когда наша память кончается, Вселенная забывает свои сны, мы становимся тем, чего не было никогда, отблеском чужого сна, скрипом двери, странным дежавю. Для Вселенной нет различия на наше «быть» и «не быть». Такое скопление атомов было, но Вселенная не может его запомнить среди бесконечности создающихся и разрушающихся скоплений атомов, и это скопление атомов имело сны, мечты, детство, опыт.
Может быть, то, как мы живём, – это не бытие и не небытие, мы ни есть, ни нет, а то, что придумываем себе про бытие и небытие, – не схватывает более сложной реальности. Нельзя сказать, что мы есть; нельзя сказать, что нас нет. Может быть, это для нас, людей, в мире отдельных объектов среднего размера есть возможность мыслить бытие и небытие, а на «квантовом» уровне Вселенной ничего такого нет, только neither ever, nor never.
24. Быть с богом и мёртвыми
Уже несколько дней мы живём на новой даче Гошиной мамы. Здесь хорошо: небольшой коттеджный посёлок, аккуратные улочки, лес. Нас поселили в комнате на втором этаже с большой кроватью, балконом и нежно-зелёными стенами. На одной из стен в коттедже висит картина, которую я нарисовала много лет назад: натюрморт сангиной и сепией. Вчера ходили в лес, было много комаров, Агата нашла гриб. Сегодня приезжал молочный ларёк: купили творог и йогурты. Егор очень хорошо играл вчера с трёхлетним мальчиком Лёшей, живущим по соседству. Лёша – бритый наголо очень жизнерадостный мальчик. Его папа – шутник, он подначивает сына: Лёха, залезь туда, спрыгни оттуда (с крыши), засунь пальцы туда. Мама запрещает ему так шутить, потому что Лёша пока может не понять шутку и сделать, как говорит папа, но папа всё равно такие шутки любит, видимо, хочет таким образом развить в сыне чувство юмора.
После того как я отменила седативный антидепрессант, я не сплю ночами. От постоянного недосыпа меня уже шатает, голова как стиснута обручами. Во всех областях жизни происходит наползание мрака. Закручивание гаек. Какие-то аресты. Хочется жить беззаботно, как жаворонок, а происходит всё большее скатывание в отчаяние.
Впервые за много дней достигла глубокого уровня сна и достигла в нём места блаженства. Я была в каком-то уже знакомом месте, где однажды уже была, когда Егор был совсем маленьким. Это место было связано именно с каким-то глубинным материнским блаженством. Там был грудной, новорождённый Егор в коляске, много ярких цветов, находилось это в городе, рядом с бывшей площадкой Рамзеса у нас во дворах. Это было место счастья и покоя, место радости ребёнку, какое-то специальное место для тех, кто недавно стал матерью. Я помню этот сон, это место, где я прежде уже была, это нестерпимое блаженство. Я попала туда снова, на огромную глубину, к этим летним цветам, в этот сектор сна, снова радовалась новорождённому Егору, мы с ним как будто купались друг в друге. Это было место соприкосновения наших душ, место нашего единства, нашей встречи там, на глубине, внутри его сердца и моего сердца.
Поделиться книгой: