Придворная словесность: институт литературы и конструкции абсолютизма в России середины XVIII века

Этот вольный перевод следовал распространенным – хотя, с современной точки зрения, небесспорным – толкованиям латинского текста, очерченным в специальной работе А. И. Доватура: вслед за ранними комментаторами и перелагателями Марциала Феофан видит в эпиграмме сатирическое обличение нечестия Селия и увязывает отрицание богов с преступной наживой, добавляя отсутствующие в подлиннике «порочащие эпитеты» (Доватур 1986, 15–17). Филологическая экзегеза приводила римскую эпиграмму в соответствие с общепринятыми идеями о дисциплинирующей роли веры в общественной практике. Феофан и в этом случае прибегает к «христианизации античности»: множественных богов («deos») он заменяет единым «богом» и таким образом соотносит перевод из Марциала с богословским вопросом о богатстве. В русском политическом богословии XVIII в., пути которого были определены Феофаном, этот вопрос и позднее толковался в его духе. Придворный проповедник Елизаветы Петровны Гедеон Криновский говорил в особом «Слове о том, что никакие звания не препятствуют ко спасению, толькоб по надлежащему управляемы были»:

Могут заслужить в своем звании спасение вечное у Бога и судии для разсмотрения правды учиненные; толькоб заступали сирых, защищали обидимых, уши имели отверсты всегда ко всякому просителю. <…> Текст о неудобном богатых в царствие небесное вшествии [Мф. 19:23–24] не запрещает, например, Куплю законно и праведно производить, но к богатству не велит только (как и Пророк негде поет) прилагать сердца: Не прилагать же сердца к Богатству, есть то имея его, аки бы не иметь: и есть ли, благодарить Бога; нет ли, також благодарить его (Гедеон 1756, 312–313).

Эти выводы, напоминающие о наставлениях оды «О надежде на бога», живо волновали современников. Пометы одного из них, ограничивающиеся только этим «Словом», сохранились на экземпляре собрания речей Гедеона в РГБ (инв. № MK III – 2255). По поводу приведенного отрывка читатель замечал: «<…> и богатым в царство Н[ебесное] внити удобно с нижеписанными кондициями».

Как показывает характерный деловой язык этого суждения, поднятые Кантемиром богословские вопросы имели самое прямое значение для практической жизни русского политического слоя. В 1766 г. выученик Гедеона и законоучитель наследника престола Павла Петровича Платон Левшин, в будущем влиятельнейший придворный богослов, выпустил катехизис с посвящением Павлу. Евангельская притча о птицах и лилиях, переложенная Кантемиром в оде «О надежде на бога», подкрепляла здесь необходимость добросовестной службы и недопустимость лихоимства:

Чтоб не впасть в подлый и вредительнейший какого ни есть хищения порок, требуется предосторожность от <…> лихоимства, то есть от ненасытимаго к собиранию богатства желания, и от лености или праздности. Лихоимец ничем не будучи доволен, всякий способ позволительным почитает, толькоб приумножить прибыток: а праздный и ленивый самовольно приводя себя в скудость, принужден бывает воровством искать себе пропитания. Почему всяк должен в своем звании пребывать с прилежанием и от благословенных трудов своих довольствоваться. Лучше бо иметь мало, да быть честным человеком, нежели много, с безчестным именем хищника и нечестнаго человека. А притом надеяться на Божий промысл, который, по уверению Евангельскому, о последней печется птице, и траву скоро увядающую питает и одевает: кольми паче не оставит нас, ежели мы в надежде на его щедроты не ослабеваем, и ежели часто себе будем припоминать, что скудость честностию совести украшаемая будет награждена богатством небесным (Платон 1766, 91 об. – 92).

III

Подобно сочинениям и переводам Кантемира, о которых напоминал эпиграф к «Трем одам парафрастическим…», сама эта книжка была фактом придворной словесности. Выкладки ее предисловия о свойствах ямба и хорея могли быть интересны читателям стиховедческого трактата Кантемира «Письмо Харитона Макентина…», переправленного в Россию в начале 1740‐х гг. Трактат был адресован Трубецкому и по его указанию был напечатан в 1744 г. вместе с переводами Кантемира из Горация; подготовку издания Трубецкой поручил Тредиаковскому, и тот держал корректуру трактата «параллельно с подготовкой „Трех од парафрастических“» (Николаев 2010, 261). «Письмо Харитона Макентина…» представляло собой возражение на «Новый и краткий способ к сложению российских стихов» (1735) Тредиаковского, обращенный ко «всем высокопочтеннейшим особам, титулами своими превосходительнейшим, в российском стихотворстве искуснейшим и в том охотно упражняющимся» (Тредиаковский 1963, 365). «Три оды парафрастические…», как показывает А. Б. Шишкин (1983, 235–236), предназначались этой же публике. Книжка с тремя переложениями 143‐го псалма увидела свет в декабре 1743 г. по личному распоряжению Трубецкого (см.: Куник 1865, 434).

Придворных читателей «Трех од парафрастических…» должны были занимать не только вопросы стихосложения. Тредиаковский пояснял в предисловии, что, несмотря на разногласия трех поэтов, касающиеся стихотворной техники, в своих переводах 143‐го псалма они «в один пункт сходятся» и имеют общую «цель, в которую бы метить» (Trediakovskij 1989, 430). Их совместное предприятие, определявшееся взаимной проекцией горацианской эстетики эпиграфа и ветхозаветного вероучения Псалтыри, апеллировало к определенному придворному вкусу, не видевшему противоречия между светской поэтической формой и вероучительными темами.

Этот вкус был связан с именами Трубецкого и Кантемира, которые вместе с уже покойным Феофаном и Татищевым составляли «ученую дружину» и имели общий интерес к политическому богословию. Французская биография Кантемира сообщала о его пристрастии к труду Ж. Б. Боссюэ, придворного проповедника Людовика XIV, «Политика, из самых слов Священного писания почерпнутая» («Politique tirée des propres paroles de l’Écriture sainte», 1709; частичный рус. пер. с посвящением Александру I – СПб., 1802). Как пишет биограф Кантемира, «les principes d’une politique puisée dans l’Ecriture Sainte, ne pouvoient manquer d’être du goût d’un Ministre, qui puisoit lui-même la Politique dans sa Philosophie» ([начала политические, заимствованные из Священного Писания, не могли не прийтись по вкусу министру, который сам черпал политические мнения из философии] – Cantemir 1749, 110). Взаимопроникновение политической морали и христианского учения заметно в «Духовной» Татищева, изобилующей ссылками на Библию, и в его «Разговоре двух приятелей…». В свое время Татищев подал Феофану идею толкования на «Песнь песней». В 1736 г. в письме к Тредиаковскому он сопровождал рассуждения о новой словесности обзором русских судеб Библии и уже знакомым нам сопоставлением божественного и государственного законов:

Междо законами же главнейшия суть божеский изъявлен нам чрез Библию, а потом собранными уставы и ученых людей толкованиями и учениями, царским уложением и потом различными указами и уставами (Татищев 1990, 224).

В 1749 г., через несколько лет после выхода «Трех од парафрастических…», Татищев советовал Ломоносову перелагать псалмы и в качестве образца намеревался прислать ему одну из парафраз Феофана (см.: Ломоносов, X, 462). Сам выбор 143‐го псалма для перевода мог быть подсказан литературным опытом Кантемира: в последних строках оды «Противу безбожных», как следует из авторского примечания, цитируются слова этого псалма «Коснися горам, и воздымятся» (Пс. 143:5; см.: Кантемир 1956, 204).

Трубецкой, которому стихи Кантемира вменяли особое благочестие, не случайно заинтересовался «Тремя одами парафрастическими…». При этом личное участие генерал-прокурора помещало их во вполне определенный издательский контекст. В начале 1740‐х гг., когда пост президента Академии был вакантен, Трубецкому выпала роль посредника между двором и Академией с ее типографией. Придворный интерес к печатной продукции подогревался в эти годы политическими обстоятельствами первых лет елизаветинского царствования. Захватив престол в ноябре 1741 г., Елизавета выписала из Германии племянника, провозгласила его своим наследником под именем Петра Феодоровича, весной 1742 г. венчалась на царство, а в 1743 г. подписала Абоский мир, закрепивший ее победу в недолгой войне со Швецией. Торжества в честь новой императрицы и прибытие несовершеннолетнего наследника возобновляли потребность придворного общества в панегирических и нравоучительных сочинениях.

В феврале 1744 г., вскоре после выхода «Трех од парафрастических…», Тредиаковский извещал Трубецкого «о благоволении его императорского высочества, чтоб напечатать сию книшку» – переведенный им и посвященный Петру сборник И. Э. Ниремберга «Речи краткия и сильныя состоящия в рассуждениях благоразумных…» (МИАН VII, 26–27). Эта книга так и не увидела свет: академическая типография была поглощена иным заданием – осуществлявшейся под руководством Трубецкого публикацией парадного «Обстоятельного описания… священнейшаго коронования… Елисавет Петровны…», затянувшейся – вопреки дате на титульном листе – до середины 1745 г. На фоне этого масштабного издательского предприятия и стоявшей за ним панегирической программы нужно рассматривать, среди прочего, и отданное в ноябре 1743 г. (незадолго до подачи в печать «Трех од парафрастических…») распоряжение генерал-прокурора о печатании оды Сумарокова на день восшествия императрицы (см.: МИАН 5, 964). «Три оды парафрастические…» вписывались в переплетавшиеся ряды политической словесности – светской и духовной, моралистической и панегирической, – оживленные с началом нового царствования.

Узловое место в придворной книжности принадлежало роскошно изданному «Обстоятельному описанию…», увековечивавшему в книжной форме обряд венчания Елизаветы на царство и сосредоточенное в нем сакральное понимание монархии. Как показывает Б. А. Успенский, и в русской, и в западноевропейской традиции «христианский монарх может восприниматься <…> как новый Давид, причем образ Давида приобретает особую актуальность при помазании на царство» (Успенский 2000, 36). В ходе коронации Елизаветы произносилась следующая молитва:

Господи Боже наш царю царствующих и Господи господствующих, иже чрез Самуила пророка избравый раба Твоего Давида, и помазавый его во Царя над людом твоим Израилем <…> Елисавет Петровну, Юже благоволил еси поставити Императрицу над языком Твоим <…> помазати удостой елеом радования <…> (Обстоятельное описание 1744, 57).

Переложенный тремя поэтами 143‐й псалом подходил на роль библейского прообраза этой молитвы, основывавшей власть монарха на общении с богом. Вот как говорит Давид в «оде парафрастической» Тредиаковского:

Повинуя род людей,Дал он крайно мне владети,Дал правительство имети,Чтоб народ прославить сей. <…>Боже! воспою песнь нову,Ввек тебе благодаря,Арфу се держу готову,Звон внуши и глас царя <…>(Trediakovskij 1989, 437, 440)

В стоявшей за псалмами фигуре Давида священный авторитет пророка сливался с политической харизмой монарха. В переиздании Елизаветинской Библии Псалтырь предварялась гравюрой, которая изображала Давида в царском венце, по вдохновению свыше предписывающим законы своему народу, и включала слова псалма: «Безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси» (Пс. 50:8; Библия 1757, стб. 921–922). Псалтырь, наряду с другими библейскими книгами, была естественным источником священной легитимации единовластия. Трактат Боссюэ – выстроенная на библейских цитатах апология неограниченной монархии – венчался словами: «<…> je ne puis mieux finir cet ouvrage, qu’en mettant entre les mains des rois pieux ces beaux psaumes de David» ([Нет ничего превосходнее для окончания сего труда, как вложить в руки благочестивым владетелям прекрасные псалмы Давидовы] – Bossuet 1967, 450).

Параллель между царством Давида и христианской монархией составляла важнейший подтекст новоевропейских поэтических переложений псалмов (см., напр.: Ahmed 2005, 55–57). Герцог Антон Ульрих Брауншвейг-Вольфенбюттельский, собеседник Петра I, прадед Петра II и прапрадед свергнутого Елизаветой Иоанна VI, в юности выпустил сборник своих духовных стихотворений под заглавием «Давидова арфа христианского владетеля» («Christfürstliches Davids-Harpfen-Spiel», 1667; см.: Anton Ulrich 1969). Очередной перевод Псалтыри немецкими стихами, вышедший за три года до «Трех од парафрастических…», предварялся посвящением Фридриху Прусскому; благочестивое почитание ветхозаветного пророка сплавлялось в этом посвящении с верноподданническим преклонением перед властвующим королем: «Wer Jessens Sohn geprüft, der muß dich zu ihm zählen» ([Кто испытал Иессеева сына, должен сравнить тебя с ним] – Spreng 1741, без паг.). В посвящении к «Псалтыри рифмотворной» (1680) Симеона Полоцкого, по легенде внушившей Ломоносову охоту к стихотворству, с Давидом сопоставлялся царь Федор:

Псалми святии царя велика есть дело,паче духа святаго повествую смело, —Ибо егда Давид я усты просвещаше,иже на Израилско царство избран бяше,Самим господом богом бысть он умудренны <…>Царь небесный земнаго на то умудрил есть,тайны сокровенныя чрез него явил есть <…>Под трудами Давида мой аз полагаю,мой Давидовых ради труд прийми желаю.Он, царь, о тебе, царе, молит бога в небе <…>Юн Давид Голиафа силнаго преможе,даждь ти, юну, силнаго турка збити, боже <…>(Симеон 1953, 211–212)

Монархическое прочтение Псалтыри лежит в основе сохраненной Татищевым легенды, приписывавшей переводы 132‐го и 145‐го псалмов из книги Симеона самому Федору (см.: Татищев 1968, 175; Dykman 2001, 32–35). В псалме 132 описывалось священное царство во главе с монархом-помазанником:

Се, что добро, или что красно, но еже жити братии вкупе; Яко миро на главе, сходящее на браду, браду Аароню <…> яко тамо заповеда господь благоговение и живот до века (Пс. 132:1–3).

Политический подтекст принципиален для истолкования «Трех од парафрастических псалма 143…» и возобновленной ими жанровой традиции. Ломоносов последовал совету Татищева и в «Собрании разных сочинений…» 1751 г. добавил к торжественным одам парафразы нескольких псалмов. Тредиаковский к началу 1750‐х гг. осуществил полный поэтический перевод Псалтыри и библейских песен, оставшийся в рукописи, и опубликовал некоторые из «од божественных» в составе «Сочинений и переводов…», напечатанных с личного одобрения Елизаветы. Наконец, Сумароков на протяжении многих лет публиковал парафразы отдельных псалмов, а в 1774 г. выпустил собственное полное переложение Псалтыри, выполненное по совету Платона Левшина, к тому времени архиепископа Тверского и члена Синода. 110‐й псалом складывался у него в акростих «Великая Екатерина»[12].

Как отметил А. Дикман, десятистишная строфа, избранная Тредиаковским для 143‐го псалма, и сопутствующие ей приемы риторической амплификации восходили к французскому образцу – полному переводу Псалтыри, выполненному в XVII в. учеником Малерба Онора де Раканом (см.: Dykman 2001, 195; об ориентации русских подражаний псалмам на французские см.: Живов 2002г). Ракан упоминался в «Поэтическом искусстве» Буало и его русской версии, вошедшей в «Сочинения и переводы…» Тредиаковского. Его псалмы вышли очередным изданием в 1724 г. В сопроводительном письме Ракан описывал цели и приемы своего перевода:

<…> expliquer les matières et les pensées de David, par les choses les plus connues et les plus familières du siècle et du pays où nous sommes, afin qu’elles fassent une plus forte impression dans les esprits de la Cour.

[<…> разъяснить темы и мысли Давида при помощи вещей, знакомых нашему веку и стране, чтобы произвести сильнейшее впечатление на придворные умы] (Racan 2009, 870).

В частности, 19‐й псалом – молитва подданных за царя-помазанника – был приноровлен французским поэтом «к личности короля и его царствованию» («je l’ai accommodé entièrement à la personne du Roy et de son Règne» – Racan 1857, 14).

На опыт Ракана опирались прославленные переложения Ж. Б. Руссо, удостоенные особой похвалы в «Эпистоле от Российския поэзии к Аполлину» (1735) Тредиаковского («Больше чрез псалмы Русо, хоть чрез всё он знатен» – Тредиаковский 1963, 391; Пумпянский 1937, 157). Эти сравнительно немногочисленные парафразы создавались для благочестивого двора последних лет царствования Людовика XIV (см.: Grubbs 1941, 56) и содержали очевидный политический субстрат: так, 71‐й псалом был озаглавлен «Понятие об истинном величии владык» («Idée de la véritable grandeur des rois» – Rousseau 1820, 18). В подборку Руссо входило и переложение 143‐го псалма, написанное точно той же десятистишной строфой, что и версии Ракана и Тредиаковского, и послужившее образцом для русского поэта (ср.: «Qui suis-je, vile créature! / Qui suis-je, Seigneur!» и «Боже! кто я нища тварь?» – Rousseau 1820, 32; Trediakovskij 1989, 437).

Если учившийся в Париже Тредиаковский (как и служивший там Кантемир) тяготел к французскому католическому благочестию (см.: Успенский, Шишкин 2008), то вернувшийся из Германии Ломоносов строил свою духовную лирику по образцу лютеранской гимнологии (Пумпянский 1935, 109; Топоров 1986; и др.). Тредиаковский позднее уличал Сумарокова в том, что при переложении 143‐го псалма тот справлялся с «немецким переводом» Библии (Критика 2002, 46). Лютеранство было хорошо укоренено в русской придворной среде начала 1740‐х гг., где распоряжался не чуждый религиозной экзальтации обер-гофмейстер Х. B. Миних. Наследник престола Петр Феодорович был окружен протестантами и не скрывал симпатий к вере своих немецких предков; по свидетельству Штелина, он «имел всегда при себе немецкую Библию и кильский молитвенник, в котором знал наизусть некоторые из лучших духовных песней» (Штелин 2003, 44). Наставлять наследника и его супругу в православной вере был назначен Симон Тодорский, учившийся в свое время в столице пиетизма Галле.

Политические толкования Псалтыри были вполне привычны для лютеранской традиции. Об избранном тремя поэтами 143‐м (144‐м) псалме сам Лютер писал, что это «ein Danckpsalm fur die Koenige und Oberkeit zu sprechen, Denn David dancket Gott hiemit als ein Koenig, der kriegen und regiren muste» ([благодарственный псалом для произнесения владычествующим и начальствующим, ибо Давид благодарит в нем Господа как царь, коему приходилось воевать и править] – Luther 1912, 66). Процитируем переложение Сумарокова:

Защитник слабыя сей груди,Невидимой своей рукой!Тобой почтут мои мя людиПодверженны под скипетр мой. <…>Дающу области, державуИ царский на главу венец,Царем спасение и славу.Премудрый всех судеб Творец!Ты грознаго меча спасаешь,Даешь победы, низлагаешь.(Trediakovskij 1989, 432, 434)

За молитвенной патетикой вставало политическое учение о божественном происхождении монархической власти. Именно так первые стихи 143‐го псалма толковались и у Лютера, и у Боссюэ: «Dieu inspire l’obéissance aux peuples. <…> Dieu qui tient en bride les flots de la mer, est le seul qui peut aussi tenir sous le joug l’humeur indocile des peuples» ([Господь внушает повиновение народам <…> Один Господь, обуздавший морские валы, может совладать с непокорным нравом народов] – Bossuet 1967, 272). Сумароков, отступая от прямого смысла псалма, тоже толковал «воды» как метафору политического возмущения:

И дай покой в мои пределы <…>Разрушь бунтующи народы,И станут брань творящи воды.(Trediakovskij 1989, 433–434)

В эпоху мятежей и переворотов вопрос о власти и покорности занимал не последнее место в русском политическом богословии. В ходе коронации Елизаветы читались слова апостола Павла: «Всяка душа властем предержащим да повинуется, несть бо власть, аще не от Бога, сущияже власти от Бога учинены суть; тем же противляяйся власти, Божию повелению противляется» (Рим 13:1–2; Обстоятельное описание 1744, 55). Перепечатанный в «Обстоятельном описании…» манифест от 1 января 1742 г. провозглашал:

<…> учит нас несумнительное слово Божие: яко владеет Вышний царством человеческим, и емуже аще хощет, дает е; и от него единаго токмо вышняго Царя славы земнии монархии предержащую, и крайне верьховную власть свою имеют (Там же, 2).

Как видно, темы 143‐го псалма непосредственно соотносились с панегирической топикой елизаветинского восшествия. В псалме прославляются победы Давида, предшествовавшие его воцарению; Елизавета также восторжествовала над внутренними врагами, «немцами», и внешними – шведами. Во время коронации Амвросий Юшкевич восклицал:

Прежде врагов победила еси, веру православную и любимое отечество из рук чюжих освободила, нежели на сей Всероссийской престол вступить изволила (Там же, 65).

Сравним в ломоносовской «оде парафрастической»:

Благословен Господь мой Бог,Мою десницу укрепивыйИ персты в брани научивыйСотреть врагов взнесенный рог.Заступник и спаситель мой,Покров, и милость, и отрада,Надежда в брани и ограда,Под власть мне дал народ святой. <…>Тебе, Спасителю Царей,Что крепостью меня прославил,От лютаго меча избавил,Что враг вознес рукой своей.Избавь меня от хищных рукИ от чужих народов власти:Их речь полна тщеты, напасти;Рука их в нас наводит лук.(Ломоносов, VIII, 111, 114–115)

Общая для большинства псалмов речевая ситуация молитвенного общения монарха с богом обретала в «Трех одах парафрастических…» очертания основополагающего политического обряда. В разговоре царя с богом разыгрывалась центральная для русского политического богословия идея династического завета.

Согласно выводам Е. А. Погосян, восшествие Елизаветы понималось как осуществление этого завета; «имя Елизавета, как указывалось в календарях, означало „Божья клятва, присяга“» (Погосян 2005, 16–18). Ломоносов писал в 1757 г.: «О твердь небесного завета, / Великая Елисавета» (Ломоносов, VIII, 633). Божий завет с Израилем, имевший отчетливое политико-милитаристское измерение («…и наследит семя твое грады супостатов» – Быт. 22:17), был одним из лейтмотивов библейских песен, переложенных Тредиаковским и вошедших в «Сочинения и переводы…». Процитируем «Парафразис песни Богородичны»:

Державу мышцею явилСвоею, Сам и утвердил <…>Низверг в глубокий сильных дол,Вознес смиренных на престол <…>Так Аврааму Сам дал клятву издалека,И семени его до века.(Тредиаковский 2009, 220)

Вознесение к земной власти – в соответствии со смыслом коронационного обряда – прославляется здесь в качестве священного таинства. Сравним в «Парафразисе песни Анны»:

Господь восшел на небо в славе <…>Царям Он крепость в нас пасет.(Тредиаковский 2009, 207)

В песне Богородицы, приуроченной в Евангелии к посещению ею св. Елизаветы (Лк. 1:46–55), сосредоточивались основные мотивы политического почитания Елизаветы Петровны. Параллель между русской императрицей и Богородицей составляла один из важнейших лейтмотивов коронационных торжеств (см.: Сморжевских-Смирнова 2008). Св. Елизавета, мать Иоанна Предтечи, была небесной покровительницей императрицы, так что ее почитание тоже стало частью монархического культа (см.: Живов, Успенский 1996, 256–257; Marker 2007, 215–216). Во время торжественной встречи императрицы в Москве Амвросий цитировал стихи этой евангельской песни после того, как призывал на Елизавету Петровну благословение Богородицы и Иоанна Предтечи «вместе со своими родительми Захариею и святою праведно Елисаветою» (Обстоятельное описание 1744, 20).

Тема завета вместе с сопутствующим ей псалмодическим языком прочно вошла в арсенал панегирической поэзии. Ломоносов в 1754 г. заканчивал оду на рождение Павла Петровича такой молитвой:

О Боже, крепкий Вседержитель,Пределов Росских расширитель,Коль милостив бывал ты нам!Чрез семь сот лет едино племяТы с Росским скиптром сохранил;Продли сему по мере время,Как нынь Россию расширил. <…>Пред мужем, некогда избранным,Ты светом клялся несозданнымХранить во век престол и плод.Исполни то над поздным светомИ таковым святым обетомБлагослови Российский род.Для толь великих стран покою,Для счастья множества веков,Поставь, как солнце пред ТобоюИ как луну, престол Петров.(Ломоносов, VIII, 564–565)

Эти стихи, как указывает М. И. Сухомлинов, восходят к 88‐му псалму (Ломоносов 1893, 112 втор. паг.)[13]. Согласно краткой экспликации, предварявшей перевод этого псалма в книге Тредиаковского, в нем говорится «о завещании с Давидом, коим Господь обещал утвердить его престол». Процитируем переложение Тредиаковского:

Зделал я, Ты говорил,Мой завет с моим избранным;Клятвою тот утвердил,Обещая словом даннымВерно моему рабу,Сердцем кроткому Давиду:К семени я вечно сниду,В род престол твой и судьбуДам, наследства без откиду. <…>Я вознес и в честь толикуЗдесь Избранна от людей:Я нашел раба Давида;А достоинству для вида,Освящен Елеем сей;Прочь вся от него обида! <…>Ввек его пребудет род,И престол его пред МноюКак бы Солнце с года в год,Тверд, иль как луну, устрою <…>(Trediakovskij 1989, 228–234)

В молитвенном языке Псалтыри увековечивался политический завет помазанника с богом. Еще в 1733 г., прославляя воцарение Анны Иоанновны, Тредиаковский предпосылал своей оде эпиграф из Псалтыри: «Десница господня вознесе мя, десница господня сотвори силу» (Пс. 117:16; Погосян 1997, 141, 44–45). Для эпиграфа к оде на коронацию Елизаветы («Господи! велия слава ея спасением Твоим») он приноровил 6‐й стих псалма 20, читавшегося по ходу венчания и начинающегося красноречивой формулой: «Господи силою твоею возвеселится Царь…» (Обстоятельное описание 1744, 55; Тредиаковский 2009, 387).

IV

Политико-богословским языком Псалтыри и других библейских книг освящался не только завет царя с богом, знаменовавший установление верховной власти, но и ее политический завет с сообществом подданных. Это видно, например, в сцене высочайшей молитвы из ломоносовской «Оды… Екатерине Алексеевне… на… ея восшествие… июня 28 дня 1762 года», выстроенной на заимствованиях из псалмов:

Екатерина в Божьем храмеС благоговением стоит,Хвалу на Небо воссылает,И купно сердце всех пылаетО целости Ея и нас;Что Вышний крепкою десницей,Богиню нам подав Царицей,От гибели невинных спас.Услышьте, Судии земныеИ все державные главы:Законы нарушать святыеОт буйности блюдитесь выИ подданных не презирайте,Но их пороки исправляйтеУченьем, милостью, трудом.Вместите с правдою щедроту,Народну наблюдайте льготу,То Бог благословит ваш дом.О коль велико, как прославятМонарха верные раби!О коль опасно, как оставят,От тесноты своей, в скорби!Внимайте нашему примеру,Любите их, любите веру:Она – свирепости узда,Сердца народов сопрягаетИ вам их верно покоряет,Твердее всякаго щита.(Ломоносов, VIII, 778)

Эти стихи предвосхищали обряд венчания Екатерины, готовившийся при участии бессменного Трубецкого, и обнажали политическую механику литургического действа. Откровенная в своем макиавеллизме политическая рекомендация монархам «любить веру», поскольку она «верно покоряет» им народы, составляла узловой момент придворного политического благочестия. Феофан писал в «Слове о власти и чести царской», переизданном в 1760 г. в составе его «Слов и речей»: «<…> самыи афеисты <…> советуют, дабы в народе бог проповедан был. Чесо ради? Инако, рече, вознерадит народ о властех» (Прокопович 1961, 83).

На этой концептуальной основе Ломоносов разворачивает поэтическую сцену, средствами библейского языка обнаруживающую в обряде дворцового молебна политико-богословские основания монархического порядка. Вера «сердца народов сопрягает», то есть выступает основополагающим принципом политического единства монарха и подданных:

Екатерина в Божьем храме <…>Хвалу на Небо воссылает,И купно сердце всех пылаетО целости Ея и нас.

Двумя десятилетиями раньше Елизавета в ходе коронационных торжеств требовала исповедания политической лояльности и всенародным указом повелевала подданным молиться за ее «долголетное, постоянное и щастливое государствование» (Обстоятельное описание 1744, 27–28). Общая молитва подданных за государя составляла речевую ситуацию некоторых псалмов, в том числе упомянутого уже псалма 20, а также псалма 19. Процитируем переложения Тредиаковского:

O! Господи, Царя спаси;А нашего в день обща зова,Им слух Твой вскоре огласи,И нам не отреки покрова.(Псалом 19)Твоею силою наш Царь,О! Господи, возвеселится;И, как подобна всем нам тварь,Вельми он радостен явится,Спасением как ободрится. <…>Благословляя предварилЕго имением довольным;Венцем главы верьх озарил,И каменем, и златом гольным,Поставив сам его престольным.(Псалом 20; Trediakovskij 1989, 54–55)

Молитвой за царя венчается посвящение к «Псалтыри рифмотворной» Симеона Полоцкого:

Он, царь, о тебе, царе, молит бога в небе,аз, раб царя сил и твой, зде молю о тебе:Да многая ти лета изволит подати,здравие, мудрость, славу врагов побеждати.(Симеон 1953, 212)

В следующих строфах Ломоносов очерчивает условия политико-богословского договора между монархом и подданными, подобного завету, заключенному Давидом со старейшинами Израиля «пред Господом» (2 Царств 5:3). Нарушение этого завета необходимо приводит к политической катастрофе:

О коль велико, как прославятМонарха верные раби!О коль опасно, как оставят,От тесноты своей, в скорби!

Разбирая эти строфы, Лотман обращает внимание на содержащиеся там «совершенно неожиданные у Ломоносова слова об обязанностях монархов, обусловливающих их право на власть» (Лотман 1996, 56). Ломоносов, как известно, парафразировал екатерининский манифест, изъяснявший провинности свергнутого Петра III:

<…> православными владычествовать восхотел, перво всего начав истреблять страх Божий, писанием святым определенный началом премудрости. По таковому к Богу неусердию и презрению закона Его, презрел он и законы естественные и гражданские <…> все отечество к мятежу неминуемому уже противу его наклонялося (Бильбасов 1900, 86).

Манифест по традиции толковал священный закон как абсолютистское политическое учение о власти и покорности. Апеллируя к «доктрине договорности» между властителем и подданными (Лотман 1996, 56), манифест укоренял ее в религиозном языке: императрица перед лицом «неисповедимаго промысла Божия» обещала «Нашим императорским словом» ввести определенные «государственные установления» и выражала надежду, что в ответ «Наши верноподданные клятву свою пред Богом [т. е. присягу] не преступят в собственную свою пользу и благочестие» (Бильбасов 1900, 86, 91; о разбираемых строфах в связи с манифестами см.: Ломоносов 1893, 338–342 втор. паг.; Чернов 1935, 176, 179–180; Погосян 1997, 107–123). Язык официальной религиозности воссоединял учение о «непосредственном воплощении божества в царе» и идею договора между монархом и подданными – два обоснования царской власти, имевшие, согласно выводам Лотмана, равно фундаментальное значение для русской культуры XVIII в. (Лотман 1996, 39–59).

Характеризуя политико-богословский завет, Ломоносов неслучайно подбирает библейский поэтический язык, построенный на отрывках из Псалтыри и Книги пророка Исайи. Как указывает Н. Ю. Алексеева, среди источников ломоносовской строфы был и «Парафразис песни Деввориной» Тредиаковского:

Услышьте, о! цари землиИ каждый из князей, внушаяА вопли сонмов утишая,С благоговением внемли;Я воспою песнь велегласно,Я Господу пою днесь красно. <…>(Тредиаковский 2009, 222, 611)

«Девора Пророчица посреде народа Израильскаго», авторитетный прообраз женского правления, фигурировала во время коронационных торжеств 1742 г. в числе библейских прототипов Елизаветы (Обстоятельное описание 1744, 131; Старикова 2005, 311; ср.: Osherow 2009, 77–110). Сопутствующий панегирический девиз был заимствован из песни Деборы, в которой молитвенное приобщение к божественной воле служило обоснованием властных полномочий правящей корпорации. Продолжим цитировать переложение Тредиаковского:

Но во Израиле всех главИ от народа добровольных,Собравшихся от мест окольных,Как любит сердце, так мой нрав,О! сильные людей, гласитеИ Господа превозносите.Вы, ездящие в полы дняВъявь на своих ослятах белых,И вы, сидящие на целыхСудищах, кривду прочь гоня,И в сонм ходящие, собщайтеДела друг другу и вещайте.(Тредиаковский 2009, 223; курсив наш. – К. О.)

Дж. Агамбен исследует, вслед за Э. Канторовичем, богословские истоки секулярной государственности и, в частности, прослеживает связь между «ангелологией и бюрократией». Постоянная соотнесенность «между духовной и светской властью», mysterium и ministerium, сказывается не только в сакрализации монарха, но и в соположении земной иерархии с ангельским чином. Воплощенный в них обоих «принцип имманентного порядка и управления» совпадает с «призванием к прославляющему песнопению»: «иерархия есть гимнология» (Агамбен 2018, 241–274). Это совпадение манифестировалось в чине коронации: вместе с Елизаветой к торжественной службе в Успенском соборе шествовали «депутаты от купечества» и «малороссийской старшины», а вслед за ними «коллегии и канцелярии, яко то государственные правления, корпусами» и мн. др. В ходе торжеств читалась ектения с прошениями «о всей палате и воинстве» императрицы и о сохранности административных начал: «Господь <…> да подчиненные суды Ея немздоимны и нелицеприятны сохранит» (Обстоятельное описание 1744, 40–42, 54; см.: Уортман 2002, 129–152).

Тредиаковский в «Парафразисе песни Деввориной» и вслед за ним Ломоносов в оде на восшествие Екатерины увековечивают библейским языком явленную в литургии секулярную сакральность государственной иерархии и политико-богословского закона:

Услышьте, Судии земныеИ все державные главы:Законы нарушать святыеОт буйности блюдитесь вы <…>

Поэтическая и политическая смелость этой угрожающей строфы обосновывается сложным переплетением речевых инстанций. Речевой субъект ломоносовской строфы размыт: ее ветхозаветные назидания можно вложить в уста Екатерине, с чьим манифестом эти стихи близко соотносятся, молящемуся с ней народу или непосредственно поэту-подданному. Обращенные к «правителям и судьям» уроки пророчествующего поэта оборачиваются вариациями официального политического богословия, утверждающего священный характер мирской власти. Культурный авторитет пророческих книг и следующего им поэта-панегириста основывается на политическом авторитете освященной монархии, воплощающей на земле божественную правду и веру. По точной формулировке Лотмана, «литературное слово облекалось авторитетом государства, сакрализовалось за счет обожествления светской власти» (Лотман 1996, 93).

В одобренной Екатериной ломоносовской оде голос поэта черпает силу из высочайшего манифеста. Эта близость подкрепляется созвучиями с Псалтырью и отсылками к ее царственному сочинителю. Среди псалмодических параллелей к ломоносовским строфам находится и псалом 48, в котором Давид взывает ко всем звеньям общественной иерархии. Цитируем переложение Тредиаковского:

Сие услышьте все народы,И кои на земле живутВсея подсолнечныя роды,К тому ж да слух свой призовут;Тож да внушают кои жнут,И кои нивами владеют;Которы в бедной нищете,И вкупе кои толь здесь спеютВ богатстве, и на высоте. <…>О! коль тот беден человек,Кой в чести от ума далек <…>(Trediakovskij 1989, 124, 128)

Обратим внимание на речевую ситуацию этого псалма: царь Давид внушает подданным – не в последнюю очередь тем, кто «в чести», – вероучительные истины, неотделимые от сословных и политических обязательств. Этот сюжет соответствовал политическим прочтениям Псалтыри, стоявшим за «Тремя одами парафрастическими…» и другими переложениями псалмов. Державин, мастерски усвоивший уроки политической и духовной лирики Ломоносова и Тредиаковского, в итоговом «Рассуждении о лирической поэзии» (1811) приводил рассмотренную нами ломоносовскую строфу 1762 г. в особом разделе, доказывавшем нравоучительное действие лирики:

По той ли причине, что поэзия язык богов, голос истины, пролиявшей свет на человеков… известно, что во всех народах и во всех веках принято было за правило, которые и поныне между просвещенными мужами сохраняется, что советуют они в словесности всякаго рода проповедывать благочестие, или науки нравов. Особливо находят более к тому способною лирическую поэзию, в разсуждении ея краткости и союза с музыкою, чем удобнее она затверживается в памяти и, забавляя, так сказать, просвещает царства. <…> добрые государи, отцы отечества, любившие доблесть и благочестие, их [скальдов] при себе содержали, уважали их песни, хвалились ими. <…> Псалтирь наполнена благочестием. Самый первый псальм не что иное, как нравоучение. Пророк вдохновенный (vates) или древний лирик был одно и то же. <…> Посему-то, думаю я, более, а не по чему другому, дошли до нас оды Пиндара и Горация, что в первом блещут искры богопочтения и наставления царям, а во втором, при сладости жизни, правила любомудрия (Державин 1872, 568–569).

Державин опирается на расхожие представления, отразившиеся и в «Трех одах парафрастических…». Латинский термин vates с его двойным значением «поэта» и «прорицателя» фигурировал в горацианском эпиграфе к брошюре 1744 г. (см.: Шишкин 1983, 237–238). Параллель между классической лирикой и Псалтырью обосновывалась в «Рассуждении об оде вообще» (1734) Тредиаковского, перепечатанном в памятных Державину «Сочинениях и переводах». Суммируя опыт высокой лирики XVIII в., Державин артикулирует стоявшие за этой параллелью представления о политико-богословском союзе между лирикой и властью в деле «наставлений царям» и «просвещения царств».

V

Толкование Псалтыри как образца высочайшего воспитания подданных, соответствующего двойной роли царственного пророка Давида, было востребовано в эпоху появления «Трех од парафрастических…». Незадолго до выхода этой книжки, в феврале 1743 г., Симон Тодорский произнес проповедь в честь дня рождения наследника престола Петра Феодоровича на псалтырный стих «Праведник яко финикс процветет, и яко кедр, иже в Ливане, умножится» (Пс. 91:13). Библейское праведничество прямо связывалось здесь с политическим наследием Петра I и идеей дисциплинарной монархии:

За то тщалася злоба искоренити Давида со всем домом его: Понеже праведный сей Монарх Израильский по должности своей возлюбил благостыню, тщился искоренить неправду родную злобы сестру, со всеми злыми ее нещадками. Якоже сам о себе свидетельствует: творящия преступление возненавидех, не прильпе мне сердце строптиво, уклоняющагося от мене лукаваго не познах, оклеветающего тай искряннего своего, сего изгонях. Не живяше посреде дому моего творяй гордыню, глаголяй неправедная не исправляше пред очами моима. Во утрия избивах все грешныя земли, еже потребити от града Господня вся делающия беззаконие. <…> неправду <…> праведныи Монархи праведными своими регламентами, и милостивыми праведников защищающими указами <…> c целаго государства вон за пределы изгнати сильны (Кислова 2009, 320).

Языком Псалтыри очерчивался двойной авторитет монархии, основывающей политическое господство на заповедях священной нравственности. В приведенном отрывке Тодорский цитирует 100‐й псалом, входивший со времен Феофана в чин коронации. Подобно обер-гофмейстеру Миниху, Тодорский усматривал в этом псалме установленные «праведным монархом» начала общественного порядка.

Вместе с другими гомилетическими и наставительными текстами этого времени проповедь Тодорского составляла жанрово-тематический фон для поэтических прочтений Псалтыри в «Трех одах парафрастических…» и панегириках тех лет. В сочиненной летом 1743 г. оде на тезоименитство наследника Ломоносов, вслед за Тодорским, варьирует стихи 91‐го псалма и превращает их в пророчество об успешном царствовании Петра Феодоровича:

Возвысится, как кедр высокий,Над сильных всех Твоя глава <…>Твоими сам Господь устамиЗавет во век поставит с нами <…>(Ломоносов, VIII, 106)

Панегирическая топика переплеталась с назидательной, и темы псалмов встраивались в политический портрет благоустроенного царства. Таким образом мог читаться и переложенный тремя поэтами 143‐й псалом. В том же 1743 г. Волчков посвятил Петру Феодоровичу свой перевод трактата Бельгарда «Истинной християнин и честной человек: То есть соединение должностей християнских с должностьми жития гражданскаго», где переплетались парафразы 91‐го и 143‐го псалмов:

Бого-Отец, и Царствующий Пророк, о грешных людях сие говорит; человек яко трава, дние его яко цвет сельный, тако оцветут <…> А о праведных так пишет. Праведник, яко финикс процветет; и яко кедр иже в Ливане умножится. <…> Перьвыя, щасливы временным благополучием; то есть богатством, и всяким земным изобилием. Цветущая их фамилия; показывает великолепие, и славу дому их. Во времянном благополучии их, по видимому, никакого недостатку нет. <…> В том то, по мнению светскому, совершенное благополучие состоит. <…> Християнин и честной человек, по примеру Давидову, весьма противное сему мнение имеет. Он своего благополучия, во владении золотом и серебром, не полагает, но на едином служении Богу <…> вечно утверждает <…> (Бельгард 1762, 232–233).

Сравним в «оде парафрастической псалма 143» Тредиаковского:

О! чужих мя от полчища,Сам избави скоро нища.Резв язык их суета,В праву руку к ним вселилась,И лукавно расширилась,Хищна вся неправота.Сии славу полагаютТокмо в множестве богатств,Дух свой гордо напыщаютВелелепных от изрядств:Все красуются сынами,Больше как весна цветами;Дщерей всех прекрасных зрят,В злате, нежно намащенных,Толь нет храмов испещренных:Тем о вышнем не радят.Их сокровище обильно,Недостатка нет при нем,Льет довольство всюду сильно,А избыток есть во всем:Овцы в поле многоплодныИ волов стада породны;Их оградам нельзя пасть;Татью вкрасться в те не можно;Всё там тихо, осторожно;Не страшит путей напасть.Вас, толь счастием цветущих,Всяк излишно здесь блажит;Мал чтит и велик идущих,Уступая ж путь, дрожит.О! не вы, не вы блаженны,Вы коль ни обогащенны:Токмо тот народ блажен,Бог с которым пребываетИ который вечна знает,Сей есть всем преукрашен.(Trediakovskij 1989, 440–442)

Поэтические переводы 143‐го псалма, делавшие его фактом новой литературы, разыгрывали политико-богословский «сценарий власти» и одновременно инсценировали воспитательные функции словесности, приходящей на помощь монархии в деле «просвещения царств». Во второй, только что процитированной, части псалма молитва «царствующего пророка» о победе над врагами превращается в урок личной и общественной этики. Лютер усматривал в 143‐м (144‐м) псалме отповедь царя своим подданным:

Darnach bittet er widder sein eigen volck und strafft jren unglauben, Denn das volck Jsrael, weil es den rhum hatte, das es Gottes volck hies, war es uber alle mas stoltz, halstarrig, ungehorsam, auffrhuerisch, geitzig, neidisch, ungleubig, wie sie beide gegen Mose und David und andern Koenigen wol beweiseten, Und ob sie wol sahen, das David mit wunderthaten kriegte und regierte, gleich wie Mose, doch wurden sie nichts deste besser Und fragten nichts nach Gott oder glauben an Got, Was Gott? Was gleuben? Hetten wir schoene kinder, heuser, vieh, gros gut und gute tage, das were ein selig volck <…> Hastu mich nu erloeset von des moerders Goliath schwerd und mir, wie andern Koenigen, offt sieg gegeben, so behuete mich auch fur diesem Gotlosen, boesen, falschen volck, das wedder Gott noch Koenige acht Und nichts darnach fragt, was einem Regentem im krieg und friede not ist <…> Er heisst sie frembde kinder, Denn sie woellen die furnemesten kinder Gottes sein und sind doch frembde und erger denn Heiden, Bastarte sind sie, die Gott mit dem maule ehren, und jr hertz ferne von jm ist.

[Затем просит он на свой собственный народ и карает его нечестие. Ибо, хотя славился народ Израиля тем, что назывался божьим народом, был он сверх всякой меры горд, упрям, непокорен, мятежен, алчен, завистлив, маловерен и таким выказал себя Моисею, Давиду и другим царям. И хотя видели они, что Давид являл чудеса в войне и правлении, подобно Моисею, но лучше не становились, и о боге не вопрошали и вере в бога: «Что бог? что вера? Нам бы чад прекрасных, дома, скотину, имения побольше и ясных дней, то-то был бы блаженный народ!» <…> «Избавил ты меня от меча убийцы-Голиафа и даровал мне и иным царям многие победы, так защити меня от этого нечестивого, злоумышленного, лживого народа, который не почитает ни господа, ни царей и не спрашивает, что потребно правителю в мире и брани» <…> Он называет их чуждыми сынами, ибо они желают быть среди первых детей господа, но чужды ему и хуже язычников. Выблядки они, языком трепят о почтении к господу, но сердце их далеко от него.] (Luther 1912, 66–67)

В «Слове похвальном о баталии Полтавской» (1717) Феофан выводил из освященной богом воинской победы урок общественной дисциплины:

И кто уже не видит, что викториа сия и отроди, и укрепи, и в совершенный возраст приведе благополучную Россию? Что убо воздадим господеви о сих, яже воздаде нам! Добре и достодолжне при воспоминании толикаго дара божия совершаем благодарение богу нашему. Но сие всякому помыслити надлежит, что не так от уст, яко от сердец, не тако от словес, яко от дел наших благодарствия требует бог наш. Требует и устен и словес, но которые согласие имеют с сердцем и делы нашими. Инако не благодарение, но паче укоризна будет. Благодарение ли есть славити бога усты, яко сотвори нам по желанию нашему, а делом не творити по святой воли его? Благодарение ли есть, за толикую честь хулити имя его, за славу толикую презирати прославившаго нас? Что пользует, яко победихом видимых врагов, аще невидимым самовольне предаемся в плен? Кая отрада отечеству, яко от внешних неприятелей освободихом его, аще сами на себе междоусобно завистию, враждою, клеветами и инным злобы оружием воевати не престанем? (Прокопович 1961, 59)

Канва этого рассуждения напоминает о 143‐м псалме и его толковании у Лютера: от военных побед богоизбранного царя и его борьбы с «внешними» и «невидимыми неприятелями» Феофан переходит к субъектности подданных, колеблющихся между внешним благочестием и внутренней «злобой».

Осуждавшееся в 143‐м псалме корыстолюбие нечестивых, полагающих «славу <…> токмо в множестве богатств» и предпочитающих «избыток» истинной вере, было (как мы уже видели) в числе важнейших пороков, с которыми боролось политическое богословие Феофана и Петра. В толковании Лютера на 143‐й псалом это корыстолюбие тоже оказывается лишь составной частью общенародного нечестия, требующего царской отповеди. Петр I, часто именовавшийся «русским Давидом», собственноручно составил толкование на десять заповедей, просторечной выразительностью напоминавшее о стиле Лютера. Обозрев все запреты заповедей, он обрушивался на всеобъемлющий «грех лицемерия и ханжества» как первую угрозу иерархическому порядку. По словам Петра, лицемеры,

<…> страха Божия не имущи <…> пастырей, иже суть вторые по натуральных отцы, от Бога определены, как почитают, когда первое их мастерство в том, чтобы по последней мере их обмануть, а вяще тщатся бедство им приключить подчиненных пастырей оболганием у вышних, а вышних – всеянием в народе хульных про оных слов, подвигая их к бунту, как многих головы на кольях свидетельствуют <…> оружием не так скоро человека погубить мочно, как языком; и который на свете разбойник столько может людей погубить, как заводчик бунта <…> а все то чинят образом святыни (Чистович 1868, 126).

Подобно Лютеру, Петр под именем «ханжества» осуждает старинное благочестие и ставит на его место обновленное учение о покорности властям и общественной дисциплине. В записке, обнаруженной И. Федюкиным среди бумаг Петра, само понятие дисциплины и его значения применительно к церковному и армейскому порядку объясняются с опорой на его эквивалент в церковнославянской Псалтыри – «наказание» (Fedyukin 2018, 205). В частности, записка ссылается на 49‐й псалом, где «наказание»-дисциплина появляется в речи бога, упрекающего нечестивца в пренебрежении божественным заветом (ст. 16–17). В переложении Тредиаковского эти стихи звучат так:

Но грешнику сказал Бог то:Ты Право чтешь мое почто?Почто и мой Завет приемлешьТы во твои уже уста?Ты исправлению не внемлешь;Моя речь для тебя пуста:Как татя видишь, с ним ты ходишь;С прелюбодеем часть находишь.Уста умножили зло, месть:Язык сплетал вседневно лесть;На брата сидя ты клевещешь,Его ты хулишь и бранишь. <…>Хвалу кто в чисту жертву мнеПриносит в искреннем огне;Тот самым тем меня прославит:Кто на един прямый сей путьСвою по всяк день ногу ставит;В того не премину вдохнуть,И объявить ему нелесно,Спасение мое небесно.(Trediakovskij 1989, 130–131)

Согласно синопсису Тредиаковского, в этом псалме осуждается «лицемерие в Израилтянах, уповавших на жертвы и обряды, а не радевших исполнять должности самые существенные Закона» (Ibid., 128). Тредиаковский, в свое время сочинявший «псальмы» под личным покровительством Феофана, не мог не соотносить этих назиданий с его политической этикой. Процитируем еще раз критику лицемерия в «Слове в день святаго благовернаго Александра Невскаго» Феофана:

<…> коликое неистовство тех, котории мнятся угождати богу, когда оставя дело свое, иное, чего не должни, делают. Судия, на пример, когда суда его ждут обидимии, он в церкви на пении. <…> О аще кая ина есть, яко сия молитва в грех! (Прокопович 1961, 97–98)

Контраст между истинной праведностью и мнимым благочестием, который Лютер и русские перелагатели обнаруживали в Псалтыри, был краеугольным элементом разрабатывавшейся Петром и Феофаном политико-теологической дисциплины. В основе ее, как показал Э. Зицер, лежало богословское учение о спасении верой, а не делами, под которыми понимался церковный обряд. Вера, в свою очередь, оборачивалась синонимом ревностной светской службы, которая «ставится в один ряд с христианскими добродетелями и укореняется в „сердце человеческом“» (Зицер 2008, 151–157).