Лето

Как хаос перемешивает буквы и строчки в стихах, заменяет их на нечитаемые символы – он может начать вмешиваться в пространство. Ты идёшь по лесной дороге, а за твоей спиной дорога меняется, меняется карта. Ты не сможешь вернуться, потому что пространство уже другое. Поэтому всегда боюсь заблудиться, не доверяю пространству. Боюсь лифтов: вдруг он увезёт совсем не на твой этаж, а в какое-то другое место, проедет через крышу и поедет выше, или начнёт двигаться горизонтально или вообще какими-то странными зигзагами. Бог-обманщик может менять пространство, менять время, менять предметы, прошлое. Всё вызывает подозрение. Что происходит с дорогой за спиной? На своём ли она месте? Если быстро обернуться, вдруг успеешь схватить глазами – она двигается, меняется, закручивается петлями, а когда ты на неё смотришь – тут же фиксируется. Надо ориентироваться не по дорогам, а интуицией, ощущением пространства, чувством сторон света, разных секторов, переходов. Если хорошо научиться пользоваться – хаотичная дорога может быть удобнее нормальной, можно в мгновение ока выйти куда хочешь или идти одновременно в нескольких направлениях, двигаться и вперёд и назад, можно чувствовать дорогу и идти не туда, куда ты хочешь, а куда хочет она, она лучше знает, куда тебе нужно. Это если её закрутка не враждебна, если у неё нет цели тебя запутать, заставить блуждать, как у лешего. Если есть подозрение, что так, – надо поменять ботинки, надеть левый на правую ногу, а правый на левую ногу. Создать перевёрнутую, хаотичную конфигурацию, дорога отстанет, выйдешь куда надо.

12. Гуманоидные летучие мыши

В интернете попались такие новости: в Китае и Аргентине люди видели и сняли на видео странных существ, напоминающих летучих мышей. Есть версия, что это мутанты, созданные в местных лабораториях. С виду они напоминают гуманоидов или нечто среднее между летучей мышью, крысой и лягушкой. Смешивание ДНК – чёрная магия. Запретная зона. Приведены якобы фото этих существ, вызывающие жалость и ужас. Естественные формы жизни кажутся благими, основанные на смешении ДНК – вызывают ужас. Кажутся самым страшным кощунством, надругательством над природой и Богом. Всё живое – гусеница, паук, кошка, человек – бесконечно прекрасно. Отношение к нему – любовь и сострадание. Вмешиваться в ДНК, чтобы производить гибридных уродов, – самое страшное кощунство над тем, что должно быть создано для жизни, для любви. Человеческий ребёнок – безусловная любовь, умиление, дар будущего. Кто смеет смешать человеческого ребёнка с летучей мышью? Творимое на ядерном уровне зло. Про коронавирус многие тоже думают, что это чёрная магия науки, что он искусственного происхождения. Ещё двое знакомых заболели, у одного – тяжёлая пневмония.

Самые ценные, «перспективные», финансируемые разработки – это оружие.

Мой отец – большой учёный, известный в мире, ректор вуза. Он умеет выращивать самолёты из пыли. Он занимается аддитивными технологиями. Основными технологиями в промышленности были и остаются литьё и резанье – так называемые технологии вычитания. И только в последние 10–15 лет стал развиваться новый технологический комплекс – технологии сложения, или аддитивные технологии. То, на что прежде уходили месяцы, теперь делается за часы. Также аддитивные технологии – это единственная возможность создавать изделия такой формы, которые принципиально невозможно создать с использованием традиционных технологий.

Аддитивная технология, которой занимается мой отец, – прямое лазерное выращивание. Для того чтобы вырастить изделие из металлической пыли, нужны робот с инструментом в руке, камера, заполненная аргоном, и система управления. Метод прямого лазерного выращивания очень высокопроизводителен. В масштабах промышленности это будет настоящая революция. Этот медленный, растянутый на годы и не очень заметный со стороны революционный процесс в машиностроении будет иметь, скорее всего, не только технические, но и социальные последствия: изменение роли различных профессий, появление новых и значительное снижение спроса на старые. Конвейер и массовое производство станут экономически невыгодными. Возрастёт потребность в высшем образовании, без которого в новой среде будет невозможно работать. Производственные машины будут превращаться в компьютерную периферию, подобно тому как когда-то маленькие компьютерные принтеры заменили печатников. Новые технологии потребуют новых материалов. Тем самым открывается гигантское поле для производителей и исследователей материалов, для создателей средств промышленной автоматизации и тех, кто занимается техническим зрением и управлением производственными процессами. Всё это создаёт не просто новую отрасль промышленности, а практически новую сферу человеческой деятельности.

Гетерофазная лазерная порошковая металлургия – это проект, рассчитанный, в частности, на авиационную промышленность. С её помощью можно выращивать детали и компоненты для авиационных двигателей. Но есть подозрение, что вызывают такой интерес эти разработки не только из-за всего благого, что они могут принести для человечества, но и потому, что так можно делать новое оружие.

Гоша не спал всю ночь – играл на мандолине. Звучание более красивое, чем у укулеле и гитары. Напоминает лютню. Егор тоже играет на гитаре, укулеле и мандолине. Сейчас его интересует игра на музыкальных инструментах и в шахматы. Машинками он больше не интересуется. Пока он просто теребит струны, привыкает к инструментам, извлекает красивый звук. Поёт. Сочинил свою первую песню, которая называется «Конец песни». Поётся низким голосом: «У-у-у, прогулка не удалась, погода нехорошая, у-у-у, конец песни, у-у-у, конец песни…»

Прилегла отдохнуть, задремала и, проснувшись, отчётливо поняла, что, пока я спала, со мной сделали страшное: соединили мою ДНК с летучей мышью, лягушкой и крысой. Теперь я – мутант, гибрид. Тело человека – Храм Бога, тело мутанта – надругательство над этим Храмом, над душой, заключённой в этом теле, над Творцом душ, дарующим им тела. Я превратилась в какую-то хлипкую розовую хрень, выросли перепончатые крылья, ноги стали как у лягушки, появился крысиный хвостик. На фоне этого жалкого и страшного тела – маленькое страдающее человеческое лицо. Моё лицо. Мысли, чувства, стихи, возникающие в моём сердце и разуме, несовместимы с этим телом. Это тело – из Тьмы, из Хаоса, оттуда, где всё расщеплено и смешано. Из тёмных страшных слоёв небытия, страдания. Я пытаюсь ползать, пытаюсь летать, ходить я уже не могу. Я дрожу, мне страшно, холодно, стыдно. Мне стыдно говорить о себе «я», потому что я – это получается чудовище, гибрид, то, чего не должно было быть, то, чего нет в замысле Бога. Чтобы сказать «я», нужно как-то минимально принимать себя, а я себя отвергаю. Не могу такое принять. Но мне ведь и раньше, когда я была человеком, было стыдно говорить о себе «я». Как будто я смею претендовать на бытие, а я не смею, я знаю прекрасно, что я его лишена, что я живу в нехватке бытия. Пусть румяные, полнокровные, живущие полной жизнью люди говорят о себе «я». Я буду со стыдом молчать, ужасаться себе, прятаться от солнца. Потом морок прошёл, поняла, что я не гуманоидная летучая мышь, смешанная с лягушкой и крысой. Что тело у меня человеческое. А общее ощущение гуманоидной летучей мыши всё равно осталось.

Егор хорошо знает потусторонних животных. Особенно он любит тамошних котов: кота-расщепенца и кота-тролля. Кот-тролль похож на серый комок пыли, это кот колдуньи. Она создаёт его из волос, срезанных ногтей и щепок. Кот-расщепенец – иронический образ, созданный лесорубами-европейцами в лесах Нового Света. По вечерам у костра они рассказывали друг другу кошмарные байки о тварях, обитающих в лесу. Фигурировал в этих байках и кот-расщепенец. Это кот-таран, который таранит своей головой деревья, врезается в них на полной скорости и расщепляет ствол своей головой. Поэтому он слегка не в своём уме, немножко ебанутый, так сказать, котик. Шизо-кот. Егор перенял некоторые повадки кота-расщепенца: частенько бежит куда-то на полной скорости и таранит своей головой стены. Есть ещё зайчик – лунный заяц, его посадил на Луну Будда. Егор дружит с животными, но боится отражений в стенках застеклённого шкафа, тьмы в этих отражениях, некоторых предметов на полках, теней, плывущих по потолку. Иногда он видит что-то в комнате, в каких-то её частях, пугается, говорит: «Там, там!», показывает пальцем и плачет. Когда ему был год или полтора, он больше всего боялся фигурки Деда Мороза на полке у були. В булиной комнате он замирал и испуганно смотрел на полку, на эту фигурку. Стоило её достать, начать говорить, что она нестрашная, предлагать с ней поиграть – и он безутешно рыдал.

Я помню, что всё моё детство с тенями на потолке творились невероятные вещи. С ними – и с цветами на занавесках, на которые я смотрела перед сном (кровать была повёрнута к окну). Ещё было явление – совершенно реальное, – когда воздух в комнате в темноте по ночам наполнялся множеством светящихся точек. Я видела это неоднократно и совершенно не спала при этом. Помню свою невидимую для других подругу, которая стояла по ночам в изголовье моей кровати: её туловищем была палка, одетая в лохмотья, вместо волос была серая пакля, а глаза горели адским пламенем. Я сама создала её, поселила у себя в комнате. Должно быть, это было уже после того периода, когда я боялась засыпать и боялась темноты, требовала оставлять настольную лампу на ночь. Боялась оставаться одна. Боялась, что мама умрёт, и всё время слушала её дыхание, не давала ей спать, будила вопросом: «Мама, ты жива?» Про маму – это был главный страх. С четырёх лет меня таскали по психиатрам и невропатологам, лечили нейролептиками и противосудорожными. Потом я вроде как относительно пришла в себя, хотя жила очень странно, а в двадцать два года всё поехало очень сильно. Как бы все смыслы вдруг взяли и разбились о колено, я очень много узнала тогда, чего люди обычно не знают. В частности, я перестала отождествлять себя со своим мышлением, потому что я серьёзно заболела тогда и поняла, что наша власть над собой – над своими мыслями – это иллюзия. Что приходит критический момент – и ты просто кусок мяса, который невыносимо страдает. И многие вещи, которыми люди живут, стали казаться мне игрушечными, надуманными, ничего не стоящими. Для меня смысл тогда вообще тотально разрушился. И я так никогда до конца и не восстановилась после этого срыва, я забросила работу над диссертацией по философии, я не могла больше читать философские книги, я вообще почти не могла читать. Слова читала, а смысла не было. И я очень боялась, что не смогу писать. Тем более я принимала тогда тяжёлые нейролептики. А потом пришла моя вторая книга стихов, мне как будто что-то новое открылось в поэзии, открылись новые двери, новая глубина, и стихи пошли, и я до сих пор помню то чувство свежести, чистоты, которое для меня тогда в них было. Как будто мне дали второй шанс, дали надежду.

13. Приглашение в бездну

Обсуждали с Гошей его книгу. Различие мыслей и мнений. Гоша написал, что мысль меняет человека, а мнение – нет. Высказала такой тезис: есть блуждающие символические структуры, они располагаются в культуре и языке, как вирусы. Одно и то же мыслительное содержание может быть и мнением, и мыслью. На начальном этапе эти структуры не дифференцированы на мнения и мысли. Сугубо от нашего проживания блуждающего мыслительного содержания зависит, станет это мнением или мыслью. Тогда в том, что у нас мнения, а не мысли, «виноваты» мы сами. Нет ни мнений, ни мыслей, а есть блуждающие символические заготовки, которые в случае поверхностного нерефлексивного восприятия распаковываются в мнения, а в случае глубокого преображающего восприятия – в мысли. Мнение – это просто наша ограниченная способность присутствовать в мышлении. «При должным образом настроенной оптике любая само собой разумеющаяся почва оборачивается бездной» (М. Хайдеггер). Эти блуждающие символические структуры, пока не дифференцированные на мысли и мнения, – приглашения в бездну. Они сыплются на нас со всех сторон. Принял – получил мысль. Не принял – получил мнение. Огромное количество наших мнений – это количество отвергнутых приглашений в бездну. А почему мы так часто эти приглашения не принимаем – уже другой вопрос. Мысль – это принятое приглашение в бездну.

Егор постепенно переходит от шахмат хаоса к нормальным шахматам. Они с Гошей сыграли целую партию по правилам. Правда, сразу после завершения партии Егор взял шахматного коня и стал им скакать по доске, приговаривая: «Тыкдык, тыкдык, и-го-го».

Чёрный король нашёлся. Стоит на доске большой, лакированный, в белой короне. А у белого короля, наоборот, чёрная корона. У лошадей тупые самодовольные морды. Пешки все юркие и наглые, с головами-шариками. Башни основательны и тяжеловесны. Слоны изящны и совсем не похожи на индийских боевых слонов. Ферзи – Брунгильда и Кримхильда, средневековые девы с волосами, развевающимися на ветру.

Мы с Егором часто ведём «внутриутробные» разговоры. Основной предмет этих разговоров: кому быть у кого в животе. «Хочешь снова ко мне в животик?» – спрашиваю я Егора. «Хочу!» – отвечает он. «Для этого придётся тебя съесть!» – «Нет, это я тебя съем! – кричит Егор. – И ты будешь у меня в животике! А потом я тебя выкакаю!»

Давно уже могли бы быть на даче, на 67 км, но не можем уехать из-за компьютерного мастера. Неделю назад сдала свой ноутбук в починку – сказали, работы на один день. И вот уже неделю тянут, ничего не говорят, не отвечают на звонки. А пока ноутбук не заберу из сервис-центра – уезжать на 67 км не можем. Мы же едем с ребёнком, с кучей вещей, надолго, специально будем заказывать машину. Пока это переносится на следующую неделю. На эти же выходные решили опять съездить в Ольгино к Гошиной маме, чтобы сменить обстановку, она нас заберёт на машине.

Мой дядя Алексей заболел. Пропало чувство вкуса и обоняние, температура 38, озноб. Считает, что это не коронавирус. Дима общался с подругой Джона Наринса, а на следующий день она заболела, тоже температура, перестала чувствовать вкус еды. Анализы ей делать не стали. Как я понимаю, их вообще сейчас мало кому делают. Знакомый пишет из больницы, что он находится в отделении, специально переоборудованном под коронавирус, там все лежат с тяжёлой пневмонией, но никому тесты не делают. Говорят: а что толку, вон нашим медикам месяц назад тесты сделали – до сих пор ответа нет.

Приехали в Ольгино. Волчий холод. Заливаются соловьи. Сумерки. Зацвела слива, очень много нарциссов на участке, появились незабудки в траве. Почему-то думала в юности, что я должна умереть под пение птиц. Лежала на даче в сарае, слушала, как за окном заливаются птицы, и думала: вот так они будут петь, когда я буду умирать. Дедушка умер в сентябре, бабушка – в мае. Я родила Егора 29 апреля – в день свадьбы бабушки с дедушкой. Мой подарок их памяти и одновременно их подарок мне. Мы ведь каждый год их поздравляли в этот день, а круглые даты праздновали. Я ещё за неделю до родов сказала Гоше: я рожу 29 апреля, в день свадьбы бабушки с дедушкой. Гоша не поверил, а я так и родила, и Гоша сказал, что я как йоги, которые останавливают сердце по своей воле.

Ночью в доме было холодно, сыро, спали одетыми. Утром на улице солнце, синее небо без единого облачка. Ездили к скважине за водой, потом Егор долго играл в песок. Куча детей вокруг, шум, возня. Укладывая Егора на дневной сон, опять обратила внимание на пение птиц. В одной книге, посвящённой магии, рассказывалась история, как человек в лесу вызвал демона. Демон явился в облике огромного ворона, сел на ветку. Его явлению предшествовало очень интенсивное пение птиц, а потом, быть может, внезапное замирание, замолкание, хотя я точно этого не помню. Дальше адепт магии и демон-ворон общались без слов. Интересно, что разговор шёл о еде, о погоде – об универсальных, понятных для каждого вещах, а не о каких-то тайнах бездны. Как будто два мужика на селе встретились и обсуждают, что, дескать, собирается дождь и что у кого сегодня на обед. Простой, глубокий, неспешный бытовой разговор, помещающий говорящих в общий горизонт бытия (тех, кто питается, кто зависит от погоды). Адепт, может, и хотел поговорить о магии, о каких-то сокровенных тайнах той стороны, но демону это всё скучновато, интересней просто поговорить «за жизнь», о бытовых вещах. Такой разговор важней и священней, чем разговор о бездне, ужасе, Ничто. В нём есть детская, сельская, бытийная простота и естественность. Есть некое, гораздо более глубокое, чем при разговоре о магии, снятие границы между человеком и демоном. Два существа из разных слоёв мироздания поговорили о чём-то простом, общем, – это прекрасно.

Демоны для меня не имеют негативных коннотаций христианской культуры. У. Блейк предпочитал общество чертей обществу ангелов. С чертями веселее, они симпатичные и уж точно не страшнее тебя самого.

В Ольгино привезли биотуалет, такую же кабинку, как стоят в городе в разных людных местах. До этого ходили в ведро, расположенное в дощатом домике-туалете на другой стороне участка. Когда ведро наполнялось полностью, его выливали в специальную помойку, и дальше цикл повторялся. Биотуалет сочно-зелёного цвета, от которого даже больно глазам, когда находишься внутри. Зато когда выходишь – всё вокруг становится розово-сиреневым и остаётся таким какое-то небольшое время. Как будто смотришь сквозь очки с цветными стёклами.

Прочитала пост В.Ш., что ад – это не когда всё равномерно плохо или постоянно ухудшается, а когда постоянно появляются небольшие проблески надежды, а потом всё ухудшается ещё больше, но как только ты привыкаешь к тому, что всё плохо, опять солнышко выглядывает на полсекунды, и это длится бесконечно. У В.Ш. это относится к пандемии коронавируса, затяжным войнам, диктатурам и т. д. Но ведь это точное описание моей жизни! Так было многие годы в моих отношениях с близким человеком. Так было, когда болел и умирал дедушка. Что-то подобное происходит со мной и сейчас с этой непонятной болезнью, про которую я никак не могу понять, что это такое. Но, возможно, если бы не было внешнего повода, моя психика всё равно бы уже работала в этом режиме Ада. Нашла бы себе повод, создала бы его. Слишком долго в нём работала и уже не может иначе.

Съездили на залив неподалёку от Ольгино. Шли к заливу через лесок, мимо болота, полного ветреницы. Погода летняя, припекающее солнце, голубизна неба и воды, голубой хрусталь башни Газпрома, инопланетная тарелка Зенит-Арены вдали. Сразу сняли обувь, зарылись ногами в горячий песок. Водорослевый, блаженно-гнилостный запах воды. Множество сухих обломков камышей на берегу – видимо, их принесла вода. Камни, трава на берегу, у кромки воды. Тропа в песке вдоль берега к остаткам Гром-камня. Когда идёшь по ней, видны обнажённые корневые системы деревьев, с чьих корней море смыло землю. Голые, переплетённые, громадные, эти корни на воздухе похожи на каких-то сложноустроенных хтонических монстров, вышедших из леса или из-под земли и расположившихся погреться на берегу. Они обсыпаны раздробленными сухими камышами, и с них свисают, как бороды, серо-белые выцветшие водоросли, когда-то принесённые приливом, но давно превратившиеся в какую-то не то пряжу, не то бумагу, – миллионы высохших простейших, серо-белые нити разложения, памяти моря, останки какой-то древней не-человеческой жизни. Рядом с пляжем в лесу забор из колючей проволоки, там радиоцентр, нельзя подходить близко. Обратно шли через полный ветреницы лес и видели белую лошадь. Мы были в этом месте когда-то, много лет назад, с Димой. Пили вино на берегу, и тоже был чудесный день, похожий на сон. Тогда не было ни башни Газпрома, ни нового стадиона. Море так же пахло водорослями, светило солнце, я рассказывала Диме свои сны, про то, как я тогда открыла во сне пра-дачу – дачу, которая была до нашей дачи, и про свои первые воспоминания, про то, как, на мой взгляд, формируется память. А теперь это всё – тоже память, полузабытые воспоминания, которые вернулись, когда я снова – через много лет – оказалась на том же самом пляже, в новом мире, в другой жизни.

Вдруг пришло ощущение, что я не совсем здесь, что что-то огромное касается краёв моего сознания, и из этого огромного повеяло лёгким ветром, он пробежал по моему сознанию, как рябь, донёс какие-то запахи, смутные ощущения, что-то ускользающее, нефиксированное. Как будто это нефиксированное ходит, как волны, запахи, наплывающие пятна памяти. Я попыталась что-то поймать, схватить в каком-то образе. Получился стог сена. Почему стог сена? Я не знаю. Но как только я его схватила, всё из него выветрилось, все наплывы, вся память. Стог сена как след бесконечности.

14. Прорывы неописуемого

Во сне ехала в метро по нашей красной ветке и вдруг увидела, что поезд прибыл на совершенно незнакомую мне станцию. Колонны из чего-то, напоминающего яшму. Мрамор стен. Я выскочила из вагона, прочитала названия станций этой ветки – ни одного знакомого. Таких станций нет ни в Питере, ни в Москве. Почему-то показалось, что это станции не одного города, а вообще разных мест, между которыми огромные расстояния. Поезд не просто идёт по тоннелю под землёй, а каким-то образом преодолевает эти огромные расстояния очень быстро. Может, эти станции расположены в разных отражениях, а поезд едет между отражениями, каким-то образом соединяет их друг с другом. Вышла на улицу. Зима, вечер, небольшая площадь и два выхода из метро с двух сторон от неё. Рядом с метро какие-то бабки что-то продают. Позади площади – огромное здание с какой-то советской памятью. Может быть, это какая-то советская гостиница. Возвращаюсь в метро, сажусь в поезд. Присматриваюсь к поезду – он не такой, как наши обычные поезда метро. Он красивей, комфортней, пол мерцает, сам вагон более узкий. Поезд трогается, мы несёмся между измерениями.

Съездили с Димой в Сергиевку. Долго ехали в пробке из-за дорожных работ на Петергофском шоссе. Решили вначале подойти к заливу, шли через лес. Щёлкали на разные голоса птицы. Видели мокрый луг – раздолье для птиц. Видели чёрного дрозда на куске спиленного дерева. Всюду цветёт ветреница, рядом белые цветочки кислицы – заячьей капустки. С детства не жевала её кислые листочки, а вкус – как сейчас помню. Вышли к заливу, к камышам. В камышах долго о чём-то спорили утки, выясняли, где чей дом, или обсуждали нюансы запредельного и то, какие люди идиоты. Сладкий запах черёмухи в воздухе. Вышли к пляжу, рядом – заброшенная дача Бенуа, большой деревянный дом, выцветший от времени, весь в резьбе, узорах. У входа спит без задних ног привязанная сторожевая собака. Пошли оттуда по тропе, она повела мимо каких-то хозяйств, обнесённых ржавым забором, теплиц, маленьких домиков из мусора и фанеры. Какая-то жизнь, граничащая с лесом, неуютная, тронутая хтонью. Потом перешли через шоссе, пошли наверх к Собственной даче. Она обнесена глухим забором, подойти нельзя, но верхняя часть видна – вся кружевная, избыточно-барочная, потемневшая от времени. Красота и распад. Говорили о коронавирусе. Дима сказал: непонятно, где правда, а где нет, но, скорее всего, от карантина нет толка. Но на дачу ехать не советовал, раз там Алексей, а у Алексея, вероятно, COVID. Выходя из дома на встречу с Димой, впервые в этом году видела распускающуюся сирень у нас во дворе, подошла понюхать. В лесу обнималась с деревьями, переходила ручей по камням, в кровь ободрала ноги в неудобной обуви.

29 мая. Прибыли наконец на дачу, на 67 км. Здесь одно из самых высоких мест в Ленобласти, Лемболовские высоты, поэтому весной дольше всего держится снег и зацветает всё позже. Листья на деревьях здесь ещё не такие крупные, больше чувствуется весна, процессы разворачивания и роста, чем в городе, где зелень уже буйствует. В городе сирень уже цветёт, а на нашей только появляются листья. Тихо, солнечно. Цветут у нашего домика несколько красных маков, посаженных мамой. Протопили, вывесили отсыревшее за зиму бельё проветриваться на солнышке, собрали качель, вынесли на лужайку стол и стулья. Гоша собрал детский велосипед-коляску. Нашли дачные шахматы, лучшие, чем наши городские: фигуры изящные, точёные, доска большая. Ствол одной из спиленных яблонь просто валяется, брошенный на мамину половину участка. Остов другой спиленной яблони торчит из земли. Мусор повсюду на половине Алексея: разбросанные доски, щепки, битые кирпичи. Сирени у забора тоже больше нет. Весь малинник у забора Алексей тоже вырубил, малины больше не будет. Из яблонь остались, по-моему, только две на Алёшиной половине и одна на маминой. А раньше их было много, и именно две самые лучшие, плодоносящие, он срубил. Уже не будет такого красивого цветения яблонь, пахнущего яблонями воздуха июньского сада, ночных светящихся яблок в августе. Хорошо, что пока Алексей не срубил мою мать-берёзу, но это тоже вопрос времени. И всё равно – место силы, место блаженства. Сам воздух – особенный. Даже если всё здесь разрушить до основания, все деревья вырубить, всё засыпать мусором – сила здесь останется, останется память воздуха, разлитое в нём, из всех углов сочащееся запредельное, выцветающее временем на разбросанных досках, уводящее заросшей тропой к каким-то забытым границам, прорастающее странной, тронутой хтонью не-человеческой жизнью.

Люблю описывать не-человеческое. Погружаться в него, переставать притворяться человеком. Оказываться в своей стихии. В человеческой жизни то, что хотелось бы описать, описать невозможно. Это когда человеческое сталкивается с реальным. Это не сделать частью своей субъектности. Можно описывать то, что осознаёшь, понимаешь, что стало частью тебя, но покоя не даёт то, что не осознаёшь, не понимаешь, что частью тебя в принципе не может стать. Например, когда любимая бабушка в детстве меня обижала – я это описать не могу, и не только потому, что бабушку я люблю и всё ей простила, но и потому, что это было что-то такое, что я сделать частью своей субъектности не могла. Теперь это просто воспоминания, а тогда были гнев, обида, ярость, душащие слёзы – и какое-то недоумение: это же бабушка, она хорошая, она меня любит, зачем же она так кричит, зачем говорит такие вещи, зачем трясёт стул, на котором я сижу, зачем сбрасывает вещи со стола, как такое может быть. Такого не могло быть, поэтому я не могла это отрефлексировать, проработать, встроить в себя. То, что может и должно быть, – это что твои взрослые тебя любят и защищают, кормят и учат. Чего не может быть – что они делают тебе плохо, а когда делают, ты не понимаешь, как такое может быть. Настолько не понимаешь, что весь рассыпаешься перед этим фактом. Кого-то пыталась убить любимая мама, кого-то изнасиловал любимый папа. Это не встроить в субъектность, ты всегда будешь об это рассыпаться. Это то, чего не должно быть – не в этическом плане, а в плане невозможности сосуществования твоей психики, твоей личности и этого. К невозможному, не встраивающемуся в субъектность, для меня относились и ситуации, когда меня, уже взрослую, обижали любимые люди, мужчины и женщины, которых я любила. Я быстро забывала про эти обиды и вела себя так, будто ничего не было, – не потому, что прощала, а потому, что не могла это помнить и жить дальше, это уходило куда-то в область неописуемого ужаса. Я не могла ни ответить, ни описать и запомнить толком эту ситуацию, всё сразу путалось в голове, я не понимала, что происходит, казалось, что происходит какой-то выплеск ада, что это не мой любимый человек сказал или сделал, а просто выплеск ада произошёл, а он сам не виноват, скоро снова станет собой, добрым, любящим. А об этих выплесках ада даже говорить не надо, обсуждать их не надо, они слишком плохие, ужасные, они не могут быть частью моей жизни, частью наших отношений, их не описать, не сказать, как и почему такое произошло, непонятно даже, что произошло и было ли что-нибудь. Об этом невозможно стройно мыслить, это похоже на кошмар, который просто мне показался, которого не могло быть. И я годами не могла сделать эти «выплески ада» частью своей жизни, своих отношений, пока вся жизнь, все отношения не превращались в ад и уже невозможно было притворяться, что этого нет, и я просыпалась. Но всё равно не могла описать, что это было, не могла никому рассказать, потому что для этого нет слов, нет идей, непонятно, что это такое. Когда маленькую девочку насилует любимый отец, она тоже не понимает, что он делает, просто знает, что что-то ужасное. И вот если про это всё – всё равно не скажешь, потому что нет ни слов, ни идей, только ужас, то непонятно, зачем вообще что-то говорить (видимо, затем же, зачем нужны все языки, вся речь, – чтобы защититься от ужаса, преобразовать его). Что говорить – ложь, которую ты себе рассказываешь? Описывать поверхность, на которую ты выныриваешь после очередного провала в ад? Рассказывать то, для чего есть имена и понятия, то, что ты себе рассказываешь, чтобы жить, то, что ты смог понять, проработать, сделать частью себя? Я давлюсь этой жизнью, как костью в горле. Я рассыпаюсь о неё. Как можно встраивать, примиряться, склеивать – чтобы это не было обманом? Чтобы эти склейки между разрывами не были обманом? Я про большую часть своей жизни не понимаю, что это вообще такое было и было ли что-нибудь. Не понимаю, как об этом думать, говорить, как жить после этого. Когда читаю что-то связное, склеенное, психологическое – мне чудится в этом страшная фальшь. Жизнь – это прорывы неописуемого, не вмещаемого в себя, лишающего дара речи и мысли, она тебя раздирает на части, ты о неё рассыпаешься, всё твоё маленькое и огромное воображение, твои простые и изощрённые языки. Она случается с тобой, и ты не понимаешь: что это вообще было, почему, зачем, было или привиделось. А всё, что ты себе рассказал, понял, пережил, – это не жизнь.

Прорывы ужасного возможны в любой точке. Я почти никогда не чувствую безопасности, доверия к миру. Вадик Руднев написал, что чувствовать Бога – это чувствовать себя в безопасности несмотря ни на что. Чувствовать себя в безопасности в любой ситуации – так я это понимаю – в камере смертников, на костре. Если ты в ночь перед казнью чувствуешь себя в безопасности, если ты чувствуешь себя в безопасности, когда тебя убивают, – то Бог с тобой. Мне страшно знать, что я отдаю своего ребёнка миру, где с ним может случиться всё что угодно, он позовёт меня, а я не смогу его защитить. Я больше вижу себя мамой, чем испуганным ребёнком, зовущим маму. Потому что туда, где я испуганный ребёнок, мне идти нельзя, это дверь в безумие. С этого началась в четыре года моя душевная болезнь – страх смерти мамы, ощущение, что мама как будто ускользает, что она не может дать мне ощущение безопасности, ощущение Бога, не может принять и переработать мою тревогу, потому что у неё слишком много собственной. Мама – хорошая, но она бессильна, потому что она подчиняется бабушке и не имеет надо мной власти, а власть надо всеми имеет бабушка – как бы общая мама меня и мамы, жёсткая, авторитарная и тоже тревожная, одержимая поиском безопасности для близких, контролирующая других и не контролирующая себя. Дедушка – единственный, кто давал мне ощущение безопасности. Я думаю, что, если есть Бог, – это что-то вроде моего дедушки. Фигуры Отца для меня нет, есть дедушка, он и есть Бог. Однажды я рассказала дедушке одну историю, из-за которой я очень переживала, что Бог меня за неё не простит, и дедушка сказал: «Я тебя прощаю, и Бог тебя прощает». Он мог так сказать. Это было полное прощение Бога, которое я получила от дедушки. Но у меня есть и обратная власть: я тоже могу прощать дедушке именем Бога. Когда дедушка был подростком в военные годы в маленьком городке, они с ребятами заживо сожгли кошку. Дедушка был отличником в школе, единственным мужчиной в доме, отец его погиб, мать работала целыми днями, на нём было всё хозяйство и маленькая сестра, в стране была война, Сталин. И, видимо, в подростках-мальчишках бродила эта жестокость. И они тогда сожгли кошку. Потом дедушка сам с удивлением это вспоминал – он очень любил кошек. И мне было жутко, больно про это узнать, что мой любимый дедушка сделал такое. Но я его прощаю, и Бог его прощает. Я знаю, что здесь у меня есть власть: простить именем Бога. Иногда любовь дарует эту власть – прощать именем Бога. А иногда человек чувствует: простить именем Бога он не может. Нет у него такой любви, чтобы простить именем Бога брата своего. Тогда он говорит: Бог простит.

15. Сабрина

На даче мы живём простыми, бытовыми делами. Гоша собрал Егору велосипед-коляску, а он не ездит по-нормальному, вихляет переднее колесо. Похоже, дефект конструкции. И так и этак пытались исправить – ничего не получается. Это значит, что мы не сможем брать Егора на дальние прогулки: нет ни обычной коляски, ни коляски-велосипеда. Гоша очень расстроен, вчера весь день этим велосипедом занимался, сказал: «Я всего себя в этот велосипед вложил».

Сходили на рынок сегодня – на разведку. На рынке толпа, все без масок, толкутся в очередях. Оживлённо, тепло, солнечно, шумно. Вместо нескольких ларьков теперь застеклённые павильоны. Сделали павильон, где продают шаверму. За пышками стоит огромная очередь. Никакой дистанции, самоизоляции, жизнь кипит. Алексей приехал на выходные на дачу, чувствует себя хорошо, его выписали на работу. Стараемся держаться от него подальше, пока не пройдёт больше времени после его болезни. Себя он называет Лысой свиньёй и учит этому Егора. Издалека кричит ему: «Смотри – Лысая свинья!» – и показывает на себя. Егору смешно, и Алексею тоже.

От коронавируса умер друг маминой подруги. Скоропостижно. Ещё пять дней назад он ходил в магазин за продуктами, а сегодня уже хоронили. Причём пневмонии не было, а диагноз «коронавирус». У ещё одной знакомой знакомых коронавирус, пневмония, лечится дома.

Вечером ходили гулять «на Светлану» – район по ту сторону шоссе (ДПК «Светлана», в честь одноимённого завода). Дорога шла на запад, в кронах деревьев садилось солнце, потом появилась половинка растущего месяца. На участках много цветов, особенно бросаются в глаза яркие тюльпаны. Домики кажутся ухоженными, утопающими в цветах. Потом нашли мостки, уходящие в лес, идущие через болото, прошли по ним. Пересекли рыжеватый ручей Козлец, текущий под мостками куда-то в сторону Сосново. На болоте зеленели пушистые хвощи, потом мы снова вышли к сельской дороге, домикам, цветам. У входа в лес, на границе с болотом, видели разрушающийся дом – огромный, красивый, с окнами в пол, он просел, покосился, скособочился весь сразу в разные стороны. Участок зарос, остался ржавый забор-сетка с дырой вместо калитки. Видели ёжика на шоссе, он мог попасть под машину, шёл по обочине и так и норовил вылезти на середину дороги, то выбегал, то возвращался. Мы ему кричали: «Ёжик, уходи подальше, а то попадёшь под машину!» Подъехали мальчишки на велосипедах, отогнали ёжика от дороги, в кусты. Ещё удивило: на гараже одного из домов на нашей улице надпись «За Русь!». Обычно такие надписи пишут на уличных гаражах и бетонных стенах, странно было увидеть её у кого-то на участке, казалось, что так пишут молодые нацики на ничьих объектах, в заброшках, – а тут она посреди ухоженного участка, рядом с новым хорошим домом…

Сходили на свалку. На заборе у входа на свалку конспирологическое сознание русского народа написало: «COVID-19 – НАЁБКА!»

Мама рассказала, что в непосредственном окружении её подруги М. от коронавируса умерли три молодых человека в районе тридцати лет.

Сходили с Егором на ближнее маленькое озеро Блюдце. В народе его ещё называют Чёртовым озером. Это самое глубокое из местных озёр, у него двойное дно. В нём многие по пьяни тонули. Большая часть озера уже давно превратилась в болото, покрытое осокой и цветущей пушицей. Рядом растут кустики черники, мох, вереск. Хотела посмотреть на скважину, которую пробурили на берегу, из-за чего были протесты дачников. Увидела в одном месте красный закрытый вагончик и больше ничего. На лесном пляже дед в защитной куртке и резиновых сапогах и два его внука-мальчишки ловили рыбу. У деда клюнуло. «Окунь или ротан? Окунь или ротан?» – завизжали мальчишки. Оказался окунь, довольно большой. Поймали его на жирного дождевого червя. «Дед, где ты его поймал? Давай я сюда встану! Давай поменяемся удочками, я тоже хочу поймать!» – пытался понять секрет удачи старший внук. «Клюёт! Клюёт! О чёрт! Я слишком рано подсёк!» – кричал младший. «У меня червь сорвался!» Пойманный окунь бился в руках, мне было его очень жалко. Потом разговорились с бабушкой маленькой девочки о том, что было в посёлке прежде, – у них здесь дача тоже с 1965 года. Она напомнила мне про мостки в озеро, которые были в моём детстве и которые зачем-то сожгли. Сказала: «Вся жизнь здесь прошла».

Вечером на том же озере видели чаек, плавающих по зеркальной глади, а потом из камышей выплыла утка с выводком совсем маленьких утят. Крошечные серые комочки, они так смешно ускорялись, мчались от какой-то воображаемой опасности обратно в камыши, приподнимаясь над водой, как маленькие катера. У воды появились мошки, стали кусать.

Хожу в найденном местном не то пальто, не то пиджаке, дедушкином наверное, ещё бог знает каких годов, в котором, как выразился Гоша, только интеллигентов к стенке ставить. На ногах огромные мужские галоши. Выгляжу, как местная хтонь.

Где-то в очень глубоком сне видела монстра. Всё остальное из этого сна я забыла, осталась картинка: я вхожу куда-то, и там она. Крупная, безобразная, описать её лицо очень трудно. Пожалуй, если с кем-то сравнивать, то больше всего её лицо походило на лицо минотавра из клипа Sabrina группы Einsturzende Neubauten. Хотя сходство далеко не стопроцентное, но всё равно назовём её Сабриной. Она была беременна и как-то беззащитна в своей беременности. Глаза у неё были грустные. Живот розовый, шерстистый, уязвимый. Видно было, что она ожидала, что я её испугаюсь, но я не испугалась. Я была к ней добра, и это удивило её. Про Сабрину у меня ещё было чувство, что она не одна такая, что она представитель народа, живущего где-то в других слоях, на одного из представителей этого народа я во сне случайно наткнулась. Этот народ прокляли, заколдовали. Когда-то это был красивый народ, а потом чёрная магия превратила их всех в ужасных чудовищ, и их дети теперь тоже рождаются такими. В глазах у беременной Сабрины были нежность и грусть: грусть за своего будущего ребёнка, что он родится чудовищем, хотя должен был бы – прекрасным младенцем, и нежность к нему, любовь. Она держала руки, как бы оберегая живот. Сакральный смысл деторождения, безусловная любовь к ребёнку сохраняется, даже если тебя прокляли и превратили тебя и твоего будущего ребёнка в чудовищ. Святость мамы и ребёнка на примере беременного монстра. Святость Сабрины и её плода. Монстр-Богородица с монстром-младенцем. Каким бы ужасным он ни родился, он будет для неё самым прекрасным. Она будет радоваться ему сквозь грусть, понимая, каким всё должно было быть, если бы не прокляли, не заколдовали. Будет наблюдать его детские игры, и сквозь облик чудовища для неё будет проступать прекрасный облик, которого его лишили.

Пошла в сарай, к старинному зеркалу с резьбой. Зеркало в какой-то момент как будто потекло, я даже прикоснулась к нему проверить, твёрдое ли оно, или в него можно войти, как в зеркала во сне. Показала себя зеркалу, поговорила с ним глазами. Оно меня помнит. С. говорил, что зеркала помнят всех, кто в них когда-то отразился. Оно меня помнит девочкой, юной девушкой. Это зеркало знает меня лучше других. Оно всегда как будто показывает не мой внешний облик, а внутреннюю суть. И я в нём не старею. Мне так кажется. Это старое зеркало, конца XIX века, оно умеет и может то, что другие, современные зеркала не могут. Во сне зеркала бывают открытые и закрытые. В открытые ты можешь пройти и куда-нибудь попадёшь с той стороны зеркала, они как двери. А в закрытые войти нельзя, они глухие, там просто темнота и ничего нет.

16. Лесной пожар. Смерть звёзд

Сходили на Малое Борковское озеро, Нийттюярви, озеро-в-лугах. Там – поросший травой пляж, вход в лес. Когда-то рядом с озером была одна из рыбацких деревушек – в те времена, когда эту землю населяли другие народы и всё было по-другому. Старые финские, карельские лесные деревни канули в Лету, только сохранилась память о давно исчезнувших из речи топонимах, а тех, для кого эти имена что-то значили, были названиями озёр и деревень их мира, уже и не сыщешь.

По дороге видела дом Вилли – его покрыли новеньким сайдингом, а примечательный дом из шпал на одной из тихих улиц по пути к озеру снесли. Участки на этих улицах все в цветении плодовых деревьев и садовых цветов, красота, благоухание, молодая зелень, начало июня. На озере было несколько человек с маленькими детьми, Егор играл в песочнице на пляже, хотя мы и пытались увести его оттуда из-за опасений, чтобы он не подцепил коронавирус, который сейчас может быть на любых предметах, которые трогали люди. Погуляли по лесу рядом с озером: негромкое птичье пение, сосны, ели, черничные кустики, вереск, мох, сухая хвоя под ногами. Хочется идти в лес дальше и дальше, до Ветреного, Радужного, Чёрных озёр, дойти до болота Неодолимого. Если пройти лес насквозь – когда-нибудь выйдешь к Ладоге, но это должен быть поход с палаткой и ночёвками, и непонятно, как преодолеть огромное болото в середине леса.

Приехал Денис, прошёл по лесу больше двадцати километров, вошёл в лес у Малого Борковского, дошёл до Радужного, потом до Чёрных озёр, вышел со стороны Осиновского. В лесу ни одного человека. Видел, как лес горит. Лесной пожар. Прямо там, где он шёл, горели сосны и ели, моментально вспыхивали, как факелы, шёл вдоль стены огня. Лес был сухой, загорался быстро, как порох. Позвонил в службу, сообщил о лесном пожаре, там ответили, что уже знают, выехали. Денис остался у нас ночевать в сарае. Вечером ходили на Блюдечко, запускали ракеты: жёлтую, зелёную и красную. Говорили о разном: о том, зачем люди пойдут голосовать за поправки к Конституции, и об онтологическом доверии к иерархии, свойственном конформистам, об «органиках», которым хорошо среди вещей, о тибетской йоге сновидений, психоанализе Юнга, понятии игры у Хейзинги и Витгенштейна, об истории как сновидении, о том, почему снятся рыцари, о пяти процентах людей, которые не могут причинить боль другому, как бы им ни обосновывали необходимость это сделать, и о посадке деревьев – за последний год Денис с соседями-единомышленниками посадили несколько десятков деревьев в своём районе. На следующее утро мы с Денисом встали в шесть, поехали в город – мне надо было к врачам, на один день. В шесть утра было тихо и зелено в мире, только птицы пели по-утреннему взволнованно, чуть накрапывал дождик, земля казалась раем, если бы не надо было ехать к врачам.

Провела весь день в клиниках, вымотанная поехала обратно вечером. Было дождливо, серое небо. В окнах электрички – лес, молодая листва, платформы с лужами, выходящие из вагона люди с рюкзаками и зонтиками, заборы, теплицы, домики, заросли травы, какие-то неведомые просёлочные дороги, поваленные стволы, длинные тонкие сосны и раскудрявые июньские лиственные деревья, пушистые ели, дороги, уходящие в холмы и спускающиеся с горок, огромные Кавголовские озёра с обеих сторон от железной дороги, какие-то пригородные автобусы и универсамы у станций и снова лес, путевые столбы, горы щебня, боковое ответвление рельсов – одноколейка, уходящая в зелёную неизвестность, дым из труб, ржавые заброшенные вагончики, болотные топи в лесу, выкорчеванные корневища, валуны, остатки кострищ вдоль рельсов, красивая зеленоватая река, не доезжая 54 км, какие-то обугленные доски, сваленные ветки, зелёные поляны под накрапывающим дождём, военная часть, снова река, красивый елово-сосновый лес, всё более сказочный по мере приближения к даче, густой, дремучий, и тропы, в него уходящие, с мокрым песком, озеро и какие-то хижины на берегу, болотце, утыканное тонкими стволами, и снова дремучий лес и песчаные дороги, стук колёс, капли, ползущие по стеклу, мокрое тёмно-серое шоссе рядом с Орехово и, наконец, платформа 67 км с разбитой скользкой песчаной дорогой в сторону шоссе. Хочется отдохнуть дома, на пару дней забыть о медицине.

На маленьком озере видели бабушку-флейтистку, её музыку разносил над озером ветер. Она играла El condor pasa, сидя на корнях. В песке у озера трое её внуков строили плотину. Потом она подошла к ним, участвовала в их игре, видно было, что она замечательная, творческая бабушка, мальчишкам повезло. Егор тоже пытался принимать участие в общей игре, но скорее мешал старшим мальчишкам, сыпал песок на их плотину. Вечером попали под дождь, опять на озере, – всё потемнело, и дождь рванул. Мчались домой. Я сказала: «Лето не лето, если ни разу не попал под дождь». Потом мылись в натопленной душевой, мыли Егора. Помню, как в детстве на дачной кухне меня мыли в тазах в грозу. Помню и старую, разрушенную уже душевую, где мы тоже когда-то мылись. Мытьё на даче – всегда целое приключение, ритуал, требующий длительной подготовки. Оно ассоциируется у меня с вечером и грозой. Мы с мамой в старой душевой мылись вместе, она меня мыла, когда я была маленькой, и я очень любила смотреть на мамину грудь, от неё веяло чем-то хорошим и любимым, даже через годы после того, как меня от груди отлучили и я забыла вкус материнского молока.

Снова ездила в город. Делала МРТ головного мозга и шеи. Результата пока не знаю, возвращаюсь на электричке на дачу. Огромные новые дома в Девяткино напоминают Реутов – наше подмосковное место жительства в осенне-зимнее время. Девяткино – граница города и области, пограничная территория. Здесь кончается городской мир и начинается лесной, озёрный, зачарованный мир Карельского перешейка. Это граница мира людей и мира природы (тоже изрядно захваченного людьми, конечно). Здесь обитают голуби, люди с тележками, цыгане. Подъезжает поезд и пожирает всех, кто ждал его на платформе. Места, которые я опознаю как «свои», родные, начинаются с Лемболово. Военная часть, стрельбище. Проехали над рекой. Лес уже совсем хороший, сосново-еловый, красивый, дремучий. Очень долгий перегон между Лемболово и Орехово, нет никаких дач, только леса. Солнце над лесом готовится к закату, подсвечивает верхушки сосен. У самого Орехово появились дачки, следы жизни человека. На следующей я выхожу. Лес вдоль ж/д – это наш лесочек у станции, где мы собирали лисички и ландыши в детстве. Вот и моя платформа. Выхожу навстречу солнечному вечеру на даче, свежайшему воздуху, пению птиц. Результаты МРТ пришли в личный кабинет на сайте клиники – они хорошие.

Сидела белой ночью на участке, писала стихи. Было светло и тихо, прохладно, кусали комары. Стихи были про ночь, про то, как она падает, спускается, какая она бывает и как преображает всё. Есть час, когда замолкают птицы, а потом они снова начинают петь, уже по-другому. Зацветают оставшиеся на участке яблони. В траве расцвели ландыши. Это время белоснежных яблоневых садов, ландышей в траве, белых ночей.

Пришёл жаркий день, +27, и я снова поехала в город к врачам. В людной электричке, полных вагонах метро, где маски носят далеко не все. Еду в чёрной маске, резиновых перчатках, и такая уже усталость от этой пандемии, от того, что нет ей конца и края, а жизнь не ждёт, не пересидишь её всю дома, в изоляции.

Жаркий день на пляже. На Малом Борковском множество людей, разложены разноцветные подстилки на траве, пляж похож на лоскутное одеяло. Дети на самом солнцепёке роются в песке, строят плотины, водоканалы. Многие купаются. Мы не купались, но ходили с Егором по воде, мочили ноги. Пили пшеничное пиво, сидели на подстилочке, следили, как Егор в песке играет. Хорошо, как будто на каком-то курорте. Малыши бегают голыми, молодые родители носят по пляжу аппетитных толстых младенцев. Вроде всё хорошо, но я практически постоянно думаю о смерти. На пляже, в торговом центре, где угодно, я вижу не только наслаждающихся и счастливых людей, но и людей, которые будут умирать, собственно, все мы уже умираем – на пляже, в торговом центре, когда смеёмся, когда играем с детьми, это бардо умирания, которое длится от рождения до смерти. Это больше, чем можно выдержать, – странное, непонятное знание, что однажды и мой сын умрёт, что и он не вечен, что где-то есть предел всему. На участке зацвела спирея. Кусты спиреи растут у нас прямо перед старым домом, они – часть моего детства, моей вечности. Когда-то рядом с ними на поляне стояли маленькие пеньки, оставшиеся с тех времён, когда участок был лесом, я по ним прыгала. Время, детство, смерть – странные вещи. Здесь, на даче, они особенно близки. Вечером загромыхало, началась гроза, жара спала. Под дождём видела огромную лягушку, коричневатую со спины, а брюхо – зелёно-пятнистое, глаза угольно-чёрные, она прыгала по тропе мимо жасмина. Мы посмотрели друг на друга, она посидела немного рядом со мной и поскакала дальше.

Зацветают люпины – волчьи бобы, над аллеями разносится нежный, сладкий, ажурный аромат спиреи. Во всех садах бело, как на свадьбе, от цветения яблонь. Одуванчики уже облетают. На озере снова видели бабушку-флейтистку, на этот раз без флейты и без внуков, она выходила одна купаться, делала зарядку на берегу, сказала, что она – врач лечебной физкультуры. Долго советовала какой-то другой пожилой женщине, у которой что-то болело, нарвать бадана и приложить. Говорила, что у них на улицах рядом с озером бадан на участках у всех. Наш дом подальше от озера, у нас на участке бадана нет. Из лечебного – мы ко всяким ранкам всегда прикладывали подорожник, он у нас растёт на полянке. Ещё когда-то варили суп из крапивы, собранной рядом с участком. Бабушка, кажется, один раз варила варенье из одуванчиков, собранных на одуванчиковом поле за платформой, но мне оно не понравилось. Больше всего я любила варенье из нашей малины, и мне всегда давали съедать от него пенку, пока оно варится. Бабушка кормила меня очень вкусно, но иногда придумывала что-то странное, что мне не нравилось: например, посыпала сахаром кислую капусту, а как-то раз пожарила мне на завтрак банан. Это были эксперименты, ей было интересно экспериментировать в еде. Сама она ела очень мало, больше пробовала пищу, чем ела, но всех всегда стремилась накормить. Даже уже в деменции, перед смертью пыталась нас кормить и кормить каких-то воображаемых людей, которых она всюду видела. Эти люди появляются, когда разум разрушается. Её мама, моя прабабушка – баба Беба, тоже в последние годы видела этих людей. Обе они видели их прямо в квартире: каких-то девушек, детей, кого только не было. Бабушка очень переживала, что их надо кормить, а нечем. Младенцы, возможно, тоже видят людей, которых мы не видим. Младенцы и старики с рассыпающимся сознанием видят этих людей. Может быть, эти люди – как образы из сна. Во сне же мы видим всяких разных людей, а это – сны наяву, у маленьких детей и разрушающихся стариков размыта граница между сном и явью, части сна переходят в явь, мешаются с ней. Вначале не было сна и яви, и потом не будет. Явь образуется постепенно, постепенно образуется это разделение. Сон может вмешиваться в явь, появляются галлюцинации, эти люди в квартире, которых видела бабушка, или «тётя в углу», которой улыбается младенец, смотрит в угол, показывает пальцем, а там никого нет (хотя, может, это существа из иных планов мироздания, которых они способны видеть, а мы нет; но ведь сон и есть возможность восприятия иных планов мироздания). А может и, наоборот, явь приходить в сон, бодрствующее сознание возникать во сне, как в осознанных снах. Недавно, когда я делала МРТ головного мозга, невролог мой мозг похвалила, сказала: «Ни одного очажка глиоза, а часто даже у молодых таких очагов много бывает». У бабушки было много глиоза в мозгу, ещё до яркой клиники деменции. Она злилась, когда дедушка мне про это сказал после того, как они сделали МРТ. А у дедушки голова была хорошая, как у молодого. Он освоил компьютер на уровне продвинутого пользователя, общался со всеми в скайпе, решал сложные задачи по компьютеру, искал решения каких-то проблем на специализированных форумах, сам всё делал, в общем, смог разобраться в компьютерах с нуля уже в пожилом возрасте. В восемьдесят лет у него ещё было много сил, построил дом на даче для них с бабушкой. Мы сейчас в этом доме живём. После его смерти патологоанатом сказала нам, что, если бы не эта лимфома, он мог бы жить до ста лет, все органы в восемьдесят пять у него были в очень хорошем состоянии. И ещё – ему было интересно жить. Было интересно про мир, процессы на планете, политику. Хотел знать, что дальше будет, наблюдать, понимать. Дедушка жизни радовался, она ему нравилась. Ещё дедушка говорил, что даже звёзды в небе умирают. Дедушкина любимая песня была «Есть только миг между прошлым и будущим», там поётся: «А для звезды, что сорвалась и падает, есть только миг, ослепительный миг». Эта песня трогала его сердце. Я слушала её в детстве и понимала, что человек как звезда, что сорвалась и падает, летит в чёрном небе единственный миг своей жизни между прошлым и будущим. Люди как падающие звёзды. Душа как платоновская идея: либо парит, либо гибнет.

17. Кожа свиньи

Егор зашёл на участок соседей (между нами нет забора, у нас большой участок 24 сотки, 12 соток наши, 12 соседские). Сосед с дочерью играли в настольный теннис. Егор стал смотреть, а потом заявил, что тоже хочет играть. Ему сказали, что подрастёт – будет играть. Егор взял лежавшую на камне ракетку. Сосед сказал, что она очень дорогая и её трогать нельзя, и дал Егору другую ракетку, не такую дорогую, которую трогать можно. Но попросил не ударять ей о камень. Егор посидел с ракеткой некоторое время, а потом всё-таки ударил ей о камень. Сосед прикрикнул на него: «Всё, я больше никогда тебе не дам ракетку! А ну отдавай!» – подошёл к Егору и выдернул из его рук ракетку. Егор обомлел от обиды и ужаса. С ужасом и недоумением посмотрел на свои опустевшие руки, в которых только что была ракетка, которую только что выдернули. Он хотел зарыдать, открыл рот, но не смог даже издать крик, ему не хватало воздуха, он не мог сделать вдох. От обиды и возмущения у него случился спазм гортани. Ребёнок не мог дышать, стал задыхаться, хрипеть, делать рвотные движения, посинел. Я подбежала к нему и, невзирая на недовольство соседа, дала ему в руки эту ракетку. Казалось, что, если этого не сделать – он может задохнуться, забиться в судорогах, потерять сознание. Когда я дала ему ракетку, он успокоился, задышал. Я впервые видела у него такую реакцию. Было неудобно перед соседом, что он не разрешил брать ракетку, а мне пришлось её дать Егору. Стало страшно, что такая ситуация может повториться. Страшно такого ребёнка отдавать в детский сад. А если его там обидят, он не сможет дышать, забьётся в судорогах, а меня не будет рядом? Рано или поздно какие-то конфликты обязательно случатся, Егор никого не слушается, а если воспитатели проявят в отношении него резкость или грубость – вот что может произойти. Страшно, как пройдёт через социализацию, через дисциплинарные пространства, жестокость сверстников такой возбудимый, избалованный ребёнок с тонкой нервной организацией. Не нейротипичный ребёнок, похожий на меня, а я никогда не могла вписаться во все эти детские системы, в детский сад не ходила, в дошкольных детских группах, типа группы английского языка или центра эстетического воспитания, куда меня пытались отдавать, я страдала и плакала, и меня приходилось забирать оттуда. Воспитатели говорили моим родителям: заберите её, мы больше не можем. В школе тоже мучилась, не умела ладить с коллективом. У меня органическое поражение мозга, сильные нарушения, фиксируемые на ЭЭГ, в четыре года первый раз назначили нейролептики и противосудорожные. Наследственность у Егора по моей линии отягощённая. Егора надо беречь, учитывать повышенную уязвимость его нервной системы. Но чужие люди не будут это понимать, не будут беречь, и это страшно. Гоша настаивает, что ребёнок должен ходить в детский сад. Мне кажется, я просто буду сидеть в спазме ужаса под дверями детского сада все дни, что ребёнок будет там.

Сирень в саду зацветает. Та, что осталась. Ту, что была у забора, Алексей вырубил. Сирень – любимое растение дедушки. Он прививал разные сорта, получал черенки по переписке из других городов. С нежностью смотрю на ландыши. Когда-то мы собирали их с покойной тётей Люсей в лесу у станции. Она взяла нас с собой: Наташу, Надьку, Анечку и меня. Мы собирали ландыши, а какая-то женщина стала на нас ругаться из-за этого и сказала, что их рвать нельзя, потому что они в Красной книге. Так я узнала про Красную книгу. А тётя Люся ещё брала нас с девочками к себе и начинала учить немецкому, она была преподавателем немецкого языка, но после нескольких уроков всё заглохло, хотя у меня хорошо получалось и немецкий мне нравился. Тётя Люся была наша родственница, младшая сестра моей прабабушки, но по возрасту она была ближе к бабушке. Она была бабушкой моей подружки Наташки, которая приходится мне троюродной тёткой. Наташка называла тётю Люсю булей, как Егор называет мою маму. Собственно, от Кораблёвых мы и взяли это слово. Кораблёвы – так называется для меня эта ветвь наших родственников, хотя с такой фамилией уже никого из них не осталось. У дочки тёти Люси – тёти Лены, маминой подруги, – другая фамилия, и у Наташки тоже. В детстве я очень любила бывать у Кораблёвых, их дом на нашей улице, ближе к шоссе. Голубой дом с хорошеньким садиком, цветочками, яблонями, малинником. В доме всегда было прохладно. Мы обычно играли на веранде за столом. Когда были совсем маленькими – играли в фигурки кошечки и львёнка или тигрёнка, которые были у Наташи. Потом играли в карты, киндер-сюрпризы, Барби. Однажды у Наташки появилась курица – чёрный цыплёнок по имени Лола. Мы очень полюбили её, всё время играли с ней. В конце лета рука убить её и зажарить, как, видимо, изначально планировалось, ни у кого не поднялась. Все полюбили Лолу, но везти её в город тоже не могли и отдали её кому-то, у кого, видимо, не было никаких моральных барьеров свернуть ей голову и зажарить.

Приехал Денис, проделал снова круг по лесным озёрам, пришёл к нам. Рассказал, что над озёрами была мга, весь день была мокрая морось, и туман стелился над пустырями в лесу, над ветровалом. Выпили пива, говорили о вселенском коммунизме, и вселенском христианстве, и о том, что всё это перестало быть вселенским, победило групповое мышление, и о сингулярности, которая противостоит групповому мышлению, например классовому, говорили о разных возрастах и о мире, с которым не происходит возрастных изменений, и он всем возрастам предоставляет разные ниши, о различиях и бинарных оппозициях и о том, как мыслить вне их.