Лето

На следующее утро мне заказали такси, чтобы оно отвезло меня в город. Водителем был молодой таджик по имени Алик. Он сказал мне: «Зачем тебе в центр города? Поехали, я тебе покажу такие места, куда ты сама не доберёшься». И мы поехали. Алик повёз меня на Эгершельд, на полуостров Шкота. Там есть дорога, уходящая прямо в море, – она ведёт к старому маяку. Раньше эта дорога доходила до самого маяка, но сейчас она перед ним обрывается, разрывается морем, и до маяка пешком не дойти. Рядом с морем там камни, валуны, вдали видны дома на зелёной пологой сопке, мост через море, корабли. Там, где эта коса, идущая прямо по морю, обрывается, можно дальше идти до маяка по воде. Но ходить по воде никто не умеет, поэтому никто туда не идёт. Дальше Алик повёз меня в район Змеинка, находящийся рядом со Змеиной сопкой. Говорят, там все друг друга знают, пенсионерки сидят на лавочках, на школьных дискотеках разбиваются сердца и завязываются отношения на всю жизнь, там есть узкая дорога между двумя сплошными рядами подпорных стенок, где в девяностые молодые гопники натягивали чёрные колготки с прорезями для глаз и вырывали сумки у прохожих. Алик отвёз меня на пляж Змеинки, рядом с базой «Русалочка». Это уютное тихое место, песок, лавочки, пустые раздевалки, детская площадка. Там хотелось сидеть на лавочке у воды, смотреть на море. Потом мы поехали в центральную часть Владивостока на набережную. Прошли набережную целиком туда и обратно. Она очень похожа на набережную в Ялте – прогулочная нарядная зона с множеством людей. Погода была совсем летняя, +26. Многие купались. Там были карусели, фонтаны, катамараны. Потом Алик отвёз меня в забегаловку для таксистов, и там я ела шурпу, а после подвёз меня к скверу, где проходили мероприятия фестиваля. Алик сказал: «Когда у вас закончатся ваши мероприятия, пошли с тобой танцевать на всю ночь, сегодня пятница, весь город гуляет». Я ответила: «Я не смогу, буду общаться с коллегами, а потом поеду в гостиницу», – но Алик всё равно мне потом вечером звонил, предлагал идти танцевать, я вежливо отказалась. Тем вечером я участвовала в поэтических чтениях, посетила два мероприятия Димы Данилова, потом мы с ним сидели в каком-то баре и очень хорошо разговаривали о жизни и поэзии, а через некоторое время к нам присоединился ещё молодой театральный режиссёр из Москвы и девушка-драматург из Владивостока. Они объясняли мне значимость Майкла Джексона, а я говорила, что никогда его не слушала, а слушала Летова, и ещё мы говорили о том, что чувствуем, когда находимся рядом с картинами Ван Гога. В гостиницу я приехала поздно ночью на такси.

На следующий день профессор Дальневосточного университета, специалист по бизнесу, который был на моих поэтических чтениях и кричал из публики, что меня надо объявить королевой поэзии, вручил мне замечательный подарок – небольшую коллекцию камней (разных видов песчаника) и фрагмент ракушки со сросшимися створками гребешка и устрицы, которые он сам собрал на дне Японского моря. Потом меня вместе с другими участниками фестиваля посадили в микроавтобус и повезли километров за триста от Владивостока – в Хасанский район Приморского края, на полуостров Гамова, в бухту Витязь, где мы должны были переночевать на базе отдыха. Профессор бизнеса, подаривший мне камни, сказал, что это самое красивое место в Приморском крае. Мы ехали много часов, по плохой дороге, в одном месте машина встряла, долго ждали другую машину, в которую мы все пересели, и всю дорогу жена известного писателя-фантаста страшно по этому поводу ругалась, кричала на девушек – организаторов поездки: «Девочки, так нельзя, двойка вам, это хуйня, это безобразно организовано!» Известный писатель-фантаст и его жена вообще, насколько я поняла, были обеспокоены темой негров. Во время ужина на базе, когда нас угощали разнообразными морскими деликатесами, жена писателя-фантаста решила произнести тост: «Я предлагаю выпить за самое дорогое – за детей, – сказала она и тут же уточнила: – Кроме детей-негров, конечно». «Я буду пить за всех детей, и за детей-негров тоже», – сказала я. «Как, и за негров?» – удивилась она. «Да, и за негров», – подтвердила я. «Ладно, – сказала она, – главное, чтобы они оставались в своих естественных местах обитания, а так – пусть будут». На обратном пути на следующий день писатель-фантаст в газели тоже изложил своё кредо: «Я против негров, я против, чтобы к нам приезжали всякие черножопые. Мне есть вообще дело только до своей страны, все остальные страны меня не интересуют. Пусть они там все хоть съедят друг друга. Я – имперец, меня волнует только наша Империя. А на них всех надо сбросить ядерную бомбу». «Вот ты против негров, – сказали ему, – а если приедет какой-нибудь негр и скажет: я хочу быть русским, я – русский, что, нельзя?» «Если хочет быть русским – тогда, конечно, можно, – ответил писатель-фантаст, – тогда к нему надо относиться как к русскому, будь это хоть пожилой негр».

Когда мы были на полуострове Гамова, нас катали на моторной лодке по Японскому морю. Летели брызги, лодка скакала на волнах. Скалы вдавались в воду, но совсем другие, чем у нас на севере, в Карелии. На скалах рос лес. Некоторые скалы какими-то затейливыми геологическими обломками вздымались прямо из воды. Видели скалу Пьющий дракон, видели каменную арку в скалах над морем и причудливые сосны, растущие на скалистых берегах, – с широкими плоскими кронами. Видели бакланов на скалах и тюленей-ларгу, плавающих неподалёку: их головы то показывались над водой, то исчезали из поля зрения, и одна из организаторов поездки, девушка Ирина, сказала: «Какие они сладкие!» «Сладкие» – хорошее слово, так говорят про младенцев, про маленьких детей, про нежных красивых животных – чистые, красивые, невинные формы жизни, не изгнанные из Рая, пребывающие в первозданном эдемском блаженстве. Их плоть сладостна и природна. Неиспорченные эдемские существа, дети утробы мира. Может ли быть сладким больное или уродливое тело, или старое, или изуродованное живущим в нём дьявольским разумом, знанием добра и зла? Может ли быть сладким тело, в котором родилась странная, неприродная, неотмирная душа, или она неизбежно разрушает его как чужой, другой, демон, вселившийся в невинного ребёнка? Хотела бы я, чтобы меня любили так: видели и любили меня как личность, дух, живущего в этом теле даймона, неотмирную душу, но и чтобы для того, кто меня любит, я была сладкая, нежная, как играющие ларги, как дети и животные, как сладостное природное дитя утробы мира. Чтобы я была сладкая, даже если я болею, старею, умираю и знаю тайны, которые нельзя знать.

Трава на скалах – жёлтая, выгоревшая – единственное, что указывает на осень, на конец сентября. Я хотела испытать радость ларги и запомнить своим телом воду Тихого океана – и пошла купаться. Окунулась, вышла, стояла под солнцем на пляже в купальнике. Телом ловила лучи дальневосточного солнца. Понимала, что до следующего лета уже, наверное, не буду я купаться, не буду загорать на пляже, что я приеду в Питер, и будет осень, и жёлтые листья, и серое небо, и ветер. Я так не хотела, чтобы это лето кончалось. Я стояла на берегу Японского моря, в купальнике, в конце сентября, и меня обвевал ветер. И это было на вечной ничьей земле. Не на земле нашей страны, а на земле, на которой жили разные народы, и одни сменяли другие, воевали друг с другом, создавали свои города с подземными кострами, уходили куда-то и исчезали во мраке. А море, скалы, реки оставались. Каждый вечер я видела в небе большой, на удивление крупный Марс – он тянул лучи к Земле, желая войны и кровопролития, желая, чтобы народы нападали друг на друга и сражались. Опять начались военные действия в Нагорном Карабахе, и писатель-фантаст, противник негров, говорил, что вот-вот неизбежно будет Третья мировая война, а в Москве опять начали принимать карантинные меры. Сыпался мир, и рассыпалось моё тело, каждый день испытывающее странные, изматывающие боли, и я стояла на песке на берегу Тихого океана в один из циклов этой странной планеты, обладающая на время даром воспринимать, и мыслить, и ощущать поток поэзии, идущий сквозь моё сердце, как и все вещи, получившая своё бытие взаймы, должная платить пени и быть осуждённой за свою несправедливость сообразно порядку времени.

30. Матовое стекло

У меня ковид. И вызванная им вирусная пневмония с матовым стеклом в лёгких.

В этой книге мельком, не вдаваясь в подробности, я не раз упоминала о непонятной болезни, о том, что хожу по врачам, прохожу обследования и никто не может сказать, что со мной.

Трудно сказать, когда это началось. Начиналось смазанно, постепенно, задолго до того, как о ковиде вообще стало известно. Вначале появились признаки какого-то необъяснимого снижения иммунитета, которые стали нарастать. В декабре 2019 го-да я заболела какой-то странной ОРВИ – месяц был сильный сухой кашель без насморка и признаков простуды, и после этой ОРВИ у меня на рентгене появились признаки перенесённой пневмонии, которых раньше не было. Дальше начались постоянные странные явления, бесконечные появления новых разнообразных симптомов, не укладывающихся ни в одну общую известную человечеству клиническую картину. Между появлением новых симптомов были длительные светлые промежутки, ухудшения чередовались с улучшениями. Я проходила множество обследований, но врачи ничего не находили. Начались постоянные, ежедневные боли, обезболивающие толком не действуют. Временами стало казаться, что в организме поселился Чужой. К концу лета боли стали нарастать, появились приступы жуткой слабости с ощущением, что что-то не так с кровообращением, стали появляться беспричинные синяки на ногах. В начале сентября медленно, исподволь развился какой-то странный кашель без признаков простуды, именно такой, как был в прошлом декабре, сопровождающийся необычным и неприятным ощущением в груди, которое было и тогда. Этот кашель неделями просто тлел в груди, то пропадал вообще на несколько дней, то снова усиливался, но я тогда не предполагала, что это может быть ковид. Я думала, что ковид начинается быстро и остро, с высокой температурой, сильным недомоганием, и я, к сожалению, не сумев понять, что со мной происходит, поехала во Владивосток. Тяжёлые многочасовые перелёты, смена часовых поясов, нагрузка, недосып, купание в холодном Японском море – и, когда я вернулась из Владивостока, кашель усилился, заболело горло, началась жуткая, дичайшая слабость, тахикардия, и мазок ПЦР показал ковид, а на КТ оказалась характерная вирусная пневмония с поражением в виде матового стекла.

Кажется, я стала догадываться, что со мной происходило всё это время. Это странно, но, мне кажется, это всё и был ковид. Хронический ковид. Всё становится логичным, если сделать два допущения: что этот вирус можно было встретить раньше, чем официально считается возможным, и что он способен становиться хронической инфекцией. Я считаю, что не заразилась во Владивостоке, а, видимо, поехала туда уже больная – по крайней мере с того момента, как возник кашель. Но, может быть, вся эта странная симптоматика последнего года – это он и был. Может быть, я повстречалась с этим вирусом когда-то раньше, сама о том не зная, и он остался у меня в организме в качестве хронической инфекции, а сейчас обострился. Но это только версия. По-настоящему сейчас никто до конца не понимает происходящего.

Я читаю разные форумы, группы и вижу очень много историй людей, которые описывают что-то подобное тому, что происходит со мной, – и у них это началось после ковида или после какой-то странной ОРВИ, про которую они не знают, был ли это ковид. Такие группы создаются во всём мире, в разных странах, и в них состоят десятки тысяч людей. Симптомы у всех разные, но много похожих, и главное – общий паттерн чередования улучшений и ухудшений и появления всё новых и новых симптомов со стороны самых разных систем организма, и все эти симптомы не вписываются ни в одну доселе известную картину болезни. Это явление называют «постковидный синдром», или long covid, chronic covid. Люди, как я весь этот год, ходят от врача к врачу и не понимают, что с ними происходит и когда это кончится. Некоторые из этих людей считают, что вирус персистирует у них в организме, что он не уходит, а остаётся с ними, как герпесы, гепатиты, ВИЧ. Они пишут: нам плохо, эти симптомы – это не поствирусный синдром, не последствия, это сам вирус, он нас добьёт, нам нужна терапия, как при ВИЧ, пока он нас не добил, надо привлекать внимание учёных, говорить о том, что с нами происходит. Я не могу быть ни в чём уверена, но это действительно похоже на то, что творится со мной. Я стала искать информацию, есть ли какие-то научные данные о возможной персистенции вируса, и увидела, что учёные на данном этапе этого просто не знают, официально такое пока не признано, но подобные предположения – о возможном хроническом течении этой болезни в некоторых случаях – уже делаются.

Врачи, которых я прошла за всё это время, а их было очень много, ничего не могут сказать. Никаких отклонений не найдено. Очень долго я думала, что, может, у меня это всё от головы, соматизированная депрессия, психосоматика. Но после того, как именно у меня развился ковид – медленно, исподволь, неделями, если не месяцами, – я стала догадываться, что это может значить нечто иное. Врачи не знают и не могут знать, может ли это быть то, о чём я думаю. Через некоторое время они что-то будут знать, но пока этот феномен ещё только начинает изучаться.

Страх, с которым просыпаешься посреди ночи. Весь этот последний год в постоянных болях, страхе, непонимании, что происходит, неопределённости и одиночестве переехал меня, как поезд, всё во мне переломал. Уже странно вспомнить, что когда-то у меня была жизнь, в которой не было этого всего. Что недавно я с младенцем на руках сама боялась своего счастья, боялась его хрупкости, что оно может закончиться.

…

Два дня казалось, что становится чуть получше, и опять состояние ухудшилось. Казалось, уже начала ходить по квартире – и опять не могу встать с кровати. Из поликлиники приходит совершенно равнодушный врач, торопится, разговаривает на бегу. На фоне антибиотика поднялась температура.

Меня госпитализировали в Боткинскую больницу (новое отделение). У мамы тоже поднялась температура, на один день, потом упала. Самочувствие у неё нормальное, кашля нет. Скорая за мной приехала – я попросила их прослушать маму. Оказалось, там хрипы, ослабленное дыхание, пневмония. Мы в шоке. Не ожидали. Казалось, она легко переносит, один день температуры, и всё.

…

Привезли меня в больницу, в двухместный бокс, но я там одна. Ставят капельницы с антибиотиками, колют в живот антикоагулянт. Гоша приехал из Москвы, забрал Егора в Ольгино, живут сейчас там. Маму скорая отвезла на КТ: поражение, слава богу, оказалось небольшое, спросили на выбор – или домой, или в пансионат «Заря» в Репино, переоборудованный в ковидный госпиталь для лёгких случаев. Решили, что в пансионат. В пансионате мама в комнате вдвоём с соседкой. Соседка отказывалась маму принять, так как мама ковидная, а соседка якобы нет. Пришли врачи, убеждали её, что раз у неё матовое стекло – это ковид. Не верила. Тогда принесли ей свежий анализ, где он у неё обнаружен. Только тогда заткнулась. Антисемитка, несёт бред, что евреи от Люцифера и пр. Сутки напролёт изрыгает словесный понос. Что мировое правительство каждого россиянина официально объявило сумасшедшим, а молодых будут съедать. И всё это с выкриками типа «ублюдки!».

В день, когда меня госпитализировали, пришло известие, что наш родственник дядя Толя Цупиков, двоюродный брат дедушки и тёти Лиды, на коленях у которого я сидела в детстве, умер от ковида. Ему было восемьдесят четыре, он был сердечник и каждый год ложился в больницу по сердцу, он лёг в больницу, заразился там ковидом и умер. Скорбим.

Каждый день новые и новые случаи заболевания среди знакомых. В поликлинику не дозвониться – очередь из шестидесяти человек. Во многих больницах людей уже кладут в коридоре. Идёт повальный мор.

Я думаю, что будет, если Гоша тоже заразится, с кем оставить Егора. Пока непонятно. Нашла знакомую няню с антителами.

Сегодня во сне оказалась в чудесном городе под названием Москва Мухоморная. Это был очень красивый, незнакомый мне город с рекой, и в нём шёл снег.

Когда меня увезли в больницу, Егор плакал и говорил: «Мама, умоляю тебя, не уезжай, если ты уедешь – ты навсегда меня забудешь!» Я говорила ему: «Я никогда тебя не забуду!» Егор кричал врачам: «Я больше не увижу маму! Мама не вернётся!» Врачи ему говорили: «Что ты! Конечно, вернётся!» Об этом мне вспоминать и думать больнее всего. И о маме, которая ещё недавно была здорова, у которой всё было хорошо с лёгкими, и теперь она в ковидной больнице. И о тех людях, кого я по неведению заразила, – я думаю, что они есть и что один человек, про которого я теперь думаю, что это я его заразила, сейчас тоже в больнице с пневмонией.

За окном солнечный день, солнце прямо печёт, октябрь, золотая осень. Сейчас бы поехать с мамой и Егором в Павловск погулять. Тут есть секретик: из бокса через туалет есть выход на общий балкон, идущий мимо целого ряда боксов. Мне туда ходить не положено, этот балкон для того, чтобы по нему тяжёлых больных заводить в боксы, чтобы они не шли по коридору больницы, не распространяли инфекцию. Но я иногда на минутку выглядываю на этот балкон – глотнуть воздуха, посмотреть на мир. Там солнце, трава, жёлтые листья, старинные красные здания – корпуса находящейся по соседству больницы Мечникова в осенней листве. У мамы в пансионате «Заря» тоже есть балкон, им разрешают на него выходить, это хорошо.

Врач ко мне приходит сама с больным видом, с ежесекундным кашлем, говорит: у вас сатурация лучше, чем у меня. Врач, видимо, сама ковидная, так и работает, лечит других ковидных больных.

На балконе слышно ещё, как поют птицы. И видны издалека какие-то осенние ягоды на кустах.

Мамина соседка вещает о представителях дьявола на земле, о том, что у каждого еврея должно быть несколько сотен слуг и что каждый еврей должен хотя бы раз публично заявить о своём согласии с той линией, которую проводят масоны; она всё время смотрит телевизор, видит там евреев и с ужасом кричит: евреи! смотри, евреи! Также она поведала маме, что их с мамой продадут на органы и что это в Вышке разрабатывается.

Я говорю себе: всё ещё будет. Ты поедешь с мамой и Егором в Павловск. Ты обнимешь всех, кого любишь. Ты допишешь книгу. Ты ещё съездишь на дачу, погуляешь у озера, в лесу. Выйдешь отсюда – и поедешь на дачу. Нельзя унывать и грустить, надо, как в советской песне, быть спокойным и упрямым – чтоб потом от жизни получать радости скупые телеграммы. Понятно, что как раньше уже не будет. Всё будет по-другому. Другое состояние тела. Другое состояние души. Другой мир. Надо будет учиться жить по-новому, жить – как на передовой, сжав зубы. Но радость ещё будет. Любовь, красота, поэзия – ещё будет.

…

У мамы поднялась температура. Ей не делают никаких капельниц, она говорит, что антибиотик дают только шесть дней, а потом перестают. Её соседка всё ещё очень больна, но сегодня ей не принесли никакого лечения. Весь персонал – молодые ребята, мама говорит, что студенты, врач на выходных вообще не приходил. Я очень испугалась за маму, к тому же не вполне понятно, какая у неё сатурация, тот прибор, что у них в больнице, всё время показывает разное и похоже, что врёт.

Ко мне сегодня подселили девушку, которая уже неделю здесь, перевели её ко мне из другой палаты. Она выглядит хорошо, идёт на поправку, говорит – скоро выпишут. У неё было 32 процента поражения, была на кислороде. Говорит: «Выйду отсюда, и всё будет по-прежнему, будем жить, как и раньше».

Гоша с Егором в Ольгино вдвоём, Гоше очень тяжело. Егор вывалил мешок угля посреди гостиной, на глазах у Гоши разрушил только что построенный по его просьбе замок из конструктора, швырнул об пол стеклянную вазу, вывернул содержимое всех тумбочек и разбросал ровным слоем по всему дому, тыкал Гоше в живот черпаком, швырял в него стулом. Ребёнку плохо без меня, он пережил стресс, поэтому он и рушит всё кругом и делает назло.

…

Гоша заболевает. Нет слов. У него недомогание, слабость, 37,2. Я позвонила Инге, моей знакомой няне с антителами, договорились, что в крайнем случае она будет жить с Егором на Ленинском, пока все в больнице.

Вышла вечером на балкон: горят фонари, колышутся листья. Где-то вдали, сбоку, мне толком не видна, – есть какая-то улица или проспект, оттуда слышен шум машин, видна верхушка высотного дома, горят окна. Где-то есть жизнь. Нормальная человеческая жизнь. Как странно.

…

У мамы ночью было 39,2.

Мне с утра опять хуже, чем в последние дни. О себе не думаю вообще – только о маме.

Сейчас надо просто выжить. Я лежу под капельницей и думаю о Боге как чувстве абсолютной безо-пасности. Пытаюсь вызвать у себя это чувство абсолютной безопасности вопреки рушащемуся миру.

Надо выключить страх за маму, как-то убрать его, чтобы не провоцировать ухудшение.

У Гоши субфебрильная температура, недомогание.

…

У мамы опять поднималась температура выше 39.

Вчера ко мне приходила добрая молодая девушка-доктор, была ко мне внимательна, назначила анализы, хотела сделать КТ-контроль, но сегодня она уже заболела. Как жалко добрую молодую девушку-доктора. Медсёстры, те, что ходят без скафандров, уже переболели этим.

…

У ребёнка какие-то высыпания на щеках и на теле, и плохо ест. Пиздец пришёл уже со всех сторон, абсолютно со всех.

…

У Егора был детский врач. Говорит, ничего страшного, на мультивоспалительный синдром после коронавируса подозрения нет.

У Гоши самочувствие плохое, температура небольшая.

У мамы опять поднималась температура 39,3, на фоне уже второго антибиотика. Врач приходила, говорит: не знаю, почему температура, может, это у вас иммунный ответ. Звучит страшно. Иммунный ответ – это ведь она не цитокиновый шторм имела в виду?

Радует одно – что с Егорушкой вроде всё в порядке, а то я очень испугалась за него, когда появились эти высыпания.

Люди пишут, звонят, хотят знать, померла я или нет.

На данный момент главный вопрос – состояние мамы. Собираются взять кровь, посмотреть, что там. Может, если температура не уйдёт, подключат гормоны.

Человек, про которого я думаю, что я его заразила, почти поправился, скоро на выписку.