Помоги проекту - поделись книгой:
Если бы подобные ощущения пережил кто-то из наших знакомых, мы бы прежде всего обеспокоились его психическим здоровьем, не так ли? Может быть, не сразу ему удалось бы убедить некоторых из нас, что он не страдает галлюцинациями, а действительно почувствовал призвание. Ну а как отреагировало на преображение нашего героя его близкое окружение, жители небольшого итальянского города рубежа XII–XIII веков?
Думая об этом поверхностно, мы рискуем совершить ошибку, решив, будто в те времена общество воспринимало подобные вещи с бóльшим пониманием, нежели сейчас. Ничего подобного!
Да, люди почти поголовно считались воцерковленными, но на бытовом уровне для многих из них церковная жизнь ассоциировалась в лучшем случае с возможностью заказать мессу для своих нужд (как, собственно, и сейчас); в худшем — с тягостной обязаловкой, но уж точно не с возвышенным духовным путем. Если бы дело обстояло по-другому — не появилось бы такого количества антиклерикальных стихов, не говоря уж о ересях.
И вот яркий, не задавленный никакими авторитетами молодой человек, душа компании, можно сказать звезда, отказывается от «культовости», «крутости» и всяческой «свободы» в пользу скучного церковного официоза. Именно так — ведь он не ругает духовенство, в отличие от известных еретических лидеров, а готов целовать землю, по которой прошел священник, и своими руками строит храм.
Никто из близких не помогает ему на этом пути. Даже мать не решается рисковать своим благополучием, открыто выступив на его стороне. А отец и остальное окружение и вовсе предают Франциска проклятию.
Оценив удивительную силу поступка нашего героя, поговорим о событиях, которые его предваряли.
АССИЗСКИЕ СТРАСТИ
Сегодня Ассизи поражает туристов удивительным, первозданным спокойствием. Даже толпы паломников не в силах нарушить строгой тишины улиц, на которых будто бы остановилось время. Этот эффект возник не сам по себе. Родина Франциска законсервирована, это город-музей, где построить новое здание почти невозможно и даже реконструкции производятся лишь по разрешению специальной комиссии.
Но во времена Франциска в Ассизи жилось весьма неспокойно, каждую секунду могла начаться война. Время от времени так и происходило.
За восемь лет до рождения нашего героя город был осажден войсками Фридриха Барбароссы. Прозвище это значит «рыжебородый». Знаменитый император получил его как раз в Италии, завоевать которую стремился бóльшую часть своей жизни. Причем италийские земли не представляли для него особой ценности сами по себе. Он мечтал о возрождении империи Карла Великого с ее огромными территориями и крепкой централизованной властью. Барбаросса даже походил на Карла сочетанием безмерного властолюбия с реалистичностью взглядов и продуманностью действий. Также государь отличался щедростью и твердостью в христианской вере. Мечты Фридриха Барбароссы сбылись не в полной мере, но его масштабная личность сильно повлияла не только на политическую обстановку в Европе, но и на умы ее тогдашних обитателей. Юный Франциск, мечтавший стать рыцарем, тоже был ослеплен отблеском славы великого императора. Ведь тот смог поднять рыцарство на высоту идеала, запечатленного в знаменитых рыцарских балладах. Барбаросса тщательно следил за исполнением кодекса чести и запретил посвящение в рыцари кандидатов сомнительного происхождения. Право на настоящий рыцарский поединок со всеми полагающимися атрибутами имели только потомственные рыцари. Также и рыцарский пояс с золотыми шпорами могли носить лишь избранные. Но одного высокого происхождения было недостаточно. Принадлежавшие к избранному кругу постоянно подтверждали свою состоятельность, соревнуясь в рыцарских искусствах, в списке которых фигурировала не только боевая подготовка, но и стихосложение.
Сам император завоевал восхищение не только личной доблестью во Втором крестовом походе, но и величественными праздниками, вроде празднования Пасхи в Ахене, куда приехали с подарками много властителей — как духовных, так и светских. Легенды говорят, будто бы там присутствовали даже послы знаменитого султана Саладина, подумывавшего об обращении в христианство.
Как относились к императору в Ассизи? Ведь при всей привлекательности он оставался для италийских городов чужеземным завоевателем.
На этот вопрос не существует однозначного ответа. Напомним: Италии как государства тогда не существовало. А свободные города-коммуны кипели и бурлили, раздираемые местными дрязгами. Формально Ассизи должен был принять императорские войска с превеликой радостью, ведь город считался гибеллинским. Некоторое время так и происходило.
Гибеллины и гвельфы… Названия этих средневековых итальянских политических партий вспоминаются в связи с Данте. Их противостояние обрекло в свое время поэта на пожизненное изгнание. На их деятельности держалась внутренняя политика итальянских городов. Тянулось это более двух веков подряд, и порой сами участники с трудом разбирались в происходящем.
Казалось бы, что тут сложного? Всего две партии. Гибеллины поддерживают императора, гвельфы — папу. На деле политических сил оказывалось гораздо больше двух. Тот же Данте, будучи гвельфом, пострадал вовсе не от гибеллинов, а от враждебного крыла своей же партии. К моменту его изгнания гибеллины во Флоренции практически не встречались, зато гвельфы разделились на черных и белых. Черные, как им и полагалось, поддерживали папу, а белые, к которым имел несчастье принадлежать Данте, ратовали за независимость Флоренции от всех и были не прочь объединиться с гибеллинами. Черные тогда победили вовсе не из-за прогрессивности взглядов, а из-за стечения обстоятельств, где не последнюю роль сыграла бешеная харизма их внезапно вернувшегося из изгнания лидера, Корсо Донати.
В Риме тоже существовала сила, аналогичная белым гвельфам, — римский сенат. Он состоял из влиятельных горожан, преследующих свои интересы, порой не совпадающие ни с папскими, ни с императорскими. Иногда для встречи императора с понтификом требовалось вводить в Рим войска и освобождать из-под влияния сенаторов какой-либо район города. «Конфликт у лошадиной морды»[40], происходивший между Фридрихом Барбароссой и папой Адрианом IV, закончился весьма характерным взаимным обещанием не проводить с этим сенатом сепаратных переговоров.
История происхождения названий двух итальянских партий озадачивает нелогичностью. Слово «гибеллины»
Народная молва объясняет появление гвельфов и гибеллинов гораздо интереснее.
По флорентийской легенде, некий мессир Буондельмонте обещал жениться на дочери другого мессира — Джантруфетти. А жена третьего мессира — Донати, мадонна Альдруда, уже задумала выдать за него свою дочь. Как-то раз она увидела Буондельмонте в окно на улице и позвала зайти. Когда он зашел, коварная женщина привела к нему дочку со словами: «Это тебе. Бери ее в жены, не правда ли, она красива, как королева?» Буондельмонте посчитал, что не может нарушить обещание, данное Джантруфетти. Но Альдруда сказала: «Можешь. Я заплачу им пеню». И он согласился, ведь девушка была удивительно хороша. Джантруфетти, чьей дочерью пренебрегли, почувствовал себя смертельно оскорбленным и убил вероломного изменника прямо во время свадьбы. Так началась вендетта между двумя знатными родами, и от их войны весь город раскололся на две части.
Вот так запутанно протекала жизнь итальянских городов-коммун позднего Средневековья. К сожалению, в Ассизи с тех далеких времен сохранилось совсем немного документов, гораздо меньше, чем во Флоренции или Риме. Но основные события проследить можно. Известно, что после завоевания Ассизи Фридрихом Барбароссой фактическим правителем города стал наместник императора, Конрад Лютценский. Примерно в 1177 году специально для него выстроили крепость на горе.
Конрад считался доверенным лицом императорской семьи, особенно сына Барбароссы, Генриха VI, и его жены Констанс. Он постоянно сопровождал их в путешествиях по Италии. Так продолжалось примерно до 1188 года, после чего по неизвестной причине доверие царственной четы к наместнику начало ослабевать. Супруги отказались сделать его воспитателем своего сына, потом и вовсе ограничили свое общение с ним. Правда, Конрад получил титул наместника Королевства Сицилия, доставшегося Генриху по наследству через Констанс.
Трудно сказать, что именно в поведении Конрада больше всего раздражало ассизцев. Однако есть версия, будто в очередную кровавую междоусобицу они бросились, устав от произвола наместника. К сожалению, не сохранилось документов, описывающих подробности конфликта. В целом схема была примерно следующей: Барбаросса удерживал свою власть в Италии путем сложной политики. Кого-то он сильно ущемил, как, например, миланцев. Кому-то, наоборот, дал выгодные льготы. Очевидно, ассизская знать относилась ко вторым, потому город оказался гибеллинским и даже принимал в своих стенах императорский гарнизон. Но после смерти императора в 1190 году и без того зыбкое равновесие окончательно пошатнулось. Наследовавший Барбароссе Генрих VI сильно недотягивал до величия своего отца, зато превосходил его в жестокости. О его стиле обращения с мятежниками итальянский хронист выразился оригинально: император Генрих «разыграл с ними Нерона». Например, одному из своих соперников он приказал прибить гвоздями к голове железную корону, других топил и жег в кострах. Но бушевать ему пришлось недолго. В конце лета 1197 года Генрих неосторожно выпил холодной воды, заболел лихорадкой и умер в 32 года. Город Ассизи, притаившийся на семь лет правления этого «добрейшего» человека, всколыхнулся восстанием. Неизвестно, что послужило первым толчком. Может быть, Конрад Лютценский, уже мало бывающий в этих местах, не разобравшись, перегнул палку. Слишком повысил налоги для торговцев и ремесленников или публично унизил кого-то. Спусковым крючком также могла стать и политическая деятельность нового папы Иннокентия III, который занял Святой престол в январе 1198-го. Озабоченный расширением папской власти, он всячески старался помешать укреплению власти своих противников — германских императоров, оттого нестабильность и междоусобицы в италийских городах были ему выгодны. А сами горожане видели в любой нестабильности возможность побороться за независимость своего города.
Основная заваруха началась весной 1198 года, как только Конрад сложил с себя полномочия правителя Сполето и Ассизи. Сразу после его отъезда горожане позабыли о своем гибеллинстве и осадили крепость на горе, являвшую собой символ имперской власти. Ее захватили и сровняли с землей, а императорский гарнизон изгнали.
Обстановка накалилась до предела. Не прошло и года, как «простой народ», среди которого были весьма состоятельные люди, вышел на улицы, протестуя против аристократии и духовенства. Торговцы и ремесленники требовали уважения к себе: улучшения условий жизни и полноправного участия в управлении городом. Митинги и мирные демонстрации не пользовались у средневекового населения особой популярностью. Собралось городское войско, и все закончилось жестокой резней и погромами в домах аристократов.
Наш герой, которому тогда только исполнилось восемнадцать, участвовал в кровавых событиях со всем пылом юного мечтателя, помешанного на рыцарстве. Аристократы бежали, бросая дома и богатства, в соседнюю Перуджу, издавна враждовавшую с Ассизи. Некоторых убили по пути, но большинству удалось спастись. Среди бежавших была семья одного из самых могущественных дворян Ассизи, Фавароне ди Оффредуччо, отца будущей святой Клары, которой на тот момент было всего шесть лет. Вот они, удивительные перипетии судьбы. Великий миротворец Франциск, можно сказать, чудом не зарезал свою будущую самую преданную последовательницу. Повезло и будущему брату Леонарду, его семья также спаслась, покинув родной город.
После этих потасовок внешний вид Ассизи сильно изменился. С горизонта исчезло много высоких башен, венчающих дома гордых аристократов. Традиция разбирать постройки поверженных врагов и строить из них что-то новое повсеместно бытовала в итальянских городах-коммунах. Думается, папаша Бернардоне в эти дни получил немалое моральное удовлетворение, глядя, как исчезают с лица земли дома тех, кому он втайне завидовал всю жизнь.
Но революционеры-победители недостаточно хорошо продумали свои дальнейшие действия. Изгнанные аристократы нашли поддержку в гвельфской, издавна враждебной Ассизи Перудже. А город этот имел немалую мощь. Расположенный на горе, он постепенно, силой или уговорами, склонил на свою сторону все замки и села с окрестных холмов и долин. Это позволяло перуджинцам контролировать практически все дороги, что в условиях горной местности давало огромные преимущества.
Заручившись поддержкой перуджинцев, ассизские изгнанники копили силы для решительного реванша и дождались его.
Скорее всего, никто ни на кого не нападал, поскольку битва произошла не в каком-либо из городов, а в нейтральном месте — у селения Коллестрада, расположенного на вершине небольшого холма к востоку от Перуджи. Место это хорошо знали пилигримы из-за большого госпиталя Святого Лазаря, где принимали странников начиная с 1099 года. Сегодня селение отреставрировано и открыто для туристов, а рядом с ним сохранился участок леса с вековыми деревьями, скорее всего, помнящими Франциска. В итальянских туристических буклетах можно прочитать о будто бы встречающихся там привидениях — ими стали души беглых преступников из далекого прошлого.
Коллестрада покорилась Перудже в 1202 году за несколько месяцев до сражения, о котором мы говорим, и, видимо, прошла таким образом проверку на преданность. Документов, описывающих битву, не сохранилось, но есть список имен знатных рыцарей, в ней участвовавших. Его можно найти в одной из биографий Франциска, написанной историком из Ассизи Арнальдо Фортини[41] «Nova vita di San Francesco d’Assisi». Среди прочих там фигурирует имя Ринальдо ди Пьетро д’Оффредуччо, явно родственника Клары. В числе воинов были сражающиеся из личного интереса (как те же Оффредуччо) и обыкновенные наемники. Франциск, вероятнее всего, входил в состав городского войска. Уровень боевой подготовки этого военного формирования почти наверняка проигрывал даже небольшому рыцарскому отряду. В итоге победа закономерно досталась Перудже, а многие из ассизских забияк попали в плен. Среди них оказался и наш герой.
УЗНИК
Третий десяток своей жизни (с 1202 по 1203 год) Франциск встретил в перуджинской тюрьме. Сведения об этом периоде весьма немногочисленны. В каких условиях содержался наш герой? Какие требования ему предъявлялись?
И как вообще относились к военнопленным в те далекие времена?
На последний вопрос существует множество ответов, часто противоречащих друг другу. Противоречие было заключено в самой эпохе. С одной стороны, Средневековье не зря называют диким. Действительно, многие привычные нам пункты гражданских прав в то время еще не оформились, а до знаменитых Женевских конвенций о содержании военнопленных оставалось долгих 700 лет. Поэтому полководцы разных мастей, конечно, принимали решения, исходя из своей выгоды и своего же характера. С другой стороны, именно в Средние века существовал рыцарский кодекс чести, в котором заявлялось благородство по отношению к противнику.
На деле случалось по-разному, но можно точно сказать: средневековые военачальники серьезно задумывались об этой стороне вопроса, подводя под нее разные теоретические и практические базы.
Например, современник Франциска, британский историк Геральд Камбрийский[42] в труде «Завоевание Ирландии» очень хорошо показывает дилемму между милосердием и беспощадностью, которая стояла перед тогдашними воителями. В описанном споре между двумя историческими персонажами — Раймоном ле Гро и Эрве Монморанси — он показывает две совершенно различные точки зрения.
Одна из них, принадлежавшая ле Гро, показывает попытку примирить гуманизм с военным рационализмом. По словам ле Гро, пленники заслуживают снисхождения, потому что они не воры, «не мятежники, не предатели и не разбойники», эти люди «побеждены в бою, в котором они фактически защищали свою родину», что, несомненно, «заслуживает всяческого уважения». При этом он тут же поясняет: щадить пленников нужно не только из человеколюбия, но и ради выгоды. Гибель их не служит никакой военной цели, зато «выкуп за них должен считаться для нас куда более выгодным мероприятием… потому что позволит увеличить жалованье солдатам и явит пример благородного поведения». Также ле Гро находит еще один корыстный мотив для хорошего обращения с военнопленными: если они не будут испытывать ненависти к захватившим их, возможно, это сохранит в будущем жизнь других солдат, которые попадут в плен к ним. Сеньор де Монморанси камня на камне не оставляет от рассуждений собеседника. Чужая страна никогда не покорится, если подходить к ней с позиций милосердия. Только страх и ужас годятся для подчинения людей. Монморанси уверен: пленников нужно казнить, причем как можно безжалостнее, чтобы «смерть этих людей внушила страх остальным, а их пример заставил других непокорных преступников воздержаться от будущего нападения на нас».
Интересно, что сам Геральд Камбрийский, вроде бы поначалу сочувствовавший ле Гро, вовсе не осуждает жестокость Монморанси. Также можно вспомнить о Ричарде Львиное Сердце и Генрихе V, рыцарской репутации которых никоим образом не повредили ужасные зверства.
Тем не менее позиция ле Гро тоже широко применялась. Пленниками торговали, причем цена их сильно варьировала в зависимости не столько от сословной принадлежности, сколько от общего количества захваченных людей. Например, во время битвы при Хаттине 4 июля 1187 года, окончившейся разгромом крестоносцев, пленных захватили столь много, что они продавались за бесценок, а кого-то даже отдали за пару башмаков.
Разумеется, это не касалось важных персон, к которым всегда был особый подход. Впрочем, дипломатической неприкосновенностью их тоже не наделяли. Например, один из известных участников Второго крестового похода Рено де Шатильон, правитель Антиохии, испытал на себе весь возможный диапазон отношения к военнопленным. Когда он попал к арабам, никто из близких людей, включая жену, не захотел заплатить за него выкуп. Даже наоборот, если верить хронисту, «по всему Востоку раздался вздох облегчения». Де Шатильон провел в мусульманском плену целых 17 лет, за которые выучил в совершенстве арабский язык и, по-видимому, приобрел уважение местных жителей. После, когда в Алеппо стали искать союза с франками, его выкупил за баснословную сумму 120 тысяч золотых король Иерусалима Балдуин IV.
Де Шатильон был отчаянным воякой, не сдерживающим себя моральными принципами. Он не держал слова и творил непотребства, восстанавливая всех против себя. В итоге, попав вторично в мусульманский плен, он был казнен Саладином и его голову показательно возили по Дамаску.
Раз уж мы заговорили о Крестовых походах, надо отметить еще один нюанс — религиозный. Мусульмане времен Франциска проявляли особую жестокость по отношению к представителям духовно-рыцарских орденов. Например, всех тамплиеров, участвующих в штурме Аскалона в 1153 году, обезглавили. Это расценивалось не только как месть особенно опасным противникам, но и как предупреждение для желающих вступить в подобный орден. Тамплиеры реагировали на такую ситуацию в соответствии с духом времени. Понимая, что им уже не спастись, они стремились вызвать у врагов как можно больше ненависти, чтобы погибнуть более страшно и сподобиться мученического венца.
Вернемся к нашему герою. Его ситуация кажется очень простой и понятной по сравнению с описанными выше сложными международными и межрелигиозными отношениями. Не война, а почти разборка в соседнем городе, до которого всего-то четыре часа ходу. Но когда начинаешь внимательно анализировать обстоятельства его плена и дальнейшего выхода на свободу, возникает много нестыковок.
В хронологической таблице «Истоков францисканства» написано: «освобождают его по болезни». Какой должна быть болезнь, чтобы отпустили из плена? Очень тяжелой, чтобы человек уже не годился для работ, или заразной? О последнем варианте нигде не написано, а то, что он долго болел, вернувшись из плена, в источниках найти можно. Но уж больно странно выглядит этот «больничный» для военнопленного.
Правда, и работать нашего героя, скорее всего, не заставляли. Его приняли за знатного рыцаря и заточили с другими такими же. В «Легенде трех спутников» говорится: «Поскольку манеры он имел изящные, его поместили в тюрьму вместе с дворянами». Этот же источник сообщает: «Через год между Перуджей и Ассизи был заключен мир, и Франциск вместе с товарищами вернулся на родину». Такой вариант выглядит более убедительно, хотя подтверждения его в сохранившихся хрониках нет. Но остается самый главный вопрос: почему Франциск провел в плену целый год и отец не заплатил за него выкуп? Ведь к этому моменту между ними еще не произошло конфликта. Пьетро Бернардоне души не чаял в сыне, позволял ему сорить деньгами направо и налево, — и вдруг не захотел освободить его, может, даже спасти ему жизнь? Причем любимый первенец томился не в какой-то абстрактной темнице на другом конце света, а совсем рядом, в известном месте, называемом Кампо ди Батталья. Здесь даже нечего надеяться найти точный ответ. Мы можем лишь строить предположения. Например, Пьетро Бернардоне мог оказаться в отъезде в момент пленения сына, а мадонна Пика сидела дома и молилась, не пытаясь предпринять каких-либо практических действий. Но, возможно, здесь сыграла роль ошибка — случайная или намеренная — при определении сословия Франциска. То, что его приняли за дворянина, можно встретить почти в каждом источнике. Может быть, папаша Бернардоне каким-то образом узнал об этом и не хотел вмешиваться, радуясь, что его сын снова оказался в «хорошей компании», пусть даже в тюрьме. Ведь совместные тяготы и лишения могли сблизить его с «полезными» людьми и помочь с получением дворянства. А может, мессир Пьетро и выкупил сына, просто год потребовался, чтобы собрать нужную сумму.
Но также возможно, что их всех держали в качестве заложников. Ведь аристократических товарищей Франциска вроде бы тоже никто не выкупил.
И еще вопрос: о каких дворянах шла речь, если с аристократами-то как раз и боролись ассизцы? Но такова особенность жизни итальянских городов-коммун тех времен. Все перемешивалось там крайне причудливо, гвельфы обращались в гибеллинов и обратно. И за «народной» расправой над аристократическими семьями часто тоже стояли аристократы, относящиеся к другим кланам.
Неизвестно, в каких условиях провел Франциск год плена. В фильме Лилианы Кавани можно увидеть жуткую сырую яму, полную грязи, в которой копошатся люди. Скорее всего, это художественное преувеличение. Во всяком случае, для тюрем использовались, как правило, капитальные постройки с толстыми стенами и каменными, а не земляными полами. Не из соображений человеколюбия, а просто чтобы преступники не сбежали, сделав подкоп. Кстати, во «Втором житии» Фомы Челанского сказано, что Франциска, вместе с остальными ассизцами, заковали в цепи.
Заключенных часто содержали в крепостных башнях, монашеских кельях, могли запереть в какой-нибудь каморке здания городской ратуши. Что касается спанья на соломе, которое часто описывают, стремясь показать ужасные бытовые условия, то в те времена это было делом привычным. Даже приходя в университет, студенты часто приносили с собой охапки соломы, чтобы сидеть на ней во время лекций, поскольку ни скамеек, ни тем более стульев в аудиториях не предполагалось.
Родовитые товарищи Франциска весьма упали духом, находясь целый год в «унылой темнице», по выражению Фомы Челанского. Источники рассказывают о жалобах и стенаниях, наполнявших тюрьму. А вот наш герой вел себя несообразно с несчастным положением заключенного — все время смеялся и пел свои любимые прованские баллады. Его жизнерадостность оказалась сильнее тюремных лишений, и это несмотря на весьма слабое здоровье, о котором говорили все его биографы. Они восхищались силой духа Франциска, позволявшей ему превозмогать физические страдания. Сокамерников, напротив, сильно раздражало такое легкомысленное отношение к серьезным проблемам. Нашего героя назвали «полоумным», на что он «возразил взволнованным голосом: «Кем я, по-вашему, буду в этой жизни? Знайте, что весь мир будет почитать меня»[43].
Общаться с ним после такого громкого, почти кощунственного заявления не перестали — видимо, сыграло роль его обезоруживающее обаяние. Зато бойкот был объявлен одному из его товарищей, который каким-то образом оскорбил другого. Все перестали разговаривать с этим арестантом, кроме Франциска, который «продолжал с ним дружить, призывая всех к тому же».
В этих вроде бы маловажных фактах видны первые ростки грядущего преображения нашего героя. Пребывание в Кампо ди Батталья стало для него переломным моментом. Здесь нет ничего удивительного, скорее мы можем говорить о закономерности, ведь заключение очень сильно меняет психику человека. Только в какую сторону? И насколько итог зависит от условий заключения? Если верить исследованиям психологов, уровень гуманности здесь не имеет большого значения, главное — факт заключения. Похоже, что сама идея тюрьмы вписана где-то глубоко в подсознание человека и срабатывает в подходящих условиях. К подобному выводу можно прийти, ознакомившись с уникальным психологическим экспериментом, проведенным факультетом психологии Стэнфордского университета в 1971 году. Смысл его в следующем: 75 психически уравновешенных добровольцев, не имеющих никакого понятия о тюремной жизни, разделили (по жребию) на арестантов и надзирателей. Никому не объяснили, как себя вести, только выдали соответствующую одежду — форму цвета хаки для надзирателей и серые убогие халаты для заключенных.
Потом обе группы на две недели заперли в здании, где были искусственно смоделированы примерные условия средней тюрьмы с полным отсутствием личного времени, элементарной свободы и постоянной слежкой.
Руководители эксперимента совершенно не ожидали удачи от своей затеи. Им казалось, что дело закончится забавным времяпрепровождением для подопытных, не более того. Но уже буквально на другой день люди начали меняться. «Арестанты» почувствовали себя всерьез угнетенными, а вошедшие в роль «надзиратели» постепенно приступили к унижениям. Психологи с огромным удивлением наблюдали, как буквально за несколько дней абсолютно нормальные, психически здоровые мужчины теряли свою индивидуальность, превращаясь в пассивное стадо, терроризируемое себе подобными. Еще раз отметим: надзирателей отбирали не по их желанию, а по жребию. Не все из них выказывали одинаковый уровень агрессии, но менее агрессивные ни разу не одернули своих жестоких коллег, образуя с ними негласную «круговую поруку».
Психологи не смогли объяснить это явление. Единственный вывод, который они сделали, анализируя состояние мнимых заключенных до и после эксперимента, это то, что зависимые личности перенесли заключение с меньшими потерями, чем люди активные, инициативные и творческие. Точно так же обычно происходит и в настоящей тюрьме.
Получается, что яркий Франциск должен бы впасть в большее уныние, чем его обычные спутники? Но на деле случилось наоборот. И наш герой не является исключением. Если мы обратимся к биографиям других известных людей, сидевших в тюрьме, то увидим, в большинстве случаев, победу их духа над обстоятельствами. Многие литераторы написали свои лучшие произведения, находясь под арестом или перенеся заключение. Например, Мигель де Сервантес, третьесортный писатель, неудачливый интендант, обвиненный в растрате, именно в тюрьме начинает писать гениального «Дон Кихота», вознесшего автора на вершины мировой литературы. Так же и Достоевский. В начале своего творческого пути он настолько утопает в разнообразии замыслов, что порой трудно разглядеть в его сочинениях индивидуальность будущего великого писателя. Его «классические» произведения, ставшие гордостью русской литературы, появляются после смертного приговора, замененного каторгой. В ссылке появились многие знаменитые стихи Бродского, Мандельштама, произведения Солженицына, Шаламова, «Баллада Рэдингской тюрьмы» Уайльда. Не отставали и философы. В заключении создан знаменитый трактат «Утешение философией» Боэция, в сталинских лагерях — некоторые философские работы отца Павла Флоренского. Во Владимирской тюрьме Даниилу Андрееву явилось практически все его наследие, включая «Розу мира».
Список этот далеко не полный. Отметим: из него вовсе не следует вывод, будто тюрьма помогает развиться гениальности. Большинство арестантов потеряли все, ничего не приобретя взамен. Но в некоторых случаях заключение действительно помогает понять истинные ценности бытия, избавившись от наносного, и обрести себя. Такая «духовная терапия» под силу лишь индивиду, имеющему мощный внутренний стержень, а не просто артистичную креативную натуру. Последняя, наоборот, делает человека более уязвимым. Оттого «серая масса» выживает в тюрьмах лучше ярких творческих личностей, не имеющих для своего творчества крепкого духовно-морального основания. Тем же немногим, кто в тяжелой ситуации получает новый стимул к развитию, адресован известный афоризм Ницше: «Что не убивает меня, делает меня сильнее». Хотя в связи с Франциском хочется вспомнить совершенно другую цитату из Евангелия от Матфея: «…кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот обретет ее» (16:25)[44].
Представим себе тогдашнего Франциска. Двадцатилетнего парня, избалованного сынка богатейшего торговца, привыкшего купаться в роскоши и чувствовать себя избранным. У него отнимают свободу, комфорт, надежды на будущее, почти всю жизнь. Целый год — это ведь очень долго. Он осознает, что ему не помогут ни языческие скипетры, ни даже отцовские деньги. У него только два пути: признать себя пораженным и молча скрипеть зубами в жажде мести или расценить случившееся как подарок, знак того, что Отец Небесный слышит его.
Конечно, рискованно пытаться реконструировать мысли другого человека, тем более жившего восемь веков назад. Но если наш вывод ошибочен, то радость Франциска в тюрьме — явный признак помешательства. А ведь сумасшедшим-то он не был.
«МНЕ ГОЛОС БЫЛ…»
Вернувшись из плена, Франциск долго болел. Разумеется, точного диагноза мы не знаем. Некоторые биографы считают, что наш герой подцепил в тюрьме лихорадку, едва не сведшую его в могилу. На грани смерти он побывал совершенно точно. По словам Бонавентуры, «над ним совершили помазание ради приобщения души к Духу Святому». А Фома Челанский сообщает, что после болезни двадцатилетний Франциск ходил «подпираясь посохом». Вполне понятно, что сил для пиров у него в этот момент не было. Но почему-то, по словам того же Челанского, «любители всего того, о чем была раньше речь, объявили его глупцом», когда он выказал равнодушие к мирским радостям. Под «всем тем» подразумеваются пирушки и карнавалы, о которых уже говорилось. По-видимому, сообщество любителей подобной культуры крайне неохотно отпускало своих, если оно не смогло простить нашему герою даже временное отступничество по болезни. Наш герой, если верить первому из «Житий» Фомы Челанского, «боялся насмешек всех своих товарищей». Да, ведь эти товарищи почти наверняка происходили из благородных семей. А сын купца при любом богатстве все же оставался человеком второго сорта.
Поэтому, едва выздоровев, Франциск бросился нагонять упущенное. Правда, теперь он действует более рационально. Ищет влиятельного человека, к кому бы наняться на службу, чтобы в дальнейшем через ратные заслуги получить наконец вожделенное дворянство. И такой человек находится. Скорее всего, это уже упоминавшийся французский рыцарь Готье де Бриенн. Неоднозначность вызвана появлением еще одного имени в «Легенде трех спутников»: «…и вот, в надежде получить дворянство от некоего графа Джентиле, он готовит себе самое роскошное снаряжение». Некоторые исследователи видят здесь не имя, а определение
Вполне вероятно, оба этих знатных человека сыграли какую-то роль в биографии нашего героя. На роль кумира для молодого впечатлительного Франциска лучше подходит кандидатура Готье де Бриенна. Он имел французское происхождение, был храбр и самоотвержен. Во время плена и болезни Франциска он воевал с феодалом баварского происхождения Диапольдо Ачеррой[45], который безудержно разбойничал в окрестностях Сполето и Ассизи. Ачерра осаждал замки соседей, не гнушаясь даже ограблением монастырей. В 1204 году он добрался до де Бриенна, осадив его замок. Французскому рыцарю удалось прорвать осаду и обратить противника в бегство, правда, из-за шальной стрелы де Бриенн в бою лишился глаза. Это не помешало ему продолжить борьбу, заручившись поддержкой папы Иннокентия, ведь Ачерра при всей своей маргинальности имел связи в высоких кругах и даже претендовал на опекунство императорского наследника.
Де Бриенн осадил замок Ачерры в Сарно, но попал в засаду. Его ранили и доставили прямо к Ачерре. Тот предложил пленнику лечение в обмен на признание поражения, но гордый рыцарь не сдался, предпочтя смерть. Существует гравюра, изображающая эту сцену. Диапольдо Ачерра в полном рыцарском снаряжении грозно указует перстом на полуобнаженного де Бриенна, сидящего в богатом, похожем на трон кресле. На лице пленника величавое спокойствие, вокруг — мрачное подземелье с единственным зарешеченным окном.
Эти события произошли летом 1205 года. Несколькими месяцами раньше Франциск собрался сражаться на стороне де Бриенна в его герцогстве Апулия, где тогда происходили мятежные волнения. Неизвестно точно, какие силы стояли за этими беспорядками, но многие ассизцы решили в то время поддержать знатного француза. За деньги или по политическим убеждениям? Очевидно, каждый из участников имел свою мотивацию. Нашего героя, согласно источникам, влекло в бой неудержимое честолюбие и желание стать рыцарем. Это никак не противоречит восхищению личностью де Бриенна, которое Франциск явно испытывал. Известно, что он сильно горевал о смерти французского рыцаря и посещал его могилу в Сарно.
Но вернемся в самый конец 1204 года (или начало 1205-го). Де Бриенн еще жив, наш герой решает служить ему, и у него действительно есть реальные шансы перейти в высшее сословие. Хотя есть и много препятствий.
Уже говорилось, что Фридрих Барбаросса, борясь за чистоту благородной крови рыцарства, сильно ужесточил правила приема. При нем рыцари стали потомственными — то есть принимали только тех, у кого был рыцарем отец. Но, по большому счету, такое правило диссонировало с древней германской идеей общины воителей, из которой рыцарство и возникло. В отличие от римской аристократии, германская всегда ставила превыше всего ратное мастерство и боевую доблесть. В общину свободных воителей германец, имеющий боевые заслуги, мог попасть через особый обряд инициации. Обязательной частью его была клятва над обнаженным мечом. Римский историк Тацит описывает эти церемонии посвящения во II веке, и они очень напоминают рыцарские обряды высокого Средневековья.
Рыцарство, рожденное на германской почве, представляло собой элиту, но элиту «варварскую», в противовес римской. С течением веков германская аристократия повышала свой статус. Постепенно возникло желание поставить знак равенства между дворянством и рыцарством. Поэтому Барбаросса и попытался полностью закрыть доступ в рыцарство для храбрых крестьян и торговцев. Но если руководствоваться только критерием потомственности, то в воинскую аристократию неминуемо попадали трусливые и даже немощные дети рыцарей. Естественно, такой подход возмутил бы все тогдашнее общество. Поэтому существовало и другое правило: если сын или внук рыцаря не проходил посвящение до тридцати лет — он как бы лишался благородства, начиная нести повинности наравне с крестьянами, фактически переходя в их сословие. В 1200 году в документе «Обычаи Гайнау» («Coutumes du Hainaut») критический возраст для посвящения снизился до двадцати пяти лет. Но все же в начале XIII века, по выражению современного французского историка-медиевиста Жана Флори, «вход в рыцарство снизу еще не замурован наглухо». С одобрения Барбароссы придворный судья Королевства Сицилия пишет поправку к закону, по которой король все же вправе сделать рыцарем человека, у которого отец не был рыцарем. Был еще один шанс сделаться благородным для детей от мезальянса, только благородство в данном случае считается не по отцу, а по матери. Так утверждал французский придворный юрист XIII века Филипп де Бомануар[46] в книге «Обычаи Бовези». «Свобода и рабство передаются матерью, — пишет он. — Сын несвободной женщины, даже если зачат от дворянина, не может быть рыцарем, поскольку он — серв по матери… Неволя и рыцарство — непримиримые состояния».
Получается, Франциск — сын аристократки — имел преимущества перед бастардами рыцарей, даже самых знатных. Но на пути к рыцарству претендентов ожидали и другие препятствия. Прежде всего — запредельная дороговизна боевого снаряжения. Уже упомянутый нами Жан Флори провел исследования и подсчитал минимальную стоимость экипировки среднего рыцаря в 1100 году. У него вышло 250–300 су. Это стоимость примерно тридцати взрослых быков. А ко временам нашего героя сумма увеличилась примерно в пять раз, вероятно, с учетом инфляции. Факты говорят сами за себя: многие дворяне отказывались от рыцарского достоинства, не имея возможности оплатить оружие, доспехи и боевого коня. А ведь после церемонии посвящения новичку неукоснительно полагалось еще и организовать огромное пиршество для всего своего аристократического окружения. Чуть позднее такая же обязательная пирушка стала бичом студенчества. Из-за этого обычая многие способные студенты отказывались от звания бакалавра или магистра.
Рыцарство манило низшее сословие и ложилось тяжким бременем на плечи высшего. Уже при жизни Франциска у английского и французского королей не всегда получалось сделать из своих вассалов рыцарское войско. Многие предпочитали откупиться, заплатив особый налог под названием «щитовые деньги». На эти средства монархи искали себе профессиональных наемников, которые стали прообразом будущих регулярных армий.
Отец Франциска был весьма богат, но приобретение рыцарского снаряжения для сына, конечно же, стало ощутимым ударом по его бюджету. К тому же такая инвестиция в купеческого сына, постоянно занятого то торговлей, то мечтами и пирушками, кажется весьма рискованной и даже глупой. Ведь рыцарь — это еще и профессия. Попробуйте просто помахать средневековым мечом, а лучше почитайте, насколько они были тяжелыми. На самом деле мечи-монстры весом 7–8 килограммов, о которых иногда пишут в околоисторических тестах, обычно принадлежат не к боевому, а к так называемому парадному оружию. Боевой меч во времена Франциска был не тяжелее полутора килограммов, а чаще — и того легче, но для нетренированной руки и такая нагрузка может оказаться чрезмерной. А ведь мечом нужно не просто махать, а сражаться с другими профессионалами, к тому же неся на себе больше десяти килограммов всяческих доспехов. При этом ни один из источников не сообщает о фехтовальных тренировках сына Пьетро Бернардоне. О храбрости — да. Но не о боевом профессионализме. Зато есть сведения о его слабом, по сравнению с другими, здоровье. На что надеялся отец, покупая любимому наследнику боекомплект за бешеные деньги? Кажется, будто он вообще не видел в сыне человека, а только возможность «облагородиться». Но где хотя бы расчетливость торговца? Можно, конечно, подумать, что в те времена каждый более или менее умел владеть оружием, но желающий стать рыцарем обязан был освоить фехтование на весьма высоком уровне. Или, может быть, Франциск, по мнению папаши Бернардоне, должен был побеждать врагов силой обаяния, как он проделывал это с торговыми партнерами и покупателями?
Проверить этого не получилось. По пути в Апулию нашему герою приснился сон, полностью изменивший его жизнь. Точнее, снов было два, и после первого Франциск как раз и решил отправиться на помощь к де Бриенну. А накануне он встретил на дороге некоего бедного, но благородного рыцаря и подарил ему свой плащ. В Верхней церкви в Ассизи есть фреска Джотто, изображающая эту сцену. Ее упоминают многие биографы, причем варианты подарка очень разные, от уже упомянутого плаща до доспехов и даже коня, что совершенно нелогично — как бы он тогда отправился воевать?
Одарив незадачливого рыцаря, Франциск лег спать. Как пишет в «Большой легенде» святой Бонавентура, «погрузившись в сон, он по милости Божией увидел огромный и пышный дворец с множеством воинского оружия, украшенного знаком креста Христова, и так было ему предуказано, что милосердие, которое он во имя любви к Вышнему Царю оказал бедному солдату, будет оплачено ни с чем не сравнимой наградой. Он стал спрашивать во сне, чей это дворец и откуда он взялся, и услышал ответ и подтверждение свыше, что все это будет принадлежать ему и его воинству.
Итак, проснувшись поутру, он, поскольку его душа не была еще приучена проникать в тайны Господни и не умела по внешним знакам распознать недоступную зрению истину, решил, что необычное видение было предзнаменованием больших успехов и процветания. И потому он порешил, еще не ведая Божия решения, отправиться в Апулию к одному прославленному полководцу, надеясь в его свите приобрести воинскую славу, что, по его мнению, и предвещал ему сон».
Доехать нашему герою довелось лишь до Сполето. Там у него случился новый приступ недавней, вроде бы излеченной лихорадки. Забывшись в горячке, он услышал голос, уже знакомый по первому сну, и понял, что это глас Господень: «Скажи, Франциск, кто может сделать тебе больше добра: раб или господин, богатый или бедный?» Когда же Франциск ответил, что богатый или властительный человек может сделать для него больше, чем бедняк или раб, Господь внезапно возразил ему: «Как же ты тогда покидаешь Господа ради Его раба и сокровища Божии — ради во всем нуждающегося человека?»
И тогда Франциск вопросил: «Господи, что повелишь мне делать?» — и Господь сказал ему: «Возвратись в землю свою, потому что сон, который ты видел, означал события духовные и возвеличиться тебе предстоит не от людей, а от Бога».
После этого сна мысли о воинской карьере были навсегда оставлены. Наш герой вернулся домой к потрясенным родителям. Неизвестно, насколько бурно реагировал отец, но разрыва между ними тогда еще не произошло, поскольку по возвращении Франциск еще по инерции продолжает участвовать в пирушках. Отсюда можно сделать вывод: дорогостоящие доспехи и конь не пропали, иначе бы папаша Бернардоне вместо пирушек устроил бы сыну хорошую взбучку (как потом и случилось). Правда, есть и другая версия. Вполне возможно, никакого снаряжения просто не существовало. В «Первом житии» пера Фомы Челанского вообще не говорится о поездке вооруженного Франциска на встречу с де Бриенном. Зато упоминается некий задушевный друг-ровесник, с которым наш герой часто уходит в уединенный грот, дабы побеседовать о вечном. И после таких бесед он передумывает идти в Апулию. То есть воевать он действительно собирался, но до доспехов дело могло и не дойти. Следует отметить: «Первое житие» создавалось сразу после смерти Франциска, когда воспоминания еще не затерлись временем. И именно оно, в числе некоторых других, попало под запрет Парижского капитула 1266 года, где было решено уничтожить все биографии Франциска, созданные раньше «Большой легенды» святого Бонавентуры. «Первое житие» чудом сохранилось в списках и дошло до наших дней. Оно отличается меньшим количеством мистики по сравнению даже со «Вторым житием» того же автора, тоже пострадавшим от запрета. И в нем нет хрестоматийного сюжета о вещих снах Франциска.
Эти сны — очень яркий эпизод в биографии нашего героя. Почему же Фома Челанский, знавший Франциска лично, не удосужился упомянуть о них?
Рискнем предположить, что никаких снов не было или они не имели столь решающего значения, как сказано о том в более поздних биографиях. Но Церкви зачем-то понадобился такой сюжет.
В библейских текстах Бог очень часто говорит с человеком посредством сна. Иногда это происходит напрямую, иногда — посредством аллегорических видений, нуждающихся в истолковании. Подобные ситуации на страницах Священного Писания происходят с различными персонажами, от пророков и царей до простых людей. Во множестве похожих сюжетов угадывается некое правило, сформулированное в книге Иова: Господь говорит «с людьми во сне, в ночном видении, когда сон находит на людей… тогда Он открывает у человека ухо и запечатлевает Свое наставление, чтобы отвести человека от задуманного дела и удалить от него гордость, чтобы отвести душу его от пропасти и жизнь его от поражения мечом» (Иов. 33:15–18). Ветхозаветная традиция пророческого сновидения перекочевывает в Новый Завет. Во сне узнает волю Божью святой Иосиф, во сне предупреждены волхвы об опасности возвращения к Ироду, даже жена Понтия Пилата видит пророческий страшный сон о суде над Христом и просит мужа: «Не делай ничего Праведнику Тому, потому что я ныне во сне много пострадала за Него» (Мф. 27:19).
У Франциска мы видим полный комплект небесных коммуникативных средств: и аллегорическое сновидение, неверно им истолкованное, и прямой диалог с Господом. Это придает образу святого из Ассизи весомость традиции и упрощает восприятие его личности народом. А главное — защищает от неоднозначности трактований. Ведь харизматичность и самобытность Франциска — это мощная, плохо управляемая сила. Оттого официальная Церковь пытается немного «причесать» его образ после смерти. По этой же причине долгое время замалчиваются и не считаются серьезным источником его собственные писания.
Мы вовсе не хотим отказать нашему герою в визионерстве. Конечно, у него были пророческие видения. Они бывают не только у святых. Самые убежденные материалисты порой сталкиваются с необъяснимым. Вспомнить хотя бы писателей-фантастов, предрекавших те или иные глобальные тенденции.
Но придавая слишком большое значение видению в Сполето, не умалим ли мы долгий и мучительный духовный путь Франциска? Слишком просто все оказывается в этом народном, почти сказочном сюжете: увидел сон и проснулся другим человеком, будто по мановению волшебной палочки. Но Господь — не волшебник, ему важна наша свобода воли. И в первой версии Фомы Челанского показано изменение вектора воли Франциска. Все происходит очень постепенно, через размышления и сомнения. Вот он ходит по пустынным местам с каким-то неведомым другом и говорит, говорит… Он пробует на вкус новые мысли, видит новые образы. Но старое окружение тянет назад. И он продолжает мечтать о блестящем будущем, но в какой-то момент замечает, что рыцарские доспехи — не источник света. Они сияют, лишь отражая. И Франциск начинает искать настоящий свет.
Где он? В том, чтобы помочь нищему? Или написать гениальный церковный гимн? Или, может, в том, чтобы перестать думать о земных радостях, стремясь лишь к Царству Небесному?
И свое преображение он начинает совершать постепенно, шаг за шагом, потому и отец спохватывается не сразу. Франциск — поэт, его обращение полно творчества и поиска. Он идет к Богу день за днем, иногда вдохновенно и радостно, иногда через страдания и муки. А голос… не суть важно, был ли он в Сполето, в безвестном ассизском гроте или просто постоянно присутствовал в жизни Франциска.
ОТВЕРЖЕННЫЕ
Даже окончательно решив посвятить себя Богу, Франциск еще некоторое время по инерции продолжал ощущать себя богатым человеком. Он даже не поменял образа жизни, и знатная молодежь Ассизи вновь избирала его королем пирушек, «ибо по опыту знали, что по своей щедрости он возьмет на себя расходы всех»[47]. Милостыню он охотно раздавал и раньше. Во всех житиях присутствует сюжет, как наш герой еще до военного похода торговал в лавке и однажды, увлеченный беседой с покупателями, отмахнулся от просящего нищего. Тут же его будто обожгло. Растолкав людей, которых еще минуту назад пытался обаять и склонить к сделке, он бросился вслед ушедшему бедняку. Догнав, отдал ему всю дневную выручку и только тогда вернулся к изумленным покупателям. Теперь он не только постоянно помогает бедным деньгами, но и проводит с ними время.
Не очень понятно, считал ли он отцовское имущество своим. За годы, проведенные в роли будущего аристократа, такая мысль, конечно, могла возникнуть. Папаша Бернардоне, восхищаясь утонченностью отпрыска и его связями в высоких кругах, вероятно, не раз давал ему понять: все мое — твое. На самом же деле в подобной ситуации единовластным хозяином материальных благ семьи оставался отец, а сын, тем более неженатый, мог претендовать лишь на плоды собственных трудов да надеяться на покладистость родителя. Тем более если вспомнить, что помимо нашего героя в семье Бернардоне имелись дочери, которым требовалось приданое. Поэтому первые «добрые дела» 24-летнего Франциска выглядят не очень-то похвально: стащил потихоньку из отцовского кармана и раздал. Но наш герой, охваченный возвышенным порывом, не слишком беспокоился о земных правилах, хотя в прямую конфронтацию с папашей Бернардоне поначалу старался не вступать. В житиях описан интересный момент: когда отец отправлялся в свои поездки, Франциск, обедавший вдвоем с матерью, просил ее накрывать стол на многих персон. На вопрос «зачем?» он отвечал, что ему нужна еда «для подаяний». То есть при отце он на такие опыты не отваживался. Мать же удивлялась, но исполняла просьбу сына, а он, пообедав, выходил в город и искал голодных, попутно наблюдая, чем они питаются, и мысленно представляя себя на их месте. Видимо, плохая еда шокировала его меньше всего. Тем более что за плечами у него уже был год тюрьмы, проведенный, может, и не на тухлых объедках, но уж точно без маминых разносолов. Гораздо сложнее было примерить на себя грязные лохмотья. Ведь он знал толк в роскошных тканях и сам выдумывал себе костюмы. Поначалу он, наверное, действительно относился к одежде нищего как к еще одному костюму. Но оставалось еще одно: преодолеть страх перед неизлечимыми заболеваниями отверженных — уродствами и, конечно, проказой.
Времена Франциска как раз выпали на расцвет этой опасной болезни. Она бушевала почти два столетия, а потом незаметно отступила. Считается, что этому поспособствовали ужесточившиеся санитарные нормы. Но если разобраться, не слишком-то они и ужесточились в XV веке по сравнению с веком XIV. Вероятнее другая версия: проказу «вылечила» страшная эпидемия чумы 1346–1353 годов, в первую очередь убивавшая людей со слабым иммунитетом, а прокаженные, без сомнения, таковыми и являлись.
Средневековая медицина не понимала механизмов действия любой инфекции. Очищение желудка, кровопускания, прижигания и травы — все, что могли предложить тогдашние врачи. Связь отсутствия гигиены с распространением заболеваний еще не доказали. Но идея изоляции прокаженных от общества уже существовала почти за тысячу лет до эпидемии XII–XIV веков, на востоке, в Армении. Причем подвигло людей на этот правильный, с точки зрения медицины, шаг изучение Библии, а вовсе не развитие науки. В книге Левит сказано: «Во все дни, доколе на нем язва, он должен быть нечист, нечист он; он должен жить отдельно, вне стана жилище его» (13:46).
В Европе лепрозории появились позднее, и поначалу их было немного. Одним из первых известных заведений такого рода стал госпиталь Святого Николая, расположенный в английском графстве Кент. Его основание датируется 1084 годом. Создание лепрозориев можно считать первыми карантинными мероприятиями. Кстати, слово «карантин» тоже пришло из Средневековья, но связано оно не с лепрой, а с чумой. Произошло это понятие от итальянского
Позже количество лепрозориев изрядно возросло. Английский хронист XIII века Мэтью Парижский[48] насчитывал их по всей Европе больше десяти тысяч. Обычно эти богоспасаемые заведения находились в черте монастырей, и монахи помогали несчастным. Разумеется, никакого лечения там не предусматривалось. Поэтому больные лепрой (второе название проказы) фактически приравнивались к покойникам. Их даже отпевали в церквях, будто мертвых. Появление признаков проказы у одного из супругов считалось законным поводом для расторжения брака. Больным запрещалось очень многое: не только появляться среди здоровых, но и даже мыться в проточной воде или пить ее. Их обязывали носить особую одежду, знакомую многим из нас по фильмам, — тяжелый бесформенный балахон с капюшоном, закрывавшим лицо. Этот костюм внушал всем ужас, поскольку люди знали, как выглядят проявления болезни, скрывающиеся под ним. Гниющая заживо плоть, отваливающиеся фаланги пальцев, зловонный смрад… Настоящие зомби. Их появление всегда предвещал звон колокольчика, без которого они не имели права передвигаться. Они ассоциировались с Божьей карой и безднами ада. Вот в какой мир решил войти наш герой, когда однажды вечером, возвращаясь верхом из торговой поездки, услышал знакомый унылый перезвон. Ему хотелось прибавить ходу, но он остановился и спрыгнул с коня, будто не на землю, а в пропасть. Возможно, в тот момент он вспомнил Спасителя, не погнушавшегося спуститься в ад.
Он мог бы просто бросить милостыню отверженному и забыть о нем, как делали все. Но его вдруг обожгла мысль, что под черным балахоном скрывается такой же человек, как он сам, только попавший в беду. Может быть, совсем недавно этот несчастный еще строил планы на жизнь, может даже, сам совершал добрые дела!
Поэтому Франциск не только передает ему деньги прямо в руки, но еще и целует его, забыв о смертельном риске.
На самом деле заразность лепры не слишком высока, во всяком случае, гораздо ниже, чем у чумы. Возбудитель инфекции передается через выделения из носа и рта во время тесных и, главное, частых контактов с больными. Еще одним важным условием распространения болезни являются плохие условия жизни и низкий иммунитет. Общественные и религиозные деятели, публично целующие прокаженных, не так уж сильно рискуют, но наш герой, конечно же, не знал об этом, да если бы и знал — ничего не изменилось бы. Не в характере менестрелей просчитывать последствия вдохновения.
Вскочив на коня и оглянувшись, Франциск не увидел прокаженного, «хотя всюду простиралось ровное поле». Так пишет Бонавентура, и Фома Челанский здесь не противоречит ему. В этой аллегорической картине видна явная отсылка к Евангелию от Матфея: «…ибо алкал Я, и вы дали Мне есть; жаждал, и вы напоили Меня; был странником, и вы приняли Меня; был наг, и вы одели Меня; был болен, и вы посетили Меня; в темнице был, и вы пришли ко Мне» (25:35–36). В образе прокаженного предстает Христос.
Дата этого мистического события отсутствует в подробной хронологической таблице, сделанной францисканцами. Позднее, уже покинув дом, весной 1206 года Франциск идет работать в лепрозорий Губбио. Такой каждодневный тяжелый труд стоит намного больше, чем подростковые игры с самим собой: слабо ли мне преодолеть свою брезгливость? И постоянный контакт с больными опаснее одного-единственного поцелуя.
Однако Франциск не заболел проказой и тогда, несмотря на свое хилое здоровье. Его защитил мощный душевный подъем, с которым он бросился менять свою жизнь. Такое состояние может подхлестнуть даже слабый иммунитет, но может и свести в могилу в случае разочарования. Оно похоже на влюбленность. Не случайно приятели Франциска уже год назад, в начале его духовного обращения, заподозрили у него наличие тайной возлюбленной. По лихорадочно блестящим глазам нашего героя они сделали вывод: конечно же, девушка очень знатная, иначе зачем молодому, богатому да к тому же наделенному редкостным обаянием юноше так страдать? У Франциска спрашивали ее имя, гадали, перебирая известных ассизских невест. Он ответил, что выбрал достойнейшую и прекраснейшую, а зовут ее — госпожа Бедность. Наверное, такое признание вызвало взрыв смеха, и, конечно же, нашему герою поначалу никто не поверил — ведь все знали его склонность к театральности, всяческим проделкам и выдумкам. На сей раз он вовсе не шутил. Это действительно был брак как таинство, пожизненная верность избранному образу жизни.
Джотто изобразил на одной из своих фресок момент мистического бракосочетания Франциска. Его невеста, госпожа Бедность, очень красива, но измождена, и платье ее разорвано. На нее лает собака, в нее бросают камни, зато будущих супругов благословляет с небес сам Христос.
Поделиться книгой: