Лето

В понедельник Денис собирается на десять дней в Хибины, я бы тоже хотела. В самих Хибинах я не была, но была рядом – в Ловозерских тундрах. Это был мой первый поход, летом после третьего курса. Края, в которых солнце летом вообще не заходит. Царство, в котором полгода властвует светлый король, а полгода – тёмная королева. Места, полные легенд о саамах и Гиперборее. Это особая земля на картах сказителей и шаманов. В горы мы входили через рудник. Из гор вывозил руду маленький поезд по словно игрушечным рельсам. Мы ездили в Ловозерье с двумя университетскими подругами, Таней и Наташей, и Таниным папой, который показывал нам путь. Таня была родом оттуда, из маленького городка Полярные Зори. Мы шли через горный перевал по чёрным каменным осыпям, под камнями шумели ручьи. После ливня над миром встала двойная радуга. На горах не было ни одного дерева, сплошной белый ягель. Внизу – комариное царство, река, заваленная камнями, и речки в лесу, через них переправа – неровные камни и длинные ветви деревьев, чтоб удержаться. Мы вышли к священному Сейдозеру внизу в окружении гор, видели на приозёрной скале отпечаток великана Куйвы из саамской легенды. Много где ещё лежал твёрдый нерастаявший снег. То тут, то там – как будто прорехи в теле гор, и в них видно блестящее небо, но это снег. Таня и Наташа скатывались с нерастаявшего снега, как с горки. Камни, снег, ягель и маленькие цветы. Жёлтый цветок купальницы в руках у Наташи. На машине от Полярных Зорь до рудника ехали около трёх часов. От рудника через перевал до Сейдозера шли часов шесть. Само Сейдозеро не очень большое. Людей там было мало. Видели две палатки в районе озера, встретили на обратном пути двух человек. К пляжику, на котором мы поставили палатку, приходила купаться семья из трёх человек из какой-то палатки неподалёку. Была середина июля, для ягод и грибов пока не сезон. Придя на место, поняла, что нет пенки и спальника. Это же был мой первый поход, я ещё не знала, что надо брать с собой. Было холодно, одеяла не взяли. Наташа не хотела делиться спальником, потом всё-таки поделилась. С Наташей и Таней, взявшись за руки, ходили по камням вокруг костра – магический ритуал.

Вернувшись из Ловозерья в Полярные Зори, пошли в поход с местным туристическим клубом «Вектор», состоявшим из работников КАЭС. Ночью приехали на берег Белого моря. Было замечательно красиво. Матовый, приглушённый, нежно-изумрудный зелёный, словно в дымке, подёрнутый пеленой, и синие, фиолетовые, нежно-сиреневые цветы, колокольчики и другие, чьих названий я не знаю. Песок был тоже с матовым розовым оттенком, море и небо – голубо-бело-сиреневатые. Какой прекрасной и прозрачной была эта северная гамма цветов! Был очень сильный отлив. Мы видели, как мёртвые маленькие рыбки и крохотные раковины обнажились под полной Луной. Весь берег сверкал, усыпанный кварцем и аметистами. Потом ездили в Варзугу на одноимённую реку. Заходили в церковь Св. Афанасия. Варзуга знаменита своим Успенским комплексом: церкви XVII века, как считается, срубленные мастерами-умельцами без единого гвоздя. Поднимались на колокольню, и мальчонка-звонарь продемонстрировал нам своё искусство. После Варзуги пошли в поход в поморское село Кузомень у Белого моря. Дорога была долгой, через лес, а потом белые дюны – голое песчаное пространство, кое-где на песке росли корзиночками фиолетовые цветы. Женщины во время войны, говорят, повырубили все ели, потому что ходить далеко за дровами они не могли. В день отъезда обратно в Полярные Зори ходили на мыс Корабль, где рядом с ровной полосой берега в море вдаётся скала, по форме похожая на корабль. Там – аметистовое месторождение, берег сверкает фиолетовым и сиреневым. Мы с подругами подбирали аметисты, которые в изобилии валялись под ногами. Нимфа Аметис спасалась от влюблённого Диониса, и Артемида её обратила в камень. Дионис брызнул на камень вином, чтоб оживить Аметис. Вином Диониса, застывшим в кварце, мерцает аметист – возлюбленный камень Полярного сада. Север мерцает драгоценными камнями, незаходящим солнцем, фиолетовыми цветами. Следы нимфы Аметис у корабельного мыса Дионис поливал вином.

Места, где рассказывали когда-то поморские сказки, пели поморские песни. Промышляли треску и сёмгу, ловили нерпу, добывали ламинарию и анфельцию, собирали гагачий пух. Жили там, должно быть, когда-то старик со старухой… Работал старик мурманщиком на промыслах, на веснованье ходил покрутчиком на шняках через Горло Белого моря на становища Рыбачьего и Финмаркена, ходил в молодости и на Грумант. Старуха варила пищу, очищала снасти от тины и собирала морошку. Выйдешь из дому – дует ветер с моря, а за селом еловый лес…

Побережье Белого моря – это, должно быть, сказочное Лукоморье, где у моря растёт дуб зелёный, златая цепь на дубе том, леший, русалка, избушка на курьих ножках. Там лес и дол видений полны, там о заре прихлынут волны… Черномор и витязи, колдун и царевна, Баба-яга и царь Кощей над златом чахнет. Чёрные люди с Китайского озера придут и принесут драгоценные камни. Люди с Лукоморья принесут свои товары в положенное место и умрут. Соседние народы их унесут и принесут свои. Умершие народы оживут и заберут товары. Об этом поведал веронец на польской службе, комендант Витебска. Ибо ежегодно 27 ноября народы Лукоморья умирают, а весной, 24 апреля, оживают снова.

С Денисом мы тоже неоднократно ходили в горы вместе, в его краях, в Сибири. Были в Ергаках (один раз я была там с Денисом, а один раз мы поругались, я как раз впадала в психоз и поехала в горы одна), а потом, когда мы уже расставались, мы сходили вместе на Араданский хребет. И Ергаки, и Араданский хребет – это Саяны. Ещё мы с Денисом ездили на Байкал, а с Димой Григорьевым ходили в горы на Алтай, ездили по Карелии. Я каждое лето стремилась забраться подальше, в дикие природные места, желательно в горы. Самые интересные для меня направления – Сибирь (Алтай, Саяны) и Север (Карелия, Кольский полуостров). Я очень люблю дикую природу, люблю уйти в поход на много дней, увидеть нетронутую красоту, и желательно, чтобы на пути попадалось поменьше людей. Вот подрастёт Егор, и обязательно надо будет снова сходить в горы, меня туда тянет, чувствую, как горы зовут меня.

В горах всегда полно странных людей, мистиков, сумасшедших. Денис встретил в горах человека, который рассказывал, что он питается солнечным светом. Когда я ходила в Ергаки одна, мне встретился мужчина, путешествовавший с юной девочкой, школьницей, которая была его «женой», и он стал рассказывать мне, что он узнал меня, что я была его женой в прошлой жизни, рассказывал какие-то истории из наших отношений в прошлой жизни, как он мчался ко мне на поезде, как мы бросились в объятия друг друга, а по ночам приходил ко мне в палатку и обнимал меня. В Алтайских горах на Ярлу, где цветные – фиолетовые, голубые, оранжевые – скалы, река в камнях и чудесная долина эдельвейсов, мы с Димой видели рукотворный «город» и огромный священный камень секты риклов. Странные люди попадались всюду: на Алтае, в Саянах. Рыжеволосый парень с винтовкой, который долго боялся гор после Чечни, странный парень, смуглый, похожий на цыгана или разбойника, появившийся неизвестно откуда, без вещей и еды, ничего о себе не рассказывающий и отвечающий на вопросы так противоречиво, что все заподозрили, что он лжёт. Браконьеры, выкапывающие золотой корень. Алтайцы, занимающиеся горловым пением. В какой-то момент нашими попутчиками на дороге, которую постоянно переползали гадюки, оказались священник, который шёл к часовне под Белуху, и мент – лауреат горлового пения. Рассказы о чёрных шаманах, сгоревших на проклятой горе, о деревенских женщинах – агрономе и ветеринаре, Кларе и Тамаре, – которые шаманят по ночам. Рассказ о молодом шамане, который умер, вернувшись из тюрьмы, и о сильном шамане в деревне Белый Ануй. В те времена я интересовалась шаманами, расспрашивала о них, собиралась к ним ехать.

Вечером сходили с Денисом, Гошей, Егором и мамой на Блюдце, опять пускали ракеты, к вящей радости Егора. Потом развели костёр на участке, жарили колбаски на гриле. Белой ночью мы с Денисом сидели у огня, выпили на двоих довольно большую бутылку виски и совсем не опьянели, а Гоша рано пошёл спать. Наступил час, когда замолкли птицы, мир утонул в светлом сумраке, только наш костёр горел. Мы неспешно разговаривали о разном: о Фрейде и Юнге, о Босхе и Брейгеле. Денис рассказал про «Гентский алтарь» ван Эйка, что там все фигуры, смотрящие на Агнца, смотрят напряжённо, наклонив головы, как будто одновременно нападая и защищаясь, то есть очень конфликтные отношения с Богом, как это на самом деле и бывает, а никакие не мир и благодушие. Говорили о том, чего требует искусство, и о потребительском отношении к нему. О внимательном созерцании картин, медитации на них. О снах как тексте, в котором ты расшифровываешь послания бессознательного, и снах как пространстве нетекстового, прямого взаимодействия с бессознательным. Хорошо было разговаривать и выпивать у костра белой ночью, когда даже птицы спали. Виски пился как-то совершенно незаметно, пока бутылка не опустела, а до этого днём пили ещё пиво, но состояние было трезвое, созерцательное, умиротворённое и спокойное. Сказала Денису, что тоже хочу в горы, давно не была, он сказал, что сходим, когда Егор чуть подрастёт.

Утром сходили с Денисом и Егором (кстати, Денис – крёстный отец Егора) на Малое Борковское, строили плотину в песке, потом углубились в лес по дороге в сторону Ветреного, дошли до ручья и там запустили ракету над болотом.

С Гошей и Денисом съездили в Сосново. Посещение Сосново – всегда приключение, радость. На автобусе от вокзала доехали до центра посёлка. Там площадь, магазины, дом творчества, аптека, парикмахерская. Зашли в магазин игрушек, купили Егору удочку и сачок. В детстве мне всегда что-то покупали, когда возили меня в Сосново. Это было событием, я всегда ждала этого. Помню золотистую щётку для волос с зеркальцем на обороте – она была оттуда. Тогда все вещи были какие-то не такие, как сейчас; они были желанные. Все эти девчачьи наборчики из девяностых: зеркала, щётки для волос, косметички. Мелкие недорогие вещи, приносившие столько радости. От главной площади мы пошли вглубь посёлка, нашли улицу Связи, на которой была дача режиссёра Алексея Германа. Он очень эту дачу любил, писал, что предпочитает жить на даче, чем ездить за границу. И любил местных пьющих мужиков – «полуземлекопов», это был для него «народ». Он писал: «Мне ездить не нравилось. Мне было спокойно у нас на даче, в Сосново! У нас там доски лежали на улице, а на досках сидели местные мужики: полуалкаши, полуплотники, полуземлекопы. Хорошие ребята. Вот с ними мне было легко». У одного из таких пьяных «полуземлекопов» мы спросили, как найти дачу Германа. Мужик этот отрешённо сидел на пне в каком-то зелёном тупичке рядом с улицей Связи. Он уже не мог говорить, и даже мычать тоже не мог, и просто сделал жест рукой, молча нарисовал нам рукой, что нужно идти прямо, а потом налево. Потом местные ещё подсказали. Дача Германа оказалась красно-коричневым домом с довольно большим, как нам показалось, участком за глухим деревянным забором. В окнах были закрыты ставни. На участке выросла довольно высокая трава. У входа на участок растут сирень и рябина. Нашли щель в заборе, увидели, что крыльцо недавно побелили. Женщина, живущая на этой улице, сказала нам, что дом Германа купил какой-то актёр, кажется, из сериала «Тайны следствия».

Потом спустились по дороге от дома к зарослям, нашли реку и какую-то ржавую трубу, протянутую там. И у меня, и у Гоши, и у Дениса Алексей Герман – любимый отечественный режиссёр. Приятно смотреть на места, которые он любил, дорогу, по которой он ходил. У него важная тема была – единение интеллигента со своим народом. Он осуществлял это в Сосново. Даже и в последнем фильме «Трудно быть богом» это было. Бог решает быть с народом, вовлекается не столько даже в политику, сколько в страсть, разлитую в хаосе этой народной жизни. Эта чувственность напоминает коммунистическую чувственность и телесность Платонова. Вообще вспоминается много чего: очевидные Босх и Брейгель (образы), Эйзенштейн (телесность), Тарковский (символизм), Сокуров («Фауст»), Бахтин (эстетика карнавала и телесного низа), «Осень Средневековья» Хёйзинги. Кажется, это слияние с коллективным телом, страдающим и отвратительным, погружение в чувственный хаос, утрата того самого света, который позволяет на всё это смотреть, – это смерть: Творца и обречённого мира. Она состоит из беззубых ртов, задниц и помоев, гротеска, жестокости и пошлости. Тщетность попыток создания цивилизации, что знаменует крах демиурга (дона Руматы, зрителя, режиссёра). Более того – вообще неспособность чувствующих и страдающих существ создать и устроить структурированный благой мир, лежащая в самой их природе. Это фильм очень современный – не потому, что может выступать в роли метафоры политического сегодня, а потому, что апокалиптически завершает время и эпоху или приводит их к самим себе, разбираясь с советским наследием и коммунистической чувственностью. И одновременно этот фильм завершает творческую биографию Германа.

У меня на 67 км, рядом с Сосново, тоже всегда было единение с народом, в юности тусовалась на рынке с местными алкашами, всех знала: Букаху, Учкудука, Рикшу, Дедушку Ау, Ивана Севастопольского… Меня всегда тянуло поближе к народу, и сельскую жизнь я предпочитаю городской. А в «Хрусталёв, машину!» жизнь у Германа оказывается сновидением, так тоже бывает. Возможно, именно наши места имеет в виду персонаж «Хрусталёв, машину!», говоря «на 67-м сдержу» (стакан на макушке).

На участке в кустах видели ёжика. Он не боялся, был дружелюбен, Денис ему пел песенки, как ребёнку. Там, на горке, слева от тропы к маминому домику, – ежиное место. Каждый год там видим ежей, иногда по нескольку сразу. Вообще на участке повсюду дикая жизнь. Мама на днях видела мышь в нашей помойке, выкопанной в земле. На прогулке тоже видели сегодня двух ежей.

Когда Денис был у нас, мы обнаружили в нашем переулке, на тропинке, ведущей к участку, какую-то мерзкую непонятную вещь, похожую на кусок плоти. Присмотревшись, мы поняли, что это кусок свиной кожи, на нём даже было тавро. Непонятно, как он попал туда: машины по этой тропе не могут проехать, собаки тоже обычно мимо не бегают. Но, скорее всего, это всё-таки была собака, иначе вообще непонятно, откуда он мог взяться. Или лиса, хотя я никогда не видела лис так близко от дома, в самом посёлке, только в лесу за озером. Денис ночью подцепил эту свиную кожу кочергой и сжёг в печке в сарае, где он ночевал.

18. Дуга сердца

Гоша уехал на два дня: помочь своей маме на новой даче, забрать с Ленинского мандолину. Мы с Егором сходили на Блюдце – жаркий день, солнцепёк, люди загорают, купаются. Вместе с каким-то мальчиком строили в песке плотину, потом с двумя девочками-сёстрами строили у кромки озера замок потопов, окружённый рвом с водой, которая постоянно прорывала ограждения и устраивала потоп. Девочка постарше, пятилетняя, сказала, что в замке будут пиры, балы и коронации и что вода – самая сильная вещь на свете. Поверх башни замка надели пластиковый стаканчик для пущей красоты. Вернувшись, на участке видели белку: она была на берёзе, потом перепрыгнула с берёзы на дуб, спустилась по стволу и скрылась в зарослях.

Мама рассказала, что на днях была новость: машина наехала на остановку, насмерть задавила женщину, гулявшую с двумя маленькими детьми, на глазах у детей, дети кричали. Когда я слышу такие истории, у меня отключаются все защиты, отключается спасительная дистанция, я пропускаю это всё через себя. Одно время мама каждый день мне рассказывала про ужасные происшествия с детьми, о которых она читала в Яндексе. Я просила её этого не делать, но она всё равно рассказывала. Я спрашивала её: «Зачем ты это читаешь?» Она отвечала: «Ну я же должна знать». Я не знаю, как можно верить в Бога, который гарантирует благое устройство мира, какой-то порядок, смысл, справедливость. Эта наивная вера покидает любого честного с самим собой человека, если он хоть раз прочитал криминальную хронику. Либо Бога нет, либо Он ко всем этим делам в мире не имеет никакого отношения и совсем не похож на то, как Его обычно представляют. Либо Его нет, либо на самом деле Он что-то совсем другое, какая-то совсем другая реальность, а не то, что обычно о Нём думают.

Страх – наркотик, на котором все сидят. Страх и сахар – вот два главных наркотика и основа нашего развития. Мы платим за свои способности, за свой разум страхом и сахаром. Каждый новый уровень психической сложности требует горючего – сахара, а потом мы платим за новый уровень сложности новым уровнем страха. Это то, без чего мы не можем, – без сахара и без страха. Мерзкий липкий сахар, мерзкий липкий страх. Эти истории про детей, которые мама рассказывала мне каждое утро, – самая страшная боль, самая страшная бездна, в которую может заглянуть человек. Нельзя жить так, будто этого нет, каждый шаг, каждое чувство и мысль не могут не соотноситься с тем, что это реально, что такое происходит, что есть такое горе на земле. И когда мы радуемся, когда любим, когда всё как будто хорошо – наша радость всегда соотнесена с этой болью. Но иногда вдруг приходит, касается какое-то странное, неотмирное, бесконечное и ничьё блаженство, и оно наполняет собой всё, оно повсюду, течёт сквозь меня, сквозь всех, сквозь все наши поступки и ошибки, преступления и страдания, оно не оправдывает их и не осуждает, оно просто течёт и сияет сквозь всех и всё, и боль продолжает болеть, и любовь продолжает любить, и ужасное остаётся ужасным, и прекрасное прекрасным, и то, что было важным, остаётся важным, и проблемы по-прежнему нужно решать, но всё это пронизано неотмирным, бесконечным и ничьим светом, который не даёт ни смысла, ни утешения, кроме того, что это свет родины, единственный свет, в котором мы дома. Никому и не нужны на самом деле ни смысл, ни утешение, ни страдание, ни любовь, ни подвиг, ни слава, ни власть, ни мудрость – нужно только вот это неотмирное, бесконечное, ничьё, что течёт повсюду, наполняет собой всё, жить в этом, ходить в этом, пить это и есть это, засыпать и просыпаться в этом, дышать этим…

Человеческое бытие можно разделить на два основных сектора: Подвластное и Неподвластное. Это разделение касается корней наших страхов, религиозных чувств, науки, эзотерики, повседневного мышления и многих социальных процессов. Над Подвластным человек имеет власть, а над Неподвластным не имеет. Например, во власти человека записаться к врачу, если он болен, но не в его власти, каким окажется его диагноз, выздоровеет он или нет. В области Неподвластного находятся начала и концы, жизнь и смерть, любовь, случайность, совпадение, событие и много чего ещё. Неподвластное, в свою очередь, делится на три основных сектора: Благое, Нейтральное и Чудовищное. Благое Неподвластное – обретение друга, выздоровление от тяжёлой болезни, неожиданная удача и т. д. Нейтральное Неподвластное (в той или иной степени нейтральное) – погода, приехали ли соседи, что сегодня показывают по телевизору и т. д. Чудовищное Неподвластное – смерть, болезнь, несчастный случай. Постепенно всё больше становится область Подвластного и всё меньше – область Неподвластного: многие болезни научились лечить, во многих сферах жизни побеждают рациональность и расчётливость, наука открывает, что многое, казавшееся Неподвластным, теперь подвластно, что граница эта постоянно отодвигается. Природа, деление клеток – всем этим пытаются управлять. Но Неподвластное всё равно прорывается, причём мы постоянно слышим именно про Чудовищное Неподвластное: все эти происшествия в новостях одно другого ужаснее. Неподвластным пытаются управлять не только на уровне науки, но в первую очередь на уровне бытовых установок. Инфантильное всемогущество, бытовая магия. За Неподвластным не признают его неподвластность, считают, что мы – осознанно или неосознанно – им управляем, создаём его. Например, совершаем поступки, которые создают карму, а карма уже приводит к тому, что мы встречаемся с Благим или Чудовищным Неподвластным. Или что мы «притягиваем» Благое или Чудовищное Неподвластное своими мыслями и эмоциями. Или что мы воздействуем на него словами, энергией и т. д. Также Неподвластное становится чем-то метафизическим, персонифицируется, наделяется волей, любовью к одним и нелюбовью к другим. Можно спорить о том, как в мироздании могут сосуществовать Благое и Чудовищное Неподвластное, одна ли воля стоит за ними, или это две разных воли. Таким образом Неподвластное как будто обретает Лицо, становится неким единством, то-гда как никакого единства в Неподвластном нет, это миллионы разных процессов, не связанных между собой, объединённых только тем, что они не поддаются очевидному управлению. Однако люди упорно предполагают возможности неочевидного управления, верят в то, что Неподвластное – на самом деле Подвластное, надо только понять, как оно работает. В действительности очень может быть, что всё наоборот: то, что человек считает Подвластным, на самом деле Неподвластное, у человека нет вообще никакой власти, даже своим телом он не управляет. Современные нейробиологические исследования в своём радикальном изводе порой заставляют предположить, что человек не может даже поднять руку по собственному желанию. Вернее, что, когда человек поднимает руку, – это вовсе не волевой свободный акт. Человек хочет себя расширить на всё Неподвластное, пытаясь превратить его в Подвластное, и очень редко может увидеть всё по-другому: увидеть себя как песчинку в Неподвластном. И пусть Неподвластное будет Благим – вот то, что мы можем желать друг другу.

Позвонила Диме, хотела пригласить заехать к нам (у него дача рядом, в Лосево), а он сказал, что не чувствует запах сирени и других цветов, но чувствует запах помойки и всякие неприятные запахи и так уже несколько дней. Температуры или признаков простуды нет, но поскольку исчезновение запахов может быть симптомом COVID, он пока ограничил общение с людьми. Официально, как я понимаю, меры по самоизоляции уже в большой степени сняты, хотя заболевших очень много, очень много смертей, случаев внебольничной пневмонии, и в официальную статистику мы уже не верим. Кажется, пандемия в самом разгаре, но попадает в статистику лишь небольшая часть новых случаев. Я постоянно слышу про заболевших и даже умерших людей среди знакомых и знакомых знакомых. Больницы переполнены, говорят, что скорую дождаться стало нереально, может приехать на следующий день, врачи болеют, а ограничительные меры уже снимаются.

Денис обещал прислать описание своего маршрута в Хибинах и писать мне из Хибин там, где будет связь. Я всегда беспокоюсь, когда он уходит в горы, радуюсь за него, что он в горах, но и нервничаю немного. Я помню наш первый совместный поход в Саяны. Это был август 2007 года. Мы отправились из Красноярска в Шушенское, там сели на кызыльский автобус и доехали до Ергаков. В дороге Денис где-то потерял свою ковбойскую шляпу. Потом в окнах автобуса показались нервные, изломанные, словно нарисованные сумасшедшим художником-экспрессионистом очертания скал. Горы в этих местах похожи на гигантский силуэт лежащего на спине человека. Есть и лицо, и ниспадающие длинные волосы, и сложенные на груди руки, и ноги. Это спящий Саян, хозяин тайги, который знал язык животных и растений. Но пришла и ему пора уходить в мир теней. Боги не смогли найти в мире другого такого же человека и обратили Саяна в камень для вечной охраны тайги. Так и лежит он на страже вечности, бережёт свои богатства. Мы дошли до Карового озера и там встали на ночь. Был туман и сильный ветер. У меня был неудобный рюкзак и городская обувь, но шла я хорошо. На следующий день ходили в радиалку к Висячему камню. Этот камень располагается на покатой скале, касаясь её лишь малой частью своей поверхности. Висячий камень внешне создаёт впечатление неустойчивости, он словно вот-вот потеряет равновесие и соскользнёт в пропасть. Говорят, однажды камень сорвётся вниз и упадёт в озеро, брызги долетят до Спящего Саяна и разбудят его. Потом мы пошли уже с рюкзаками на перевал Художников. С этого перевала хорошо видна центральная часть Ергаков, как на ладони – пики Птица, Звёздный, Зуб Дракона, Конус, Зеркальный. Мы ходили вместе с человеком по имени Анатолий, с которым познакомились ещё в автобусе. Этот перевал по разным классификациям то ли 1Б, то ли 2А. Поднимаешься легко, но наверху оказываешься над пропастью и карабкаешься по крутой осыпи, приходится лазать над пропастью, над полками, держась за камни, с риском сорваться и разбиться насмерть. Мы шли уже во второй половине дня, и был риск, что нас накроет темнота. В тумане там нельзя было бы сделать и шага. Когда мы спустились с перевала, был тяжелейший участок гигантского курумника, ещё более трудный и опасный, чем сам перевал. Мы дошли до озера Художников, где разбили лагерь.

На следующий день мы ходили в радиалку на озеро Горных духов, мимо Параболы – двух вершин, соединённых перемычкой, которая имеет очень плавные и правильные параболические очертания. Согласно легенде, горные духи заколдовали здесь двух братьев, оставив их охранять сказочные сокровища. Мы попали под дождь, вымокли. На следующий день, 18 августа, пошли по реке Левый Тайгиш к Большому Буйбинскому озеру. Быстрая и бурная таёжная речка бежала, шумела на перекатах, вокруг росли кедры и пихты, попадались на берегу и рябины, жимолость, ольховник. Думали пойти на перевал Восточный, пошли туда, потом из-за отсутствия тропы на карте, плохой погоды и нехватки времени пошли обратно. Думали, что не успеем выйти с гор вовремя, я беспокоилась за бабушку и дедушку. Из-за погоды (дождь и туман) и тропы в буреломе мы шли очень медленно и знали, что потом нам предстоит ещё один перевал. Думали, что можем выйти дня на три позже, чем нас ожидают. 19-го продолжили путь к Большому Буйбинскому по ужасной лесной тропе через бурелом, по колено в грязи, с постоянно насквозь мокрыми ногами. Лил дождь, одежда превратилась в мокрые тряпки. Прояснения не предвиделось, времени катастрофически не хватало, ноги еле шли. Мы замёрзли так, что чуть не околели. Дождь замочил всё содержимое наших рюкзаков, включая спальники и сменную одежду. Мы по колено увязали в болоте перед озером. Около озера встали на стоянку, понимая, что уже никуда не успеваем и проходим меньше, чем мы думали. Нас с Денисом била дрожь, отнимались и побелели пальцы. Мы в муках поставили мокрую палатку, разложили мокрые спальники, включили газ и стали делать еду, которой тоже оставалось мало. Благодаря газу мы согрелись, Анатолий тем временем развёл костёр. Весь вечер мы сушили спальники и одежду. Следующим утром, 20-го, опять пошли в путь. Анатолий сказал, что останется на Безрыбных озёрах рыбачить и не пойдёт с нами дальше через перевал. Людей вокруг в тех местах не было совсем. Мы дошли с Анатолием до Безрыбных, оттуда уже был виден наш перевал (Зелёный), и меня успокоило, что он оказался много ближе, чем я думала. Я боялась, что до него ещё целый день под дождём по бурелому, теряя тропу на курумнике, и что сам перевал может быть почти как Художников. Но дождь перестал, небо стало проясняться, видно было, что перевал близко и, скорее всего, не трудный (1А). Мы простились с Анатолием и пошли вдвоём. Перешли перевал легко, на вершине встретили двух ребят, которые вышли в радиалку с базы на озере Светлом. Спустились до Золотарного озера, потом вместе с ребятами дошли до Светлого. Это огромное озеро, окаймлённое густым кедрово-еловым лесом, лежащее в чаше между покатыми лесистыми горами, над которыми возвышаются два пика – Птица и Звёздный. Там нас накормили на базе и расположили в казённой палатке. Вечером допоздна сидели у костра и слушали песни под гитару, которые пел чудесный мужик – инструктор Аркадий Борисович. На следующий день вышли с базы по тропе до трассы. Мы всё успели вовремя. Погода была хорошая. В то время в Ергаках уже чувствовались признаки надвигающейся таёжной осени. Цвели кровохлёбка и пижма, резала глаза луговая альпийская горечь. Я помню, как шла с палкой по высокой траве и уже не чувствовала спиной рюкзак, всё было подёрнуто первой желтизной, пели птицы, с лиственниц свисал мох-бородач, над рекой стелился туман. Скалы: Сфинкс, Страж, Тугодум, Верблюд – просыпались в рассеянном свете. Я помню, как в день, когда мы спускались с перевала в долину, выпал короткий и пронизанный солнцем дождь, и горы показались мне чудесным горящим садом, пламенеющим предвестием осени, и в этом горящем саду идёт дождь, огонь и дождь встречают друг друга. В этом саду огненными искрами мерцают запонки дождя на лиственницах, молниеносные лучи поджигают бороды свисающего мха, в этом саду стелется речной туман и растёт пьяная черника, и тишина достигает порой невероятного совершенства, и тогда из самого сердца тишины становится слышно далёкое пение. Я шла и играла на окарине, купленной в предыдущем походе в алтайской деревне, и где-то в ветвях звукам окарины отвечали какие-то птицы, быть может пеночки, вьюрки… И я мечтала о том, чтобы остаться там навсегда, стать отшельником, поэтом-шаманом, живущим в горах, играющим по утрам на окарине, разговаривающим с птицами. Мечтала о том, чтобы видеть мир все-гда так, как я видела его в то утро: лёгким, прозрачным словно кристалл, безмятежным, когда между мирами завеса из росы, и только, а Бог невинен, и мы, конечно, свободны.

На участке который день творится что-то странное с воронами. Похоже, воронёнок учится летать, а мать-ворона его контролирует. Воронёнок то сидит рядом с мойкой, то на спиленной яблоне, то бьётся о забор, не в силах перелететь, то пытается забраться на крышу домика, у него не получается, неумело долетает до забора, бьётся о него, перелететь не может, падает на землю. Стоит приблизиться к нему – над головой начинается истошное карканье ворон, кажется, вот-вот мать-ворона глаза выклюет, если подойдёшь к нему ещё на шаг.

Заходили с мамой к тёте Наташе, маминой подруге, она живёт в доме за маленьким озером, а раньше они жили на нашей улице. Дочка тёти Наташи – Анечка – была самой любимой подругой моего детства. Мне было с ней бесконечно интересно играть, мы очень хорошо понимали друг друга. Играли по ролям, разыгрывали святочные былички и сериал «Жара в Акапулько». У нас были разные интересные творческие игры, мы собирались вместе писать книгу про двух девушек: простую и аристократку. Анечка была первой из моих подруг, кому я дала прочитать какое-то моё детское стихотворение, и она была в восторге. Однажды я случайно укусила её во время игры и чувствовала себя очень виноватой, но она меня простила. Анечка казалась мне необыкновенно красивой: у неё были светло-карие, янтарные глаза и вьющиеся русо-золотистые волосы. Мне Анечка говорила, что я похожа на Мануэлу из популярного тогда сериала, только у неё волосы белые, а у меня тёмные, и мы играли, что я – Мануэла. Самым счастливым летом наших игр, наверное, было лето, когда мне было десять, – в этом возрасте игры уже стали сложными и творческими, но мы всё ещё оставались детьми. А потом Анечкин дедушка ушёл от бабушки и женился на другой женщине, и Анечке с бабушкой и мамой пришлось больше не приезжать на дачу. Я ждала, что будут другие такие же чудесные лета этой лучшей в мире дружбы, но Анечка не приезжала. Что-то потом ей про меня рассказывали, через маму, что, видимо, изменило её ко мне отношение. В будущем, когда мы где-то случайно встречались уже подростками или взрослыми, когда её мама купила здесь другую дачу, Анечка не проявляла ко мне никакого интереса, держалась отчуждённо. Я спросила сегодня маму, когда мы вышли от тёти Наташи, почему Анечка никогда не заходит ко мне, не интересуется общением со мной, хотя она регулярно здесь бывает, и другие подруги детства, например Наташа, тоже не хотят общаться, не проявляют никакого интереса. Мама ответила: «После того как ты тогда была с пьяницами, многие от тебя отвернулись». И это правда, наши пути с этими девочками разошлись в отрочестве, которое было у меня очень тяжёлым и совсем не таким, как у них. Эти девочки, они не понимали, почему я так себя веду, зачем мне это надо, наверное, стали презирать меня, относиться с презрительным недоумением. Они не понимали, не умели увидеть огонь, который вёл меня, но упрекать их за это я не могу. Я никогда бы не изменила отношения к любимой подруге детства, если бы она попала в плохую компанию, стала пить, употреблять наркотики. Я бы пыталась понять, почему это так, что ей движет. Детская дружба для меня свята, но я не могу этого требовать от других. Забыть, потерять всякий интерес к подруге детства, когда она пошла по какой-то не такой дорожке, – это так грустно и так понятно. Но это святой опыт – быть друзьями в детской райской вечности. Потом мои друзья стали взрослеть и оказались другими, чем я, они пошли, видимо, какими-то более хожеными тропами, не теми дикими путями, которыми ходила я. Они были просто девочки, обычные подростки, как можно требовать от них какой-то особой мудрости, любви, принятия, прозрения в суть вещей. Но всё равно для меня это так странно – неужели они забыли эту дружбу, неужели эта радость детства, в которой и мне было место, оставила их и они не хранят её в своём сердце, как я храню. Наши игры на светлых аллеях в Раю – может быть, лучшее, что со мной было. А дальше мой путь лежал во тьму, и от меня все отвернулись, но мне была нужна эта тьма, я ни о чём ни на секунду не жалею. Я стала прокажённой в их глазах, но я всё сделала – ту работу в сердце, которую я должна была сделать.

Что это за работа в сердце? В двух словах и не скажешь. Мне приснился сон: я оказалась в большой библиотеке в вечности, где были все книги, и там листала книги из моего детства – с чувством узнавания, вначале книгу про зайчика, детские стихи, потом другие книги, которых у меня, возможно, никогда и не было, но во сне я узнавала их и рыдала от любви и восторга. Потом я нашла стеллаж с книгами, которые я написала за всю жизнь, и с их переизданиями. Нескромно говорить об этом, но вот так было во сне. Я открыла одну из книг и увидела даты – своего рождения и смерти. Я задала вопрос, от чего я умерла, и мне сказали что-то про соединение дуги сердца с какими-то другими частями сердца – то есть, как я поняла, некое духовное делание сердца становится завершено, оно обретает полноту (во сне был специальный термин для этого, на букву «э»). После этого сна я представляю это так: в сердце есть дуга, её надо соединить с другими частями сердца, может быть, замкнуть, я не знаю. В сердце есть разрозненные части, их надо объединить с помощью дуги, собрать воедино. Может быть, сначала сердце надо разбить на мелкие осколки, а потом собрать заново с помощью дуги. Дуга соединяется со всеми частями сердца и преображает сердце, делает его целым. Когда ты это сделаешь, духовное делание сердца завершается, оно обретает полноту. Может быть, это путь внутри сердца, который может продолжаться и после смерти, когда это сердце будет зарыто в землю, а может осуществиться и при жизни, а дальше – что дальше? Читала у Васи Бородина в стихотворении ссылку на слова Наталии Трауберг: «Если есть немножко здоровья, надо пить водку – хотя бы ослепнешь на полчаса, не будет бить ключом эта кровь из сердца, впустую».

19. Когда люди были воронами

Егор услышал, как мы с мамой обсуждаем воронёнка на участке, сказал: «Это я был воронёнком, это я учился летать». Потом сказал: «Мама, когда ты была настоящей, ты тоже была воронёнком». Понимает, значит, что человеческая жизнь – ненастоящая, что это такое сновидение и в другой, настоящей жизни, когда все мы были настоящими, мы были зверями и птицами, стихиями и звёздами, летали, бегали ночью по лесу, жили не в обществе и языке, а в каком-то невыразимом нагвале. Это и называется «настоящее». Потом Егор пояснил мне, что он был воронёнком, был настоящим, когда жил у меня в животике и когда сосал молочко. В пражизни, до рождения и ещё сразу после, мы были настоящими, а потом стали людьми.

У Егора появился друг. Первый друг, если не считать мальчика, с которым Егор несколько раз играл на площадке на «Светлане» в конце прошлого лета. Новому другу почти четыре года, его зовут Максим, и он очень похож на Егора: тоже русый, кареглазый, с чёлочкой, можно принять мальчиков за братьев. Мамина бывшая коллега по работе, Лейли, живёт в Орехово, у неё трое детей, Максим – младший. Мама пригласила её и ещё одну бывшую коллегу, которая живёт на горе с той стороны платформы, в гости. Они сегодня вечером приехали на машине, привезли Максима. Максим и Егор вначале играли по отдельности, а потом подружились не разлей вода, вместе играли в игрушки в манеже, играли в футбол, в догонялки, качались на качели, удили игрушечную рыбу в резиновом бассейне. Егор обнимал Максима и говорил: «Ты мой друг», Максим говорил Егору: «Я тебя люблю, ты мой друг». Меня Максим называл тоже мамочкой. Такая радость была смотреть, как мальчишки играют. Я попросила Лейли ещё приезжать к нам или даже просто привозить к нам Максима, я готова посидеть с двумя детьми, только чтобы у Егорушки был друг. Лейли сказала, что тоже в этом заинтересована, и тоже очень радовалась тому, как дети играют.

Каждый день ходим на озеро, строим замки, плотины, водоканалы. Играем там с девочкой Дуней. Зарядили отличные жаркие дни, всё время хочется находиться на улице, под солнцем, у озёр, на участке. Сирень цветёт пышно, благоухает. Слава богу, что часть сирени осталась в нашем саду, если бы вырубили всю – это разбило бы мне сердце. Подошла к сирени, наклонила к себе душистую лиловую гроздь и несколько раз глубоко вдохнула, затянулась сиренью, как сигаретой. В траве у дома цветёт земляника – когда-то у нас были грядки, огород, от них и остались эти белые цветы, а потом будут в траве и одичавшие, но такие вкусные ягоды.

Я решила попробовать отменить психотропные таблетки, нейролептик и антидепрессант, которые я принимаю уже двенадцать лет. Уже неоднократно я пыталась их отменить за эти годы, и никогда это не получалось, быстро становилось плохо, возникало несовместимое с жизнью состояние, не могла ни есть, ни спать, жуткая животная тревога, мучительные навязчивые мысли. Даже перед беременностью не смогла отменить таблетки, и психиатр разрешил мне беременеть на препаратах – дозы у меня минимальные, препараты совместимые с беременностью. И до двух лет кормила Егора грудью. Сейчас начинаю отменять с антидепрессанта, три дня назад прекратила его пить, допускаю, что скоро может стать плохо, тогда придётся вернуть, но хочу попробовать отменить. Многое изменилось за годы, прошедшие с последней неудачной попытки отмены препаратов: умерли бабушка с дедушкой, я родила Егора, потом стала болеть чем-то непонятным и очень мощно за последний год проработала тему смерти: сплошные анализы, врачи, странные симптомы и непонимание, что со мной происходит, вместе с самыми мрачными подозрениями. И от животного, панического ужаса при мысли о смерти я пришла к тому, что как-то даже к этой мысли стала привыкать, учиться с ней жить, стала гораздо больше принимать её, чем раньше. Может быть, на этом изменившемся фоне мне легче удастся отменить таблетки, посмотрим. В юности я не боялась смерти, воспринимала её как великое освобождение, но, когда родился Егор, стала очень её бояться, нестерпимо, особенно когда собственное здоровье стало давать для этого основания. Стала бояться её и потому, что, кажется, наконец обрела счастье, а есть какая-то странная невротическая логика, которая говорит: «Ну вот, я счастлива, что дальше? Теперь я умру?» Счастье оказалось для меня тяжёлым бременем, мне не по плечам. Может быть, мне умереть легче, чем быть счастливой. Я учусь принимать счастье и смерть. «Счастье достижимо, а смерть неизбежна». Счастье – так счастье. Смерть – так смерть. Но милостью Бога надеюсь ещё пожить, дел много, надо сына вырастить и многое ещё написать.

Ночью проснулась и думала о могилах. О том, что будет у меня яма в земле и я в неё лягу. О том, что вот жили мальчик в Петропавловске и девочка в Ленинграде, мои дедушка и бабушка, и вот они встретились, полюбили друг друга, прожили жизнь вместе – и теперь их кости лежат рядом, в двух соседних ямах, под двумя соседними холмиками. Как при жизни, когда они спали в двух сдвинутых вместе кроватях. Два разных, чужих человека встречаются, и их кости оказываются захоронены рядом. Детей подхоранивают к родителям. Ребёнок завёлся у мамы в утробе, жил там, родился, прожил жизнь, а потом его старые кости закапывают рядом с костями мамы – той утробы, что дала ему жизнь. Человек прожил жизнь и возвращается к маме, а мама – и прах той женщины, что его родила, и земля, и природа. Если всё будет идти, как должно идти, для Егора я буду однажды ямой в земле. Любовь для меня – это, наверное, в том числе желание лежать рядом в земле, быть в одной могиле. Речь о последней близости тел, костей, праха, о вечном упокоении рядом. Секс – это тоже про прах к праху. Кого любишь – с тем ложишься в землю навсегда. Когда у нас с Денисом всё начиналось, мы говорили друг другу, что влюблённые должны доставлять друг другу переживание смерти. Мы были, как котята в лукошке, всё нежились в кровати, а потом она стала очень сильно напоминать яму в земле. Впрочем, к чему эта избирательность, с любым живым существом нужно быть готовым лечь в землю, в яму, с любым случайным спутником, чтобы ему там было не одиноко. С котёнком, с мышонком, с собакой, с соседом, с попутчиком, нечего тут выбирать. И жизнь мы проживаем со случайными людьми, и в могилу ложимся с ними. Все мы друг другу случайные люди, греемся друг о друга, вместе сходим в могилу, мешаемся с деревьями, воздухом, звёздами, и никаких границ между нами и нет вовсе, только любовь, все границы сокрушающая, любовь и смерть.

Пятый день без антидепрессанта. Плохо сплю уже две ночи, просыпаюсь, не могу заснуть часами, с утра разбитая. Снизился аппетит, еле-еле с утра смогла съесть небольшой банан. Отказалась от кофе, потому что чувствую, что после него могло бы возникнуть неприятное перевозбуждение.

Райский тёплый день, на аллеях цветут розовый шиповник и дикие белые розы. В детстве я держала у себя гусениц и кормила лепестками шиповника. Денис прислал эсэмэску с гор из места, где была связь. Мама уехала в город на пару дней отдохнуть от нас. Сегодня мы купались в озере – мы с Гошей впервые в этом году, а Егор впервые в жизни. До обеда ходили на Малое Борковское. Там на пляже появилась тётенька, продающая горячую кукурузу. Егор поначалу боялся заходить в воду, а потом его было не вытащить из озера. А вечером ходили на Большое Борковское, Коскиярви, самое большое озеро из местных, очень красивое, с островом; говорят, на дне его затонул танк. Там мы снова купались, играли в пришвартованной к берегу лодке, смотрели на кроликов в загончике, Егор катался на детском квадроцикле, и мы с ним полчаса прыгали на батутах. Ребёнок был в восторге, особенно от батутов. Развлекательная программа была выполнена и перевыполнена. Вернулись домой усталые, счастливые, накупавшиеся, наигравшиеся.

Шестой день без антидепрессанта. Спала хорошо, ем нормально. Весь день была жара под 30 градусов, а вечером, только мы собрались на озеро, началась страшная гроза, настоящее светопреставление, репетиция апокалипсиса. Гоша сказал, что с детства такого не видел. Вначале с неба лились мощнейшие потоки воды, громыхало, сверкали молнии, а потом пошёл град, очень крупный, размером с пятирублёвую монету. Весь участок был в градинах, потоки воды текли по дорожкам. Гроза шла волнами, то усиливалась, то ослабевала. Однажды я попала в такую грозу в горах, выпал град размером с перепелиное яйцо, небо стало чёрным, а я как раз была наверху перевала, в Саянах.

Мы с Гошей и Егором долго стояли на крыльце, смотрели на грозу, на град. Я считаю град благим символом для Егора, его стихией: когда он родился, выпал град. Я вынесла стул на крыльцо, взяла тетрадь, стала писать под грозу. Гоша, любуясь ливнем и градом, сказал, что гроза вернула его во время, когда самым громким звуком для человека был гром, а не хард-рок. Потом Гоша играл на крыльце на мандолине, и звук мандолины разносился по дождевому саду, а во мне гроза пробудила желание мыться – как в детстве, когда мне мыли голову в грозу, – и я пошла в душевую. Гроза к тому времени уже улеглась, остался небольшой дождик.

Утром мама рассказала мне, что вчерашней грозой убило ребёнка, он был с родителями на пляже в Петергофе, там тоже была эта гроза, и в него попала молния. Лучше бы я не знала про это. Сразу – погружение во мрак. А сейчас надо держать себя в руках. Седьмой день без антидепрессанта, состояние приличное, есть боли, но они с этим не связаны. Надо не сорваться, если проживу две недели без антидепрессанта – значит, отмена удалась, надо будет браться за отмену нейролептика.

Егор просит меня перед сном: «Мама, защити меня!» Я его обнимаю, успокаиваю, он боится, что придёт кто-то страшный, напугает его, может быть, сделает кусь. Я говорю Егору, что я с ним, что «мама всегда защитит тебя», и с ужасом при этом понимаю, что это не так, что я не всегда смогу защитить его. Я хочу защищать его всегда, но понимаю, что он должен расти, становиться сильным, учиться защищать себя сам, а я не всегда смогу быть рядом.

Приезжал Дима, и мы поехали на его машине на Ладогу с Егором и Гошей. Ладога от нас относительно недалеко: доехали до Сосново, потом до Запорожского и углубились в лес. Там есть очень красивый пляж рядом с базой «Золотой берег»; я там уже была на машине с Надькой, её тогдашним мужем и Денисом. Лес там очень чистый, только сосновый, с черничником и мхом между стволами, такой идеальный сосновый бор. Гоша сказал, что это «арийский» лес – нет никакого смешения, только сосна, и что это очень красиво и непривычно. Обычно всё-таки и ёлки, и берёзы есть, а тут – сосны, и всё. Ладожское озеро издали казалось синим. В лесу рядом с ним разбросаны домики базы, а там, где база кончается, на диком песчаном пляже, стояли машины и палатки между деревьев, было много отдыхающих. День был жаркий, но рядом с Ладогой было прохладно, ветрено, купаться в ней не хотелось, песок на пляже под ногами был холодным. Дошли до места, где в Ладогу впадает река Бурная, которая вытекает из Суходольского озера, там широкая протока. Потом вышли посмотреть на реку Бурную на обратном пути, когда уже ехали в сторону Сосново. Там обрыв над рекой, под которым стоят рыбаки, а река широкая и действительно вся бурная, в порогах, и мы видели, как по реке, по порогам с трудом движутся моторные лодки. Егору больше всего запомнились волны на Ладоге, бьющие о берег. Он сказал, что впервые видел волны.

Восьмой день без антидепрессанта. Начались спецэффекты. Спала вроде нормально, но встала разбитая, есть не хочу, лёгкое подташнивание, и в какой-то момент почувствовала эту жуткую животную тревогу – ту самую, сквознячок из ада. Я никогда не могла описать психиатру, что я чувствую, когда речь заходила об этом. Для этого нет слов в языке. Скажешь «тревога» – это очень слабо будет. Это не то, что обычно называют тревогой, не то, что я называла тревогой до того, как узнала это состояние. Ужас, паника – может быть, что-то такое, но голова остаётся в целом ясной, это происходит не на ментальном уровне, это состояние гораздо глубже, чем мысли, чем осознанные чувства. Это состояние какой-то глубинной биологической поломки, что-то не то происходит с мозгом, с телом, и ты никак не можешь это контролировать. Это адские муки, испытываемые при жизни. Может быть, это можно назвать генерализованной тревогой, я не знаю. Мне для этого слов не найти. Идёт какое-то нехорошее возбуждение, реакция ужаса, хотя ты вроде бы на уровне сознания ничего в этот момент не боишься, образуется щель, и в неё этот ужас сквозит. Он физиологический, нестерпимый. О него любой смысл разбивается. В общем, сегодня это возникло, но в слабой, смазанной форме. Потом немного отпустило, хотя состояние остаётся на грани, захотелось спать. Отчасти возникновению этого состояния способствовали внешние причины, перед которыми я, видимо, более уязвима без таблеток. В частности, беспокойство за Дениса в горах, тем более что он написал мне, что там трудно, холодно, перевал завален снегом и вообще всё завалено, совсем нет людей, на базу МЧС, что за перевалом, могут не пустить и с сегодняшнего дня связи долго не будет. Другая причина беспокойства – у меня вышла книга из типографии, все поздравляют, а меня почему-то это дестабилизирует, не умею психологически принимать проявления признания, поднимается тревога, появляются мысли о смерти. Никому из близких я о своей попытке отмены лекарства пока не говорю, боюсь не найти понимания, поддержки, скажут: «Ты всё время в тревоге, тебе нельзя отменять таблетки», и мне станет от этого только хуже.

Мама вчера приехала из города, сегодня проснулась – говорит, всю ночь сильно кашляла, хотя в целом чувствует себя нормально. Боится коронавируса.

Егор заснул на улице, на качели, под одеялом. Гоша развёл костёр, чтобы на гриле приготовить бараньи рёбрышки. От Дениса пришла эсэмэска, когда он был на вершине перевала. Маме в какой-то момент стало плохо, но потом отпустило, и температура нормальная, днём кашля нет, пойдёт к соседям на званый ужин. Соседи ждали гостей, но гости заболели и не приехали, а соседи уже наготовили кучу еды, тогда они пригласили к ним вечером на ужин маму и Алексея.

Мы с Гошей и Егором вечером посидели у костра, посмотрели на огонь, поковыряли бараньи рёбрышки. Настроение и самочувствие стало лучше, вечер пришёл мягкий, целебный. После ужина Гоша с Егором играли в футбол на лужайке. Хотелось бы выпить спиртного, но в связи с отменой таблеток я сейчас не пью алкоголь, чтобы не спровоцировать ухудшение состояния.

Цветки ландышей уже костенеют, засыхают, становятся твёрдыми, как будто из какой-то твёрдой бумаги. Спирея понемножку облетает, сирень ещё пышная, но начинает потихоньку подёргиваться ржавчиной. Зато шиповника, диких роз на аллеях в изобилии и люпинов, и цветёт земляника, садовая и дикая. Жизнь сада, жизнь лета. Говорят, на рынке провалилась крыша над лотками после того града. А в Хибинах, где сейчас Денис, зима, повсюду лежит снег. Надеюсь, он уже на базе. У нас похолодало, но вода в озёрах всё равно тёплая, и через пару дней тепло вернётся. Периодически вижу на участке свёрнутые берёзовые листья, как бы заклеенные чем-то. В детстве мы иногда раскрывали их, когда находили. То, что мы там видели, выглядело очень странно и неприглядно, как какая-то клейкая масса.

20. «Буддистская» книга. Апофатика

Когда я рассказала по телефону Тане, что за странный текст я сейчас пишу – смесь сочинения на тему «как я провёл лето», дневника, эссе с целыми фрагментами дневника снов, записей мыслей, ассоциаций, воспоминаний, описаний природы и жизни на даче и т. д., – Таня сказала, что это будет «буддистская» книга. Буддистская – совершенно спонтанная, бытийная, которая сама себя пишет, ткётся из быта, мыслей, снов, не имея внешнего логического сюжета или какого-то однозначного сообщения, стихийная книга, рождающаяся на глазах читателя, роман в постоянном процессе становления. Мне очень понравилось это определение – «буддистская» книга. Долго не могла перейти к крупной форме, потому что не хочу и не могу писать то, что обычно имеют в виду под романом. У меня есть какое-то ощущение, что роман выполняет свою задачу, когда есть определённый способ отношения личности к истории, а сейчас этот способ стал другим, трансформировался. Для того чтобы был роман, должна быть возможность объединить все смыслы событий в общем пространстве, и мы не можем это сделать так, как делали раньше. Но зато мы теперь можем открыть «золотую скрепку» истории в любой точке, где угодно. И для этого нужен какой-то новый тип большого повествования, может быть, «буддистская» книга и есть этот тип. Я искала такой тип повествования, форму для крупной прозы, максимально свободную, цель которой – не нарратив, не рассказ истории, разворачивающейся по каким-то законам, а построение пространства для жизни, пространства для разговора от сердца к сердцу, пространства для выражения экстремального духовного опыта человека и опыта бесконечного, не-человеческого. Такой текст в постоянном становлении похож на тексты во сне, которые прямо на глазах пересоздаются, буквы меняются местами, тексты, которые текут, как река, постоянно меняясь. Вот так я понимаю Танины слова про «буддистскую» книгу. Надеюсь, что-то подобное у меня получается.

Девятый день без антидепрессанта. Летнее солнцестояние, самая короткая ночь в году. Спала плохо, проснулась разбитая, тело будто налито свинцом, жуткая слабость, еле ходила. Вдобавок опять проявляются симптомы моей загадочной болезни, из-за чего много ипохондрических мыслей, страхов, и непонятно, что делать.

Мама сказала, что ходит к экстрасенсу, очень простой женщине, типа бабки. И эта экстрасенс у меня болезни крови или чего-то онкологического не видит, но верно диагностировала у меня ангиому в мозгу. Ещё до того, как я недавно про неё узнала, сделав МРТ, она дважды маме говорила, что в мозгу у меня какое-то сосудистое образование. Говорила: «Я не знаю, что это, но, скорее всего, что-то сосудистое, наверное, ангиомка какая-нибудь».

Сама мама сегодня чувствует себя нормально, кашля больше не было, подозрение на коронавирус снято. Мама считает, что это потому, что она смотрела на какую-то цветную мистическую картинку для медитации, которая призвана отгонять коронавирус.

Десятый день без антидепрессанта. Самочувствие хорошее, жалоб нет. Достаточно бодрая. Заезжал Дима на машине по дороге из Лосево в город, выпили чаю на лужайке. Потом гуляли с мамой и Егором, учили его кататься на самокате. Тёплая погода вернулась, и с ней ощущение радости. Ещё радостное: зацветает жасмин. Его у нас на участке много: у старого дома два куста, за умывальником большой куст. Его аромат и цветение ассоциируются для меня с разгаром лета, его высшей точкой. Спирея уже облетела, сирень стремительно ржавеет. Весь участок в люпинах. Вечером мы ходили с Егором и Гошей на Большое Борковское, прыгали на батутах, потом подошли к бару «Мотор», он оказался закрыт. На территории базы мы нашли вольер со спящим клубком енотом и показали его Егору. Егор очень любит енотов, но это был первый енот, которого он видел вживую.

Сходили на озеро (28 градусов жары), там купались, делали чаши из песка – вначале делали из сухого песка горку с углублением, потом заливали в это углубление воду, когда вода впитывалась, расчищали края вокруг намоченной области – и получался остов чаши из песка, пропитавшегося водой. На обратном пути шли мимо магазина, и я услышала обрывок разговора трёх дачниц, из этого магазина вышедших; одна из них говорила: «…мы купили у неё целую корзинку разных сыров, а сама она такая женщина, ей двадцать семь лет, и у неё роман с сырами, как она о них рассказывает, как в них разбирается!» Это было сказано с восхищением, и меня удивил этот метафорический оборот: у молодой женщины роман с сырами. Странная сырная сексуальность.

Когда вернулись, обнаружили в доме непонятно откуда там взявшуюся огромную лягушку, из тех, что живёт в лесу, в сырых местах, и быстро погибает без влаги. Она сидела у порога и смотрела на нас. Дверь была заперта, как она могла проникнуть? Как забралась по довольно высоким ступенькам на крыльцо? Быть может, она пришла изнутри, просто завелась от грязи, из-за того, что давно не прибирались. Я хотела её вынести, но она ускакала от меня под кровать и скрылась, и непонятно, как выманить. Страшно, вдруг лягушка погибнет там в тёмном углу или выйдет оттуда в неподходящий момент, попадётся под ноги, погибнет по неосторожности. Появились ещё какие-то такие мысли: вдруг это не лягушка, а кто-то, принявший облик лягушки, какой-то знак нам, какой-то природный символизм. Вдруг это чья-то дорогая душа пришла к нам в облике лягушки? Я поставила для неё тазик с водой, в надежде, что он её приманит.

Лягушка показалась, была рядом со щелью между стеной и тумбочкой. Я быстренько взяла её в руки и осторожно отнесла в заросли. Она ускакала. После этого вечером видела двух ежей на участке. Всюду жизнь.

Денис позвонил. Он уже на дороге в Кировск, скоро будет там, появилась связь. Сказал: «Север – это моя любовь». В горах всё было хорошо, его пустили на базу МЧС, а сейчас на квадроцикле провезли большую часть дороги до Кировска.

Сладкий запах жасмина в воздухе, тёплый летний день, ребёнок, купающийся в надувном детском бассейне на лужайке, ёжики в кустах, лягушка, выносимая на руках из дома, – как хрупок этот Рай, как легко он может обернуться кошмаром, но при этом он безусловен, неотменим, это «истинный мир», в котором хочется жить всегда. Очень страшно – потерять доступ в «истинный мир», я знаю людей, у которых, как мне кажется, внутри это произошло. Они говорят так, будто видели всё на свете и поняли, что цена этому – полкопейки, и, что бы ты им ни показал, они это обесценят. В каких-то богословских сочинениях я прочитала, что это и есть самый страшный грех, хула на Святого Духа. Хулить Христа и Бога Отца нехорошо, но не так критично, потому что признавать их или нет – это вопрос веры, а вот Святой Дух явлен каждому непосредственно, это любовь, радость, свобода, ребёнок в надувном бассейне, запах жасмина, лягушка в доме. Если это похулить в своём сердце – отрезаешь себя от «истинного мира», и летнему дню, свету, детству к тебе уже не пробиться. Этот грех страшный не потому, что подлежит особому наказанию и осуж-дению, а потому, что в нём человек сам себя отрезает от всего спасительного и Святой Дух к нему уже не может пробиться, чтобы действовать и жить в нём.

В другом богословском тексте (современного греческого богослова митрополита Иерофея (Влахоса)) я прочитала про то, что такое Рай и Ад, исходя из апофатики и учения о нетварных энергиях Божиих. Это учение очень меня впечатлило. Речь в нём идёт о том, что Рай и Ад существуют только с точки зрения человека, но не с точки зрения Бога. Они существуют реально как два различных образа бытия, но не Бог сотворил это различие. Это не два разных места, но Сам Бог является Раем для святых и Адом для грешников. Бог никогда не становится врагом человека, Он, как Солнце, светит равно на праведных и неправедных. Человек сам делает себя врагом Бога, Бог же продолжает его любить. Исаак Сирин говорит, что Рай есть любовь Божия (то есть Его нетварная энергия). Ад же – это бич божественной любви, мучение от воздействия любви Божией, потому что она невыносима для неготового её воспринять. Грешники в геенне не лишаются любви Божией, Ад – не отсутствие Бога, это Сам Бог, как и Рай. Опыт переживания Бога у людей различен. Бог будет в равной мере подавать всем Свою благодать, но люди будут воспринимать её в соответствии со своей «вместительностью». Человек будет получать нетварную энергию Божию в соответствии со своим состоянием. Царство Небесное – свет – нетварная энергия, которая есть вечное блаженство праведных. Но чтобы человек был способен его воспринять, он должен очистить свой ум и сердце, потому что страсти и всяческая духовная грязь как бы затемняют прозрачность стекла и для тех, чьи ум и сердце грязны и обусловлены страстями, свет становится тьмой, потому что в своей жизни они не развили себе глаза, чтобы его воспринимать. Как в платоновском учении о Благе: душа – это глаз, который может видеть объекты в свете истины благодаря свету Солнца – Идеи Блага. Дело не в Солнце, а в состоянии глаза. Солнце всё равно светит, но если глаз не привык к свету – когда узника вывели из пещеры, он ослеплён, и ему больно, и он не может ничего различить в этом свете. Только у Платона нет никакой непоправимости и вечности этого состояния и образ этот относится к самой что ни на есть нашей здешней жизни, а не только к будущему веку. С точки зрения этого учения, грехи и страсти плохи не тем, что они не соответствуют каким-то моральным кодексам, а тем, что они – источник слепоты, мешающий восприятию божественного света, в этом смысле они действительно создают преграду между человеком и Богом. Каждому будет по мере его «чистоты» – подготовленности к восприятию Бога Са-мого по Себе. В соответствии с чистотой своего сердца и ума люди будут каждый в свою меру вкушать одну и ту же нетварную энергию Божию. То есть после смерти ты окажешься лицом к лицу с Реальностью – готов ли ты к ней?

Однажды я посвятила вечер чтению писем в церковь сатаны, плакала весь вечер о том, как по-детски беззащитны, чудовищно беззащитны люди. Эти письма, полные орфографических ошибок, где домохозяйка просит за душу новую стиральную машину, а пятнадцатилетний парнишка меняет душу на красивую подружку и стать известным рок-музыкантом. Эти войны, эти репортажи в газетах, эта наивность… И кажется, все мы – потерянные маленькие дети. Бессмысленно мучаем себя и друг друга, а как по-другому – не знаем. И нет ни суда, ни воздаяния, ни возмездия, только какая-то пустая тёмная комната в деревянном доме, приоткрытая дверь, в которую входит неяркий свет, скрипучие половицы и ведро опилок на полу.

21. Говорящие медведи превыше бытия

Денис рассказал, что в горах видел ласку, а огромная красивая птица сидела прямо рядом с ним на расстоянии вытянутой руки и пела, как в раю. А медведей не было, им не хватает прокорма в этом году, и они все ушли вниз. Горы – это нетронутый, девственный рай. Когда мы с Денисом ходили на Араданский хребет, мы видели в горах нетронутые, бесконечно прекрасные луга, вид на них открывался прямо с перевала, и это было прозрение Царства Небесного.