Франциск Ассизский

Мы не сможем точно восстановить цепи событий в жизни нашего героя. Что было раньше — разрыв с друзьями или уход из дома? Когда начал бить тревогу отец и почему? Услышал от кого-то о странном поведении сына или просто недосчитался крупной суммы в семейном бюджете? Ведь любимый сынок начал изрядно разорять отца.

Сквозь сдержанный тон всех житий прорывается эта жестокая борьба между жгучим желанием творить добрые дела и ощущением материальной неправомерности этой деятельности. Может, именно сложные отношения с деньгами и вынуждают Франциска на радикальные меры — близкий контакт с прокаженным? Ему необходимо пройти точку невозврата, ведь оставить богатство и комфорт не так просто. И отвращение перед уродством — главное из того, что действительно пугает его. В его кошмарах тех дней присутствует страшная горбунья, жившая на краю Ассизи. Ему кажется, что, порвав с «нормальной» жизнью, он непременно станет похож на нее.

Но жить по-прежнему для него тоже физически невозможно. В ранних житиях описано его состояние после тюрьмы и болезни — полнейшая апатия и разочарование в жизни. Он пытается уходить за пределы города, к милым лугам и рощам, где любил гулять в детстве, но не находит ничего, кроме раздражения и скуки. Причем реальных поводов к разочарованию у него нет. По симптомам такое состояние напоминает глубокую депрессию. Ту, которая может закончиться суицидом, из которой выходят с помощью сильных медицинских препаратов или радикально изменив свою жизнь.

Вкус жизни неожиданно обретается через прокаженного. Франциск впервые видит жертву страшной болезни близко, а не так, как принято. Обычно таким людям швыряют милостыню отвернувшись, а еду протягивают на длинной палке. А тут, оказавшись с ним лицом к лицу, Франциск с удивлением замечает, что глаза несчастного вовсе не поражены болезнью. Обычные человеческие глаза, только преисполненные невыносимой боли. Вот они, живые глаза Христа.

Увидев их однажды, Франциск уже никогда больше не забудет этот свет и начнет видеть его во всех творениях Божьих. Вся природа для него оживет и станет Сестрой. Он с детства отличался повышенной эмпатией, именно отзывчивость помогала ему находить контакт с покупателями лучше, чем это получалось у отца — опытного торговца. Но теперь его начинает переполнять сострадание к Страстям Христовым, а через них — ко всему миру. «Стенаниями он наполняет городские улицы, отказываясь от утешения, при воспоминании о ранах Христовых. Повстречав однажды своего хорошего приятеля и открыв ему причину своей скорби, он разразился вдруг горькими слезами», — пишет Фома Челанский. А в «Легенде трех спутников» есть такие строки: «Эти посещения прокаженных взращивали его милосердие. Однажды он взял с собой одного из друзей, которого очень любил, и в уединенном месте признался ему, что нашел некое великое и бесценное сокровище. Тот был безмерно обрадован и всегда ходил с Франциском, когда тот звал его».

Товарищ этот представлял себе клад, зарытый в пещере, куда часто заходил наш герой. Однако туда Франциск никого не пускал, и друг вынужден был ждать снаружи, пока наш герой «терпел внутри невыразимую муку и тревогу». Зато «когда он выходил из пещеры, другу его казалось, что он видит перед собой другого человека».

Так мучительно Франциск ищет знака небес и в то же время пытается действовать. Кормит нищих родительскими хлебами, но еды слишком мало, она не умножается в пять тысяч хлебов, как в Евангелии. Отправляется в паломничество в Рим и видит, как жалки пожертвования, приносимые весьма богатыми паломниками. Возмущение переполняет его, он запускает руку в сумку и, схватив горсть монет, швыряет их на могилу апостола Петра, перепугав всех присутствующих в базилике. Наконец, он меняется своей изысканной одеждой с нищим и храбро выходит на паперть просить милостыню. Проведя так целый день, он едет обратно в Ассизи, лишившись костюма, но так и не поняв своего истинного призвания. Наверное, отец в этот момент находится в очередной деловой поездке, а мать растерянно молчит. Она, конечно же, мечтала о великом будущем для сына, может, даже о святости, но ведь не об этих же дурно пахнущих тряпках посреди дома… Хотя, может быть, он пока не показывает домашним своих экстремальных исканий. По тексту «Легенды трех спутников», римский нищий все же вернул ему одежду.

Бродя по окрестностям, Франциск пытается осмыслить свое новое яркое и острое восприятие мира и однажды случайно заходит в полуразрушенную церковь во имя Святого Дамиана. Да, во времена Средневековья, которому часто навешивают ярлык религиозного фанатизма, церкви тоже нередко приходили в упадок.

Наш герой заходит в это обветшалое культовое здание, и тишина обступает его со всех сторон. Безлюдье, полумрак и взвинченные до предела нервы делают свое дело: изображение распятого Христа обращается к нему, шевеля губами. «Франциск, — говорит фреска, — иди почини дом мой». Согласно францисканским историкам, это мистическое событие произошло глубокой осенью 1205 года. Удивительно, но распятие, говорившее с Франциском, сохранилось доныне и находится в церкви Святой Клары в Ассизи.

Итак, поручение дано. Только для восстановления храма опять нужны средства, причем гораздо большие, чем на простую милостыню. Франциск выбирает в отцовской лавке самые ценные ткани и уезжает с ними верхом в соседний город. Там он продает все, вместе с лошадью, причем спешно и невыгодно. Получает сумку денег и бежит с ней в церковь Святого Дамиана. Там обнаруживается священник — очень бедный. Настолько, что даже покупка лампадного масла является для него проблемой. Наш герой пытается всучить ему деньги с просьбой восстановить церковь, а остаток отдать на нужды бедняков. Видимо, сумма очень велика, раз на нее можно отреставрировать здание и что-то еще может остаться. Совершен еще один непоправимый шаг. Франциск умоляет священнослужителя позволить ему остаться жить при этой церкви, понимая, что теперь путь домой точно закрыт.

Священник соглашается принять нашего героя, но от денег решительно отказывается, боясь гнева папаши Бернардоне. Франциску не удается сделать вид, будто он отдает собственные средства. Может, он слишком молод для такого богатства, но гораздо вероятнее, что батюшка просто узнал нашего героя, поскольку о его сумасбродствах судачит весь Ассизи.

Юноша приходит в отчаяние и убегает вместе с сумкой. По дороге он забрасывает ее в какое-то окно в знак того, «что почитает деньги не больше праха земного». Наверное, окно это находится в заброшенном доме, поскольку деньги никуда не деваются. По другой версии, священник все же взял их, но тратить не решился. Позднее Франциск вернет свою последнюю выручку отцу. Но сейчас он пребывает в полном смятении — и не напрасно. До папаши Бернардоне наконец доходит весь ужас положения, и он бросается на поиски сына. Никакого будущего аристократа уже не существует, вместо света в окошке вырисовывается змея, пригретая на отцовской груди. И несчастный торговец решает показать зарвавшемуся отпрыску, кто в доме хозяин.

СТРАШНЫЙ СУД

Пьетро Бернардоне действовал решительно, как настоящий предприниматель. Он собрал всех друзей и соседей и помчался к церкви Святого Дамиана. Видимо, торговец до конца не представлял себе, что именно натворил его сын. По слухам, которыми полнился Ассизи, выходило, что Франциск сошел с ума. Отец явно надеялся вылечить его от недуга с помощью розог. Наш герой подозревал, что расправа будет жестокой, и, не дожидаясь приезда честной компании, сбежал из церкви. По словам Фомы Челанского, он «забрался в какую-то щель, которую сам себе для этого случая и приготовил. Это был некий тайник в доме, о котором знал только один человек». О ком идет речь? Скорее всего, о том задушевном друге, с которым Франциск беседовал в тишине уединенного грота. Видимо, наш герой смертельно перепугался, поскольку сидел в своем убежище несколько дней, боясь выходить даже для отправления естественных надобностей. Интересно, почему нельзя было просто скрыться в доме друга, не залезая в щель? Разве папаша Бернардоне имел право обыскивать жителей Ассизи? Нигде нет сведений, что он отличался буйным нравом и наводил ужас на своих соседей, врываясь в дома. Скорее всего, друг Франциска каким-то образом общался с его отцом, может, даже являлся его компаньоном. А может, его даже звали Бернардом ди Квинтавалле и ему уготовано было в 1208 году сделаться первым францисканцем. Но сейчас, в конце года 1205-го, он еще добропорядочный богатый гражданин и, глубоко сочувствуя нашему герою, все же не хочет слишком афишировать их дружбу и портить отношения с уважаемым мессиром Пьетро.

Если представить себе такой расклад, то отец Франциска мог остановиться в доме его друга на пару-тройку дней, надеясь дождаться и подловить беспутного отпрыска. Тогда наш герой пережил крайне неприятные ощущения, боясь пошевелиться в своей щели и прекрасно слыша все отцовские проклятия и угрозы. Вероятно, торговец впал в бешеную ярость. Во всяком случае, сын сильно перепугался. Бонавентура пишет, что он молил Господа избавить его от гонителей и даже дал какие-то обеты. Поесть ему в то время удавалось едва ли один раз за день. Наверное, добрый друг долго искал момент, чтобы передать какой-нибудь пирожок и не вызвать подозрений у обманутого отца, рыщущего вокруг. Впрочем, в «Легенде трех спутников» изложена немного другая версия: то был не дом, а пещера (может быть, та самая, в которой он молился), и о ней знал один из домашних, который и приносил туда еду. Кто это был тогда? Может быть, мать? Нам не восстановить тех событий, потому пойдем дальше.

Через несколько дней суровый родитель устал ждать и вернулся восвояси. К этому времени Франциск уже возненавидел себя за трусость и решил больше не прятаться. Он вылез из своей норы и пошел по знакомым ассизским улочкам. Обыватели, с интересом следящие за всей этой историей, в очередной раз отметили бледное лицо и горящие глаза. Кто-то крикнул: «Сумасшедший!» — и бросил в него грязью. Вслед за грязью полетели насмешки, проклятия и камни. Толпа злорадствовала — каждому хотелось уязвить бывшую «звезду», купеческого сынка, так и не пролезшего в аристократы. Франциск пытался идти своей дорогой, не замечая издевательств, но его толкали, щипали, не давая прохода.

Учитывая жестокие нравы средневековых городов, его могли забить насмерть и, вполне вероятно, забили бы, но шум привлек папашу Бернардоне. Он схватил сына за руку и поволок его домой, где попользовал розгами, как и собирался. Затем запер в подвале, предварительно надев на узника цепи.

Туристам в Ассизи показывают место, где томился запертый Франциск. Подлинный дом Пьетро Бернардоне не сохранился, но на предполагаемом месте построена Новая церковь[49]. Новой ее прозвали по сравнению с другими храмами Ассизи, построенными до рождения Франциска или сразу после его смерти. А она появилась уже в эпоху позднего Ренессанса, спроектировал ее монах по имени Руфино ди Черкьяра.

В прилегающих к ней помещениях и располагается эта легендарная «тюрьма». Крошечная сводчатая келья, в которую ведет аркообразная дверь. За мелкой черной решеткой видна каменная коленопреклоненная фигура, изображающая Франциска. Там всегда стоят свежие цветы. А на улице неподалеку можно обнаружить каменную чету — папашу Бернардоне и его жену, мадонну Пика.

Она не разочаровалась в сыне, но и от отцовского гнева защитить его не смогла. Наверняка бедная женщина пыталась примирить их, но Франциск, такой обходительный и сговорчивый, вдруг оказался упрямее осла. А глубоко обиженный Пьетро тоже не собирался идти на попятную. Тем более что деньги-то так и не вернулись. Дождавшись, когда глава семьи в очередной раз окажется в деловой поездке, мадонна Пика спускается в домашнюю тюрьму и освобождает блудного, но по-прежнему любимого первенца. Франциск уходит — и более никогда не переступает порог родного дома.

Папаша Бернардоне, обнаружив клетку пустой, пришел в ярость. Он устроил дома грандиозный скандал и даже осмелился поднять руку на свою аристократическую жену. В это время наш герой вернулся в церковь Святого Дамиана и остался там, нисколько не собираясь прятаться. Довольно скоро туда приехал отец. Франциск спокойно вышел ему навстречу и начал слушать его оскорбления и угрозы. А угрожал родитель изгнанием из родных мест. Такое действительно практиковалось. За преступление могли лишить родины. Жертвой подобного приговора немного позднее стал Данте.

Нашего героя, нашедшего отечество в небесах, такая перспектива испугать никак не могла. Он поведал отцу, что ничуть не сердится на него за побои и оковы. Более того, с удовольствием еще пострадает во имя Христа. Торговец ничего не понял, кроме одного: сына ему призвать к порядку не удастся. Тогда он решил вернуть деньги или хотя бы наказать растратчика по закону.

Для начала он обратился в городской совет. Написал письмо консулам, прося их обязать Франциска вернуть все деньги, которые тот когда-либо брал у отца. Поначалу чиновники отказывались вмешиваться в семейный конфликт, но папаша Бернардоне от бешенства был почти невменяем. Посовещавшись, консулы отправили к Франциску гонца с письменным вызовом. Наш герой ответил гонцу, что является слугой Бога, а не консулов, поэтому под власть консулов не подпадает.

Представим, как сегодня кто-то отказался бы подчиняться власти под предлогом того, что он — гражданин Царства Небесного… Можно только делать ставки, кто займется таким человеком быстрее: полиция или врачи-психиатры? В средневековой же правовой системе подобный аргумент имел силу. Люди, преследуемые властями, находили убежище в церкви. «Убежище!» — именно это слово кричал Квазимодо, унося Эсмеральду, по ошибке приговоренную к смерти за убийство. Виктор Гюго в своем романе «Собор Парижской Богоматери» опирался на подлинные тексты французских средневековых законов. В Италии, несмотря на самостоятельность и разношерстность городов-коммун, это правило тоже исполнялось. Поэтому ассизские представители власти удовлетворились ответом Франциска и сказали мессиру Пьетро: «Поскольку твой сын посвятил себя служению Богу, он более нам не подвластен».

Тогда торговец решил привлечь блудного сына к духовному суду. Он подал официальную жалобу городскому епископу, Гвидо II. Тот также отправил к Франциску посыльного с просьбой прийти и публично ответить родителю. На этот раз Франциск не мог отказаться, ведь он с пиететом относился к любому представителю духовенства. Он сказал гонцу: «К господину епископу я пойду, ибо он отец и властитель душ»[50].

Неизвестно, знал лично владыка будущего святого или нет. Слухи о странном молодом человеке, конечно же, достигали его ушей. Правда, особых бонусов такая известность не давала, скорее даже наоборот. Чрезмерный фанатизм вызывал в памяти катаров и им подобных. Впрочем, ничего ужасного епископ Франциску сделать тоже права не имел. Все, что мог сделать епископ, — это рассмотреть дело и, если самозваный Божий слуга действительно окажется виновным, передать преступника светским судьям. Вероятно, на такое развитие событий и надеялся папаша Бернардоне.

По воспоминаниям современников, владыка имел миролюбивый характер и предпочитал решать проблемы с помощью дипломатии, а не насилия. Вместе с тем он, конечно же, обладал определенной твердостью и авторитетом, иначе бы его не избрали на столь высокий пост. Франциск пришел к нему и, судя по всему, пожаловался на ужасную несправедливость. В глазах молодого пламенного неофита отец представлялся чуть ли не врагом рода человеческого, ведь он мешал духовному рыцарю совершить свой подвиг.

В ту пору 25-летний Франциск действительно ощущал себя почти в рыцарском звании. Воспитанник трубадуров простился с оружием и доспехами, но не с самой идеей служения. И даже францисканский орден на заре своего существования попал под влияние эстетики рыцарства. Основатель иногда называл себя герольдом Господа Бога, а своих сподвижников — странствующими рыцарями. Ну и, конечно, всех объединяла Бедность, провозглашенная Прекрасной Дамой.

Однако епископ не поддержал горячего возмущения будущего святого. Он справедливо заметил, что нельзя делать добрые дела с помощью чужих денег, и велел вернуть отцу украденное. Франциск, по-видимому, никогда не воспринимал ту несчастную выброшенную сумку с деньгами в таком ужасном свете. Он жил, как это сейчас принято говорить, «в своей системе координат». Поняв, что фактически совершил смертный грех, молодой человек кинулся к нежилому дому, в окно которого бросил сумку некоторое время назад. Ему повезло. Сумка никуда не делась, и он смог передать ее родителю.

Доподлинно неизвестно, когда и при каких обстоятельствах это произошло. Может быть, прямо на суде. Но есть версии, что гораздо раньше. Оскорбленный в лучших чувствах, папаша Бернардоне не успокоился, получив назад свои деньги, и продолжал требовать суда, чтобы возместить моральный ущерб. Он жаждал публичного унижения и порицания негодного отпрыска. Кроме того, торговец знал, что горожане вовсе не сочувствуют Франциску.

Мессир Пьетро произнес обличительную речь, в которой перечислил все траты и разорения, в которые его ввел недостойный сын. Многочисленные кутежи и вечеринки, ранее одобряемые и спонсируемые отцом, теперь были возведены в разряд тяжелых преступлений. Завершив обвинение, отец приготовился слушать жалкие оправдания. Жалкие — потому что разве можно спорить с неопровержимыми фактами?

Франциск и не стал спорить. Он вообще не раскрыл рта, просто начал раздеваться. Одну за другой снимал одежды из дорогих тканей — и под ними оказалась власяница. Всю одежду он аккуратно сложил и отдал опешившему отцу. А потом (по словам Бонавентуры), «опьяненный небывалой отвагой и пылким духом, он сорвал с себя даже подштанники и предстал перед всеми обнаженный, сказав отцу так: «До сих пор я звал тебя отцом на земле, теперь же я могу с уверенностью говорить: Отче наш, сущий на небесах! ибо Ему я вверяю все мои сокровища и на Него возлагаю все надежды».

Такой жест произвел бы впечатление на публику и сейчас. Для средневекового человека, привыкшего к наглухо закрытым одеждам и строгим правилам, происходящее и вовсе выглядело как светопреставление. Наверняка толпа (а смотреть на семейные разбирательства собрался весь город) застыла в ужасе и ждала реакции епископа Гвидо II. Владыке ничего не стоило в этот момент объявить нашего героя сумасшедшим — ведь о его безумии сплетничали уже давно. И, конечно, с позором выгнать из зала суда, да и вообще куда подальше, дабы не смущал народ непотребствами.

Вместо этого пастырь поднялся со своего почетного епископского места и, подойдя к обвиняемому, обнял его. Затем снял с себя плащ, укутал Франциска и велел найти для него какую-нибудь одежду. Кто-то из слуг поделился с Божьим человеком вещами, и тот с радостью принял дар, а плащ епископа тут же передарил нищему. В этот момент многие из присутствующих перестали сочувствовать торговцу и прониклись симпатией к его сыну.

Поддержка епископа стала первой ступенью будущего официального признания. Правда, мнения историков по поводу отношения Гвидо II к возникшему позже францисканскому движению разделились. Немец Густав Шнюрер[51] считал епископа верным другом братии. По его мнению, именно епископ Ассизи в 1209 году устроил нашему герою встречу с папой Иннокентием. Францисканский исследователь Майкл Бил[52], напротив, пишет, что Гвидо удивился и не особо обрадовался, увидев Франциска с братьями в папском дворце. Его поддерживает и Пьер Сабатье.

Так или иначе, наш герой подле епископа не остался, а сразу после суда отправился бродить по окрестным селам, прося подаяния. В Ассизи он тоже регулярно появлялся и, разумеется, время от времени встречался со своим «бывшим» отцом. Сначала это происходило случайно, потом жестоко страдающий мессир Пьетро начал специально выслеживать некогда любимого сына и спускать пар, осыпая того проклятиями. Во «Втором житии» упоминается еще и брат, который, также «следуя примеру отца, поносил его (Франциска. — А. В.) ядовитыми словами».

Будущий святой мужественно сносил все поношения, но покидать родные места не собирался. Ведь именно в ассизских землях находилась церковь Святого Дамиана, починить которую он обязался перед лицом Господа. Через некоторое время Франциск придумал весьма остроумный способ облегчить свои переживания. Он нашел человека, по словам агиографов, «простого» и «кроткого», и попросил его играть роль отца. Каждый раз после оскорблений Пьетро Бернардоне наш герой шел к этому «доброму папаше» и получал от него искреннее благословение.

Но, несмотря на все психотерапевтические ухищрения и вроде бы полную отрешенность от всего земного, Франциск всю жизнь страдал от отсутствия семьи. Она даже была для него одним из главных искушений. Не власть, не богатство, не какие-либо извращения, а обычная семья. В житиях есть известный эпизод, как он, не в силах вытерпеть тоску, начал яростно собирать снег на горном склоне и лепить из него снеговиков. При этом говорил себе: вот твоя жена, вот они, твои дети. И когда однажды кто-то из братьев начал восторгаться его святостью, он сердито возразил: какой я святой? У меня еще могут появиться дети.

Без сомнения, он был бы прекрасным отцом, много более мудрым и любящим, чем папаша Бернардоне. И все же Франциск вполне состоялся как отец, причем для множества людей. Когда ему говорили «отче», это было совсем иное, нежели дежурное обращение к священнику. Тот, кто видел брата в каждом дереве, птице или цикаде, славился великой сердечностью по отношению к людям!

РЕМЕСЛО ПРОРОКА

«И вот он, ходивший прежде в роскошных тканях, остался в одной подпояске и отправился в ближний лес, распевая хвалу Господу на наречии франков, а там на него внезапно набежали разбойники. Хищники эти жестокодушные спросили его, кто он таков, а человек Божий уверенно и громко ответил им такими словами: «Я вестник великого Царя. Что вам до меня?» А те избили его и сбросили в ров, доверху наполненный снегом, приговаривая: «Валяйся тут, невежа, вестник Бога выискался!» — так описывает Фома Челанский первые шаги Франциска на пути нищенства, происходившие ранней весной 1206 года. Да, бедность как философская категория могла претендовать на звание Прекрасной Дамы, вот только сами бедные вовсе не желали быть прекрасными для вчерашнего богача. В некоторых художественных биографиях Франциска можно встретить вполне социалистические картинки: герой, надев рубище, теряет лицемерных друзей из обеспеченных кругов, зато приобретает подлинную дружбу бедняков. Факты из самого первого жития, написанного сразу после смерти святого, говорят нам обратное. Первыми и самыми верными его сподвижниками стали весьма состоятельные люди, например брат Бернард, не говоря уж о святой Кларе. Простые же люди поначалу восприняли нашего героя без особой симпатии, даже наоборот: его появление порой вызывало агрессию. Ему неохотно подавали, смеялись, обливали грязью и помоями, включая монахов в обители, куда он случайно забрел. Они накормили его лишь отвратительными объедками, а когда он попросил одежду — отказались дать даже лохмотья. Спустя всего несколько лет приор этого монастыря отправится лично на поиски Франциска, чтобы попросить у него прощения за жестокость своей братии.

А Франциску и прощать-то было нечего, он вовсе не держал ни на кого зла. Более того, ему были очень нужны эти лишения. То, чем он занимался, уйдя от отца, более всего подходит под определение юродства в его классическом православном понимании. Само слово произошло от старославянского корня «оуродъ», «юродъ» — «дурак», «безумный» и означает намеренное старание казаться глупым. Православие знает множество странствующих монахов и религиозных подвижников подобного толка, включая знаменитого Василия Блаженного. Такое мнимое безумие, называемое также юродством Христа ради, несет в себе определенную цель. Оно показывает людям никчемность бренных ценностей перед ценностями вечными. Поэтому юродствующие всегда отрицают любые собственные заслуги и даже иногда специально навлекают на себя поношения.

Что касается нашего героя, то вряд ли он провоцировал кого-либо сознательно. Просто слишком сильно выделялся из толпы нищих своей неуемной радостью и постоянным пением французских песен. После того как монахи прогнали его, он встретил какого-то своего друга (опять этот неизвестный друг, появляющийся в важные моменты жизни), и тот дал ему необходимую одежду. Франциск вспомнил о прокаженных и отправился в лепрозорий города Губбио, где начал исполнять обязанности санитара. Проработав там около трех месяцев, он возвращается в Ассизи, чтобы все-таки восстановить церковь Святого Дамиана.

На реставрацию требовались немалые средства. Тем не менее просьбу-приказ, донесшуюся с Распятия, никто не отменял — и нищета здесь не могла служить оправданием.

Франциск все чаще просил вместо еды камни, необходимые для постройки. Иногда ему давали денег в качестве милостыни. Тогда он сам покупал стройматериалы и тащил их на спине к разрушенной церкви, где сам же замешивал раствор. Хотя строительство еще не завершилось, наш герой требовал, чтобы в храме уже горели светильники, и собирал деньги не только на строительство, но и на лампадное масло. Местный священник пытался подкармливать молодого подвижника, выделяя самые вкусные кусочки от собственной весьма скромной трапезы, но наш герой твердо отказался, сказав себе: «У тебя не всегда будет священник, доставляющий тебе пищу. Не следует привыкать к такому образу жизни: так ты постепенно вернешься к тому, что ты презрел. Итак, вставай быстро, иди от двери к двери и проси».

Однажды на ассизских улочках он столкнулся нос к носу со своей бывшей компанией и поспешно отошел в сторону, боясь быть замеченным. И тут же устыдился своих чувств и, подойдя к любителям пирушек, честно рассказал им о своей трусости. Недавние друзья осыпали нашего героя насмешками, но победа над собой ввела его в некий транс. Он начал рассказывать им о разрушенной церкви, для которой нужны светильники. Потом он вдруг ясно увидел, что неподалеку от места, где все они стояли, в скором времени появится новая женская обитель, и начал говорить об этом. Собралась большая толпа. В какой-то момент его умбрская речь сменилась французской, но почему-то многие, считавшие его сумасшедшим, впервые начали вслушиваться в его слова. Впоследствии во время транса он часто переходил на прованское наречие, и современники видели в этом доказательство сошествия на него Святого Духа. В подобные моменты он мог воздействовать на собравшихся сильнее самого гениального актера.

Здесь стоит задуматься о механизме такого влияния и о феномене проповеди в целом. Проповедник по своим задачам находится где-то посередине между лектором, оратором, актером и поэтом. Очень хорошо описано это положение в труде «Краткое учение о проповеди» Ивана Проханова[53]: «Если ученый призывает людей к знанию, мыслитель — к правильному мышлению, а поэт к созерцанию прекрасного в «области видимого», то задача проповедника гораздо сложнее. Он должен учить знанию, правильному мышлению и правильному пониманию прекрасного в самой возвышенной сфере бытия: «в мире невидимого», в области жизни человеческой души, ее отношений к Богу и другим душам… <…> Проповедник не только учит, мыслит и поет об истинном и прекрасном, но он, силою благодати, «пересоздает» окружающий его мир, неся праздник воскресения в царство смерти и могил».

Именно «пересоздаванием» окружающего мира и занимался наш герой всю свою жизнь. Он — автор важных изменений в мировоззрении своих современников и людей последующих поколений. Именно через него в психологию средневекового человека проникает качественно новое, позитивное отношение к материальному миру.

На первый взгляд это выглядит парадоксально. Как может проповедовать ценность материи аскет, полностью отказавшийся от земных радостей? Святой Франциск ведь был настолько строг к себе, что как-то попросил братию протащить его по улицам с позорной веревкой на шее за съеденный во время поста кусочек курицы. В то же время он снисходительно относился к слабостям других. Есть история, как он среди ночи начал готовить трапезу для оголодавшего монаха и «сам первым начал есть, и призвал к этому долгу милосердия и других братьев, чтобы бедняжке не было стыдно»[54]. И заслужил свою славу и народную любовь наш герой вовсе не как чемпион мира по аскезе. Среди его деяний — установление традиции Рождественского вертепа. Всю эту веселую суету по изготовлению яслей, приводу домашних животных, отбору самодеятельных актеров на роли Марии, Иосифа, волхвов и пастухов организовал впервые в истории именно он. Это случилось в маленьком селе Греччо[55], что находится в провинции Риети, в Рождественский сочельник 1223 года. Франциск тогда уже тяжело болел, ему оставалось жить менее трех лет. Но ведь он, даже умирая, пытался допеть песню собственного сочинения. Поэтому легко представить, как наш герой, невзирая на хворь, режиссирует маленький спектакль в безвестной горной деревеньке, как подбадривает актеров и, конечно же, разговаривает с животными, а они слушаются, будто дрессированные. Через 800 лет до нас докатились отзвуки того далекого праздника и заразительный смех святого из Ассизи, который наслаждался происходящим, радуясь, как ребенок, попавший в сказку. И весь этот «детский сад» оказался важнее и серьезнее любого философского диспута. Ведь своими яркими перформансами Франциск просвещал умы гораздо доходчивее, чем это делали ученые-теологи. Да и сама идея, доносимая им, отличалась новизной.

В Средние века многие считали материальное злом априори. Материя официально противопоставлялась духу и в еретических учениях. Некоторые из катаров зашли в своем отрицании материального столь далеко, что считали хлеб Причастия уловкой сатаны, предназначенной для отдаления людей от духовности. А ведь ненавидящий все материальное рано или поздно дойдет до ненависти к себе.

Франциск же пытался пробудить в людях невиданное доселе отношение к материальному миру как к сущности, созданной Господом. Бог не считает материю чем-то плохим, раз Сам воплотился в этом мире. В то же время Христос появляется на свет в крайней нищете. Значит, материя не может быть целью человеческой жизни, хотя она и творение Божие. А если так, то надо уважать это творение, как равное нам, но не поклоняться ему. Идея, кстати, весьма актуальна и сегодня, не правда ли?

Итак, вертеп в Греччо — один из шедевров нашего героя в жанре проповеди. Но до этого события еще 17 лет. А пока на дворе лето 1206 года. Франциск только пробует голос. Причем начинает он с самой трудной задачи — обращается к жителям родного города, которые помнят его ребенком, которые прекрасно знают его отца и историю со злополучной сумкой. Даже Христос не смог проповедовать в Назарете потому, что нет пророка в своем отечестве. Но наш герой наивно и бесстрашно подходит… не просто к горожанам, а к своим бывшим приятелям, зная почти наверняка, что те считают его сумасшедшим.

Обычно начинающие проповедники очень радикальны. Они яростно обличают пороки или читают нотации. Франциск ведет себя не как проповедник, а как поэт, причем поэт-импровизатор. Сначала он нелепо втолковывает хохочущей толпе про неугасимый свет, который обязательно должен воссиять в никому не нужной заброшенной церквушке, а потом и вовсе погружается в пересказ своих видений про обитель Нищих дам. И вот тут-то, когда уже вроде бы пора поставить нашему герою психиатрический диагноз — горожане вдруг начинают воспринимать его всерьез.

Здесь хочется вспомнить еще одного яркого мистического персонажа позднего Средневековья — Жанну д’Арк. Она тоже прошла путь непонимания, когда ее называли сумасшедшей и хотели отхлестать по щекам, дабы выбить из нее дурь или просто выдать замуж. Ей было гораздо труднее, чем Франциску: голос женщины в те времена вообще ничего не стоил. К тому же все представительницы прекрасного пола считались скомпрометированными проступком прародительницы Евы. Их заранее подозревали в особой испорченности и уступчивости дьявольским козням. Но в какой-то момент Жанне удалось преодолеть недоверие людей. Потихоньку, через слухи о неведомой пророчице, которая спасет Францию, через участие герцога Карла Лотарингского, милостиво принявшего девушку в своем доме и одарившего ее лошадью, никому не известная крестьянка становится носителем Божественной истины, и ей начинает неизменно сопутствовать удача. Жанну постоянно проверяют «на вшивость». Сажают на трон придворного вместо короля, но девушка разгадывает обман. Ей задают каверзные богословские вопросы, на которые она отвечает правильно и с глубоким достоинством. Глядя на ее манеры, многие начинают подозревать, будто она получила воспитание в каком-нибудь замке, а вовсе не в полях среди пастухов и овец. Вспомним: на войне с Перуджей Франциска тоже приняли за благородного рыцаря. А еще, согласно легендам, Жанну, как и Франциска, очень любили всякие животные.

Оба они начали как городские сумасшедшие, а закончили жизнь блестящими героями, теми, чьи судьбы до сих пор волнуют человечество. Чем объяснить такую перемену?

Люди поверили Жанне и Франциску не ради них самих, но ради сверхъестественных сил, говорящих через них. Мировоззрение средневекового человека имело высокий градус мистики. Даже самые неверующие все же пытались прочитать Божью волю посредством различных знаков.

А могли бы подобные медиумы иметь успех в наши дни?

Трудно сказать. Думается, что нет. Официальные христианские церкви сейчас относятся к проявлениям мистики с особенной осторожностью. Да и люди стали гораздо более рациональны, хотя к Ванге еще в XX веке шли толпами. И сейчас рынок всякого рода магических услуг активно действует. Впрочем, было бы крайне неправильно объединять христианскую мистику и суеверия, это совершенно разные вещи. Да мы и говорим совсем о другом, пытаясь понять, как возникает ореол величия вокруг вроде бы вполне обычного человека. Это явление нельзя списать на суеверность и необразованность, как иногда пытаются делать. Рационализм — вовсе не панацея против фанатизма. Ведь всего 80 лет назад культурный и образованный немецкий народ увлекся Гитлером и его идеями. Всем известно, в какую бездну страдания и ужаса привело Германию это восхищение. Уж лучше идти за мистиками и поэтами, которые слышат голос неба.

Но вернемся к нашему герою. Может быть, именно точные пророчества, а вовсе не какая-то особенная харизма подняли ему рейтинг, переведя из дурачков в святые? Ведь его слова насчет женской обители оказываются верными. Правда, сбудутся они лишь через шесть лет, когда вокруг Франциска уже соберутся последователи. И «сбудутся» — тоже не совсем точное слово, поскольку наш герой приложит немало сил к основанию нового монастыря. Также не сама по себе появится святая Клара. Она решится изменить свою жизнь под влиянием проповедей нашего героя.

Мы видим удивительную вещь: проповедуя, Франциск словно пишет сценарий грядущего спектакля, который потом сам же будет режиссировать. Только действие этой постановки происходит не на театральных подмостках, а сразу — в душах людей.

КВЕСТ ДЛИНОЙ В ЖИЗНЬ

После нескольких убедительных проповедей Франциску удалось довольно быстро собрать недостающие деньги на восстановление церкви Святого Дамиана. Помог также некий священник по имени Сильвестр, который продал по дешевке много хорошего камня. Исполнив повеление Господа, наш герой задумался, чем заняться дальше. Никаких новых знамений не происходило, но это вовсе не означало, что нужно успокоиться и вернуться к обычной жизни. В конце концов, словосочетание «дом Мой» можно применить ко всем церквям, а не только к данному храму, где с Франциском заговорило Распятие. И будущий святой начал обходить окрестные земли в поисках других разрушающихся храмов. Довольно скоро он нашел себе новый фронт работы — церковь во имя Святого Петра. Насчет нее мнения исследователей разделились. Одни считают ее ныне существующей Сан-Пьетро, расположенной в нижней части Ассизи и входящей в число построек одноименного бенедиктинского монастыря. Другие утверждают, что эта, вторая из отремонтированных Франциском церквей не сохранилась до наших дней. Их версия опирается на текст «Большой легенды» святого Бонавентуры, в которой сказано: «…он не дал телу оцепенеть в бездействии, но отправился восстанавливать церковь Святого Петра, находящуюся в большом отдалении от города». Так или иначе, восстановление Сан-Пьетро не стало заметной вехой в биографии нашего героя, в отличие от следующего объекта реставрации — церкви Божией Матери Ангелов в местечке Порциункула.

Мы уже упоминали ее в числе ассизских достопримечательностей. Это крошечная церквушка, которая ныне стоит внутри большого собора. Именно с нее началась история францисканского братства. Можно приехать в Ассизи и потрогать ее древние стены, хранящие следы работы святого каменщика. Но окружающий пейзаж, который видел Франциск, замешивая раствор и отесывая камни, навеки скрыт от нас толщей веков. Известно лишь, что она стояла посреди леса. Какие пели птицы вокруг нее? Как ночью проникал в ее окна лунный свет? Из чего складывалось ощущение мистики, заставлявшее окрестных жителей рассказывать о ней легенды? Почему именно в этом месте люди слышали голоса ангелов? Нам не узнать этого.

Маленькая неухоженная церквушка посреди леса горько тронула сердце Франциска своей беззащитностью. Особенно огорчило его то, что она была посвящена Пресвятой Деве, которой и так довелось жестоко страдать, видя крестные муки своего Сына. Конечно, он не мог при этом не вспомнить о собственной матери, с которой его разлучил глас Божий. Между тем себя он еще так и не нашел. Уже минул второй год, как он восстанавливал храмы. Новизна ощущений притупилась, а вопросы оставались. Ради чего он покинул мир, отказавшись от простого человеческого счастья? Неужели ради профессии каменщика? Тем не менее Порциункулу он чинил с особым старанием, даже с нежностью. Но работа подходила к концу, а новые горизонты не открывались. Франциск снова начал слезно молиться. По утрам он просыпался измученным, с воспаленными глазами. Он и впоследствии часто плакал от невыносимой жалости и сострадания ко всем братьям и сестрам, птицам, зверям, а главное — к распятому Христу. С этим мучительным плачем современники связывали тяжелую глазную болезнь, постигшую его в конце жизни.

Между тем обновленная Порциункула жила своей жизнью, в ней совершались нечастые службы. На одной из них Франциск услышал фрагмент Евангелия от Матфея, в котором Христос посылал своих учеников в мир. Там говорилось: «…не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы свои, ни сумы на дорогу, ни двух одежд, ни обуви, ни посоха» (10:9—10). Слезы тут же высохли. Наш герой «пронзен был радостью несказанной» и тут же выбросил свои сандалии и кошелек, а пояс заменил обычной веревкой. В память о том случае францисканцы до сих пор подпоясывают рясы веревками.

Казалось бы, что такого особенного? Нищий сделал себя еще чуточку беднее. Ходил в дырявой обуви, а теперь ходит босиком. Какая такая ценность в этом эпизоде, чтобы его вообще описывать? Разве только кому-то вспомнится здесь древнегреческий философ Диоген, живший в бочке. Из всего имущества у него имелась лишь глиняная миска. Однажды философ понял, что можно обойтись и без нее, используя ладони, сложенные ковшиком, и торжественно выбросил свою единственную собственность. Но будет большой ошибкой сравнивать античного мыслителя с христианским святым. Мотивация Франциска здесь совершенно иная. Не достичь еще одной ступени свободы, но дословно выполнить наставление Христа.

Одна современная католическая монахиня, размышляя о Франциске, сказала: «Мы не приучены воспринимать Бога всерьез, как повседневную реальность. Поэтому и вера наша ущербна: да, кто-то где-то вроде бы есть. Но слушать Его? Да мы лучше посоветуемся с кем угодно, даже совершенно некомпетентным — соседкой, подругой, гадалкой, — чем пойдем искать ответы на свои вопросы в Священном Писании».

А Франциск ведь больше всего отличается от прочих христианских деятелей как раз по-детски наивным буквальным следованием за Евангелием. В каждый момент жизни он обращается со своими вопросами прямо ко Христу. И этот метод жизни, эту главную свою «фишку», наш герой впервые осознал именно на литургии, отслуженной в Порциункуле в праздник Святого апостола и евангелиста Матфея 24 февраля 1208 года. Так что великая радость, «пронзившая» его, имеет под собой веское основание.

Он собрался идти проповедовать по всей Италии, а может, и дальше. В одиночку — ведь единомышленников как таковых ему не попадалось, хотя люди уже частенько собирались послушать его речи или просто взглянуть на него как на диковинку. Страдал ли Франциск от одиночества? Скорее всего, да. Ведь вся его юность прошла в окружении друзей и непрерывном приятном общении. Наверное, наш герой был бы счастлив, если бы его друзья вдруг тоже захотели изменить свою жизнь, но не особенно надеялся на это. Поэтому он весьма удивился, когда апрельским вечером 1208 года к нему тайком пришел один весьма богатый горожанин, Бернард ди Квинтавалле, и объявил о своем решении «навеки разделить с Франциском его веру и его жизнь»[56].

Неизвестно, знал ли его наш герой раньше. Вполне возможно. Знакомство даже могло оказаться долгим. Ведь был же у Франциска какой-то задушевный друг, который бродил с ним по пустынным местам и караулил у входа в пещеру. Этот человек явно поддерживал духовные поиски и метания будущего святого. Логично было бы именно ему стать первым сподвижником. Подобная мысль пришла в голову и поэту Дмитрию Мережковскому, создавшему красивую, похожую на стихотворение в прозе биографию нашего героя:

«Давний хороший знакомый, но не друг (не было у него настоящих друзей; были только застольные товарищи), мессер Бернардо да Квинтавалла, ровесник Франциска, тоже сын купца (но отец у него умер), был одним из самых богатых и знатных граждан Ассизи. Вскоре по возвращении Франциска из Губбио, в самые счастливые дни его, зазвав его однажды к себе, провел с ним Бернардо всю ночь в задушевной беседе. Очень умно, осторожно и бережно, избегая говорить об отце его (чувствуя, должно быть, что это слишком для него больное место), расспрашивал его, как и почему ушел он из мира. Когда же Франциск напомнил ему слово Господне: «Трудно богатому войти в Царство Небесное», — мессер Бернардо заговорил о себе и о своем богатстве так, что Франциск подумал было с внезапной радостью: «Не хочет ли и он сделать, как я?» — но потом усомнился: «Нет, слишком богат, знатен, счастлив, умен и… на канате плясать не умеет!» Но все-таки радовался, чувствуя, как могут они сделаться близки и нужны друг другу».

Но доказательств, что неведомый друг и Бернард ди Квинтавалле — одно и то же лицо, у нас нет. Разве только реакция Франциска на признание Бернарда может служить косвенным подтверждением этой догадки. Услышав о его решении, наш герой «преисполнился радости: у него еще не было ни единого спутника, и он знал, что господин Бернард — святой человек». Для такой оценки все-таки необходимо достаточно близкое знакомство.

Но радость Франциска была омрачена беспокойством. Впервые в жизни он принимал на себя ответственность за другого человека, а ведь изменения могли оказаться непоправимыми. Они договорились еще раз встретиться и поговорить в доме Бернарда. Наш герой пришел туда поздно вечером и остался на ночь. Очевидно, беседа вышла напряженной. Будущий святой не был полностью уверен в готовности богатого человека перечеркнуть свои мирские достижения. Бернард прервал его сомнения фразой: «Если некто долгие годы держал у себя богатства своего господина, и вот, более не хочет обладать ими, как тут лучше всего было бы поступить?» Конечно, Франциск сказал: нужно вернуть господину то, что от него получено. «Вот потому, брат, я и хочу раздать, таким образом, как ты мне посоветуешь, все мое земное имущество, ради любви к Господу, даровавшему мне его».

Логично построенная фраза не стала аргументом для нашего героя. Он по-прежнему не хотел принимать решение за другого. Тут ему вспомнился собственный недавний опыт общения с Богом через Евангелие, и он предложил Бернарду: «Пойдем рано утром в церковь и спросим совета у книги Евангелия».

На рассвете они отправились в храм. По дороге к ним присоединился еще один желающий попасть в новое братство. Его звали Петр Каттани. Он был законовед из Сан-Руфино. Через 12 лет Франциск откажется от руководства орденом в его пользу.

Троица вошла в первый попавшийся храм. Это оказалась церковь Святого Николая неподалеку от главной площади в Ассизи. Франциск велел всем молить Господа, чтобы Он явил им волю Свою при первом раскрытии Евангелия.

Помолившись, они раскрыли книгу, и взгляды их упали на строки: «…если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах» (Мф. 19:21). Франциск решил для надежности открыть наугад еще два раза. Не поверил? Такое легко представить. Тем более когда на тебя в упор смотрят люди, требующие решения их судьбы.

В «Легенде трех спутников» сказано, будто он, истинный почитатель Троицы, захотел опереться сразу на три свидетельства. Во второй раз книга сказала: «Не берите с собою ни золота, ни серебра…» (Мф. 10:9), в третий — «если кто хочет идти за мною, отвергнись себя» (Мф. 16:24).

После такого Франциску уже ничего не оставалось, как согласиться и принять обоих под свое крыло. Для начала он велел им исполнить то, о чем они только что прочитали. И Бернард пошел искать покупателей на свои богатства, а Петр — на более скромное имущество. В процессе раздачи денег нищим братство неожиданно пополнилось еще одним членом. Подошел отец Сильвестр — тот самый священник, что по дешевке продавал Франциску материалы для реставрации. Он увидел, какие большие средства раздаются, и напомнил нашему герою, что на самом деле камни стоили гораздо больше заплаченного и не худо было бы вернуть долг. Франциск, который не переносил жадности, запустил руку в сумку Бернарда и отсыпал святому отцу целую пригоршню монет. Потом от возмущения добавил еще пригоршню, с вопросом: «Ну теперь-то точно уплачено, господин священник?»

На сей раз уплачено было с избытком, и Сильвестр возвратился домой крайне довольным. Однако вскоре ему стало очень стыдно. Он — священник, к тому же весьма немолодой, пытался стяжать богатство, тогда как простой юноша смог презреть деньги ради любви к Богу. Ночью Сильвестру приснился страшный сон, будто на ассизские земли напал огромный дракон и начал разорять их. А затем явился Франциск, исторгнувший из своих уст огромный золотой крест, закрывший собой весь мир до горизонта, и дракон обратился в бегство. Старик видел этот сон не один раз и совершенно лишился покоя. В конце концов он раздал все свои деньги и попросился в новообразованное братство. К этому времени францисканцев было уже четверо: к ним прибавился еще один ближайший сподвижник Франциска, Эгидий.

Появление настоящего священника стало для них крайне важным событием.

Ведь до того группка состояла из одних мирян, занимающихся некой духовной самодеятельностью. Нужно было не только учиться грамотно выстраивать проповеди, но и взаимодействовать с церковными властями. На этом начальном этапе даже скромный приходской священник мог принести немалую пользу.

Братья соорудили себе маленькую хибарку рядом с Порциункулой, но прожили в ней совсем немного. Франциск после мистического «разговора» с Христом посредством гадания на текстах Евангелия наконец обрел уверенность и почувствовал себя проводником Божией воли. По словам Бонавентуры, он, «сообщив им многое о царствии Божием, о презрении к миру, об отказе от собственной воли и об очищении и умерщвлении тела, открыл им свое решение отослать их на все четыре стороны света». Здесь видно подражание словам Христа, обращенным к апостолам: «Идите, научите все народы». Но также это и хороший ход для духовного лидера. Члены общества сразу же получают одинаковое и весьма динамичное задание, в котором испытываются их пригодность и верность делу.

Заполнить собой все четыре стороны света у них не получилось, потому что у новоиспеченных братьев не хватило решимости идти поодиночке. Франциск с Эгидием отправились в Анконскую марку — так называлась провинция, располагавшаяся на адриатическом побережье между Романьей на севере и герцогством Сполето на юге, остальные двое — в противоположную сторону. Отец Сильвестр, судя по всему, в походе не участвовал из-за возраста.

Наш герой всю дорогу пребывал в восторженном состоянии. Он не переставая распевал творения своих любимых трубадуров и вдохновенно объяснял каждому встречному, что для счастья нужно очиститься покаянием и полюбить Бога всем сердцем. Эгидий, простой человек, не владевший поэтическим слогом, «призывал тех, кто слушает, верить словам Франциска, говоря, что советы его превосходны». Эта парочка производила большое впечатление на местных жителей. Сначала их принимали за сумасшедших, потом обязательно находился кто-нибудь, считающий, что за их речами стоит нечто большее, чем безумие. Почему так происходило? Всех приводило в мистический трепет ощущение радости, которое распространялось вокруг нашего героя. «Они живут в таких тяготах, а при этом в таком веселии», — говорили люди.

Вместе с Эгидием Франциск прошел пешком всю провинцию и вернулся в лачугу у Порциункулы, где встретился с остальными братьями. Буквально несколько дней спустя пришли еще три ассизца, умолявшие взять их в братство. Их звали Саббатино, Морико и Иоанн де Капелла. Они заранее подготовились, полностью лишив себя имущества, и наш герой тут же принял их.

Духовный подъем, вызванный увеличением братства, вскоре столкнулся с большими материальными проблемами. Выяснилось, что прокормить себя милостыней членам братства гораздо труднее, нежели основателю. Франциск ведь уже успел заслужить уважение, реставрируя церкви и ухаживая за прокаженными. А его сподвижники не совершили ничего, кроме добровольного обнищания. Новоявленным нищим никто не сочувствовал, скорее наоборот, они всех раздражали. Попрошаек гнали отовсюду: «Свое добро промотали, а теперь хотите пожить за чужой счет?» Особенно яростно первых францисканцев проклинали близкие родственники, не простившие того, что добро уплыло в посторонние руки. Но, несмотря на ужасные условия, маленькая группка продолжала не только существовать, но и расти, неизменно излучая радость.

К ним присоединяются еще три брата, среди которых — Филипп Лонго. Франциск снова посылает всех проповедовать, на сей раз в долину Риети. По пути к ним прибавляется еще один брат. Теперь народу хватает, и наш герой может рассылать свою новоявленную паству на все четыре стороны света не поодиночке. Почти сразу же он организовывает третью миссию — во Флоренцию. Туда отправляются Бернард и Эгидий. Они уже хорошо усвоили уроки отца-основателя и, когда хозяйка одного из домов не пускает их переночевать, с радостью соглашаются провести ночь снаружи, у поленницы. Ее муж, возвратившийся поздно, хочет прогнать «мошенников и воришек» со двора долой, но женщина вступается за них. А наутро они с мужем встречают вчерашних попрошаек в церкви за истовой молитвой. Попрошайки отказываются от денег, объясняя, что нищета им не в тягость и стали нищими они добровольно, а до того были богачами. Их разговор слушает весьма обеспеченный флорентиец по имени Гвидо. Пример Бернарда и Эгидия производит на него глубочайшее впечатление, и он приглашает их к себе на несколько дней. Они приняли приглашение, «примером и словом своим наставляя хозяина в страхе Божием, так что в дальнейшем он раздавал самые щедрые подаяния нищим»[57].

В это самое время Франциск переживает экстатическое видение о том, что его сообществу суждено стать могущественным монашеским орденом.

Так прошел 1208 год. Братья вернулись в Порциункулу. Жители ассизских окрестностей постепенно привыкли к братству Франциска и стали называть его членов gente disperata, что значит «отчаянные люди».

Что удерживало их вместе? Как ощущали себя они, окружавшие нашего героя в 1208 году? Сыновьями и подопечными молодого человека, которому исполнилось всего 26 лет? Некоторые из них ведь были старше его.

Конечно, их притягивал магнетизм личности Франциска вкупе с совершенно экстремальным самопожертвованием. Он приходил в восторг, отдавая товарищам добытую еду и одежду, стараясь при этом ничего не оставить себе. Подобным образом он относился не только к своей братии, но ко всему живому, порой бросаясь на помощь незнакомым людям прямо на улице или выкупая животных, ведомых на бойню. Именно благодаря его стараниям никто из братьев не умер от голода в те крайне тяжелые времена. Конечно, он был необычайно артистичен и обаятелен и умел убеждать. Но артистизма и ораторских способностей явно недостаточно, чтобы сподвигнуть кого-либо на такой радикальный шаг, как полный отказ от имущества и уход из мира. Тем более что посвятить себя Богу можно было без особенного экстрима в любом монастыре. Значит, Франциск предлагал нечто сверхценное и кардинально новое? Именно так. Он дал своим сподвижникам духовную технологию, выводящую бытие на совершенно новый уровень.

Тремя веками позже католическая церковь снова окажется в кризисе, и на этот раз он выльется в раскол Реформации. Тогда одной из важнейших контрреформационных фигур станет такой же, похожий на Франциска, одиночка со своим видением духовного мира — Игнатий Лойола, основавший орден иезуитов. Кстати, он решит стать святым, читая житие не кого-нибудь, а именно нашего героя. Лойола так же ввергнет себя и учеников в ужасные материальные тяготы, так же будет добиваться признания своего ордена Святым престолом. И так же даст последователям технику под названием «Духовные упражнения». Эта маленькая книжечка преобразит немало людей — от простолюдинов до монархов.

Франциск, сделав то же самое, обошелся без собственной книжечки. Он просто взял в качестве учебного пособия Евангелие. Духовные упражнения Лойолы предполагают глубинный самоанализ и работу над собой в течение месяца, после которого личность человека меняется. Техника Франциска не ограничена временем. Он сверяет с Евангелием каждый миг своей жизни, причем происходит это не аллегорически, а буквально. Например, соблюдая завет не заботиться о завтрашнем дне, запрещает братьям варить овощи с вечера, хотя жесткая горная вода требует продолжительной варки. Или категорически отказывается от подушки «в память Того, Кто не знал, куда приклонить голову». Все это выглядит очень наивно, так мог бы вести себя ребенок, играющий в апостолов.

Игра… само это слово кажется несерьезным. Но для маленького человека нет ничего важнее игры, и если по каким-то причинам он лишен возможности играть, ему не вырасти в психически здоровую полноценную личность. В философии XX века заметное место занимает трактат нидерландского культуролога Йохана Хейзинги «Человек играющий» («Homo Luciens»), опубликованный в 1938 году. По мысли Хейзинги, «без поддержания определенного игрового поведения культура вообще невозможна», она неминуемо выродится в варварство и хаос.

Потому, наверное, не будет кощунством сравнить образ жизни первых францисканцев с некоей игрой, наподобие современных ролевых игр, где люди, чаще всего молодые, моделируют фантастическое пространство той или иной книги и существуют в нем. За одним только исключением: книги Толкиена, какими бы гениальными они ни являлись, относятся к художественной литературе, а не к сакральным текстам, как Евангелие. Поэтому, встречая на улице молодежь с мечами, переодетую в эльфов и хоббитов, мы и не подумаем воспринимать их серьезно. Совсем иное дело — жители средневековых итальянских городов, вдруг увидевшие рядом с собой людей, похожих на апостолов. Ситуация весьма неоднозначная и провокативная. На первый взгляд может показаться, что эти ряженые бездельники хотят надругаться над святыней или, скажем, поставили перед собой задачу обличить обленившихся церковнослужителей. Но, наблюдая за ними дальше, легко заметить, что они, с одной стороны, очень миролюбивы, а с другой — не играют, а действительно живут именно так, как заповедал Христос. Полностью лишенные материальных благ, не имеющие никаких гарантий, не знающие, найдут ли завтра еду… По земным меркам эти люди находятся в отчаянном положении, но по небесным — они счастливы, ведь ничто не стоит между ними и Богом. Их лица всегда радостны, они работают, но не берут за труд денег, стараются помочь каждому. Как воспринимать подобное горожанам, каждую неделю, а то и чаще посещающим церковь и слушающим Священное Писание? И не только сами библейские тексты, но еще и проповеди священников, призывающие руководствоваться евангельскими идеалами в жизни? Только как живой укор. Поэтому относились к ним очень пристрастно. Согласно «Легенде трех спутников», «иные бросали в них грязью из-за спины; другие совали им в руку игральные кости, а были и такие, что, ухватив сзади за капюшон, волокли их по земле… издевались и мучили их до того, что срывали с плеч их жалкие лохмотья, и рабы Божии оставались в наготе, поскольку, по евангельскому совету, у них была только одна одежда».

И так же закономерно, что многие, поначалу поносившие Франциска, в итоге оказывались среди его братьев. А братство, в начале своего существования такое маленькое, наивное и кажущееся совершенно бесперспективным, разрослось до десятков тысяч человек и существует вот уже девятое столетие.