Помоги проекту - поделись книгой:
Клара и Франциск оба ходили в Сан-Руфино и, конечно же, любовались фигурками животных на его портале. Видели каменных волков, львов; пташек, пьющих из источника, — аллегорию христианских душ, упивающихся Божьей благодатью. Смотрели на растительный орнамент, удивительно гармонирующий со строгими линиями фасада, и на старинные дома из грубого серого камня, что с незапамятных времен добывали в каменоломнях горы Субазио… Они похожи больше на продолжение скал, чем на творение рук человеческих. Они асимметричны и причудливы из-за многочисленных пристроек, прираставших с течением веков. Культура и натура… Два оппозиционных, хотя и связанных друг с другом понятия. Здесь, в Ассизи, они сплелись неразрывно, как ветви векового дуба, вросшие в кованую ограду.
Уже непонятно, что было вначале: подвергся ли ассизский «беднячок» умиротворяющему влиянию здешних мест или сам повлиял на них своей святостью? Почему бы нет? Человек, который смог договориться с огнем, наверняка нашел бы нужные слова и для других проявлений жизни. И они отвечали ему, как те розы у маленькой церкви Порциункулы, что непостижимым образом лишились своих шипов, когда святой решил наказать себя за очередное искушение и прыгнул нагишом в колючий куст.
Бесшипный куст до сих пор цветет на том же месте, его показывают туристам. А ведь появился он задолго до возникновения осознанной селекции. История европейских садовых роз начинается лишь на рубеже XVIII–XIX веков, когда в Англию из Восточной Азии были привезены теплолюбивые вечнозеленые красавицы с тонким, как бы чайным ароматом. Их прививали на дикий европейский шиповник, пытаясь примирить с более суровым климатом. И только через полвека садоводы вывели первые бесшипные сорта.
Розы святого Франциска относятся к обычным шипов-никам, называемым по-латыни
Франциск действительно преображал родной город, и не только мистическим образом. Он собственными руками чинил разрушенные церкви и даже вмешивался в топонимику. Уже после смерти он избавил Ассизи от страшного места под названием Адский холм.
Много веков подряд на этом холме, расположенном чуть западнее границы городских стен, казнили преступников. Ассизский «беднячок» пожелал быть похороненным именно там. Конечно, ему не могло прийти в голову облагородить сей позорный и мрачный ландшафт ореолом своей святости. Как мы помним, он искренне считал себя худшим из грешников. Особенные же претензии высказывал собственному телу, называя его не иначе как братом ослом. Вот и решил в очередной раз покарать себя, выбросив глупого непослушного осла на свалку. Хотя точнее было бы сказать по-другому. Лобное место, наводящее ужас на обычных людей, Франциск воспринимал в свете Евангелия как еще одно напоминание о Страстях Христовых, над которыми он размышлял всю жизнь и приобщиться к которым почитал величайшим счастьем.
Городские власти отнеслись к последнему желанию святого со вниманием. Перенесли лобное место и построили на холме главный францисканский монастырь Сакро-Конвенто и базилику Сан-Франческо. В нижнем ее этаже покоится тело Франциска.
Огромный монастырский комплекс рос постепенно. Сразу после смерти святого началось строительство первых жилых помещений для братьев. Их вырезали прямо в скале, ставшей отличным фундаментом для дальнейших построек. Они называются Папским, или Григорианским дворцом, в честь папы Григория IX, друга Франциска, канонизировавшего его и некоторых других популярных католических святых — Доминика, Антония Падуанского и Елизавету Венгерскую. Понтифик лично заложил первый камень монастыря. А так как францисканцам запрещалось иметь любые материальные ценности, постройки стали считаться собственностью Ватикана. После смерти папы Григория строительство застопорилось и началось снова только к середине XTV века, когда кардинал Альборнос начал финансировать возведение нового лазарета на территории монастыря и завершение строительства обители Святого Геронтия за апсидой базилики. Современный вид архитектурный ансамбль приобрел лишь во второй половине XV века при папе Сиксте IV.
Так Адский холм стал Райским. Правда, местные жители не забыли старого названия. В Ассизи особенное отношение к мертвым, унаследованное жителями от древних этрусков. До сих пор в некоторых домах можно увидеть заложенную кирпичом узкую сводчатую дверь с высоким порогом, называемую «порта дель мортукио» — дверь мертвых. По традиции покойников выносили только оттуда. Считалось, что смерть, раз войдя через какую-то дверь, непременно захочет войти через нее снова, поэтому в обычные двери ее не пускали, а «порта дель мортукио» после похорон замуровывали. Хотя не все подобные двери в ассизских домах замурованы. Сей факт можно объяснить еще одной легендой. Согласно ей, душа умершего, вошедшего при жизни через обычный вход и вынесенного через дверь мертвых, оставалась внутри дома с родными и близкими.
Глядя на эти «смертные» двери — привычную деталь ассизского быта, — начинаешь понимать, насколько далеки от поэтической метафоры строки Франциска «Хвала Тебе, Боже, за смерть, за сестру нам»[33] из знаменитого гимна. Конец земного существования он воспринимает не как абстрактную катастрофу, но как некую сущность, созданную Творцом для блага человека. Сущность вполне одушевленную, к которой, как и к другим творениям, можно обратиться с ласковым словом. Ассизское «домашнее» отношение к темным сторонам бытия прекрасно описано в книге Романа Брандштеттера «Ассизские хроники»: «Таких ночей, как в Ассизи, нет нигде на целом свете. Лишенные трагизма тьмы, они спокойно проходят по городку, как стадо черных овец. Под покровом ночи здесь не происходит никаких драм».
Незримое «ласковое слово» наполняет особенным ароматом чистый воздух Ассизи. Многие люди, в том числе атеисты, на себе чувствуют особую атмосферу родины Франциска. Вот выдержки из блогов обычных туристов: «…я скептически отношусь ко всему, что связано с культовой частью религии, но меня действительно сильно поразила энергетика этого места. Кто в большей степени является ее источником: мощи или люди, собирающиеся здесь, абсолютно не важно. Важно ни с чем не сравнимое единение приходящих, от которого бегут мурашки по коже». «Духовная близость абсолютно разных людей со всех концов света. Я не могу описать те ощущения, которые испытываешь, находясь здесь».
Даже путешественники, мыслящие строго материальными категориями, отмечают городок Франциска как место своеобразное и достойное внимания.
А вот еще одно свидетельство Романа Брандштеттера: «Доподлинно известно (и, несомненно, это будет записано в ассизских хрониках), что баварец полковник Мюллер, практикующий католик, военный комендант Ассизи, во время немецкой оккупации оберегал благословенный город, не давал солдатне грабить дома и притеснять местных жителей. Украденное имущество он возвращал законным владельцам. Когда немцы покидали Ассизи под напором приближающихся войск союзников, саперы подложили часовую бомбу под Конвитго Национале. Эту бомбу полковник Мюллер собственноручно обезвредил и отдал приказ, запрещавший отступающим немецким войскам поджигать и громить ассизские дома. Этот горячий поклонник святого Франциска утверждал, что если переживет войну, то вернется в Ассизи и поселится там навсегда. Говорят, что немецкие офицеры из мести за спасение города от разрушения застрелили полковника по дороге во Флоренцию. Иоганнес Йоргенсен в разговоре со мной высказался против этой версии о насильственной смерти Мюллера, зато полностью подтвердил сведения о поведении немецкого полковника, которому Ассизи, несомненно, обязан своим спасением. Как это могло произойти? Как будто много лет назад святой Франциск приручил волка из Губбио в маленьком баварском городке, сделав душу немца неуязвимой для яда Антихриста и очистив ее от ненависти и зла для того, чтобы впоследствии она в облике полковника вермахта стала орудием высшей воли. Английские летчики, которые прибыли в Ассизи, единодушно утверждали, что они троекратно вылетали с Мальты с приказом бомбить францисканский городок и три раза над городом Фолиньо, расположенным по соседству с Ассизи, получали по рации приказ оставить в неприкосновенности столицу святого Франциска и возвращаться на базу. В последний раз бомбить Ассизи полетели пять мощных отрядов, и вновь от Фолиньо все самолеты были возвращены обратно. Ни одна бомба не упала на Ассизи».
Возможно, эта история произошла не совсем так, как описывает Брандштеттер, но факт остается фактом: что-то защитило Ассизи от разрушения, которому подверглось много прекрасных европейских городов. И сегодня мы можем насладиться видом подлинных памятников времен Франциска, среди которых знаменитая Порциункула, та самая церквушка, с которой начался путь святости нашего героя.
Собственно, называть ее «современницей» Франциска было бы неверно. Она появилась значительно раньше. Согласно легенде, ее построили в 350–360-х годах при папе Либерии[34] отшельники из Иосафатовой долины, которые принесли с собой какие-то реликвии, связанные с Пресвятой Девой. По тому же преданию, ее получил в пользование новообразованный орден Святого Бенедикта Нурсийского в 516 году. Вместе с постройкой отдавался маленький участок земли, отсюда и название «Порциункула», что значит «частица», маленькая порция. Настоящее же название ее — Санта-Мария-дельи-Анджели — Святой Марии Ангелов — тоже объясняется легендой. В незапамятные времена в лесу, что рос на этом месте, люди услышали пение ангелов, прославляющих Богородицу.
К моменту рождения Франциска церковь порядком обветшала. Видимо, бенедиктинцам не хватало средств ухаживать за ней. Местные жители тем не менее любили это место. Сюда приходили помолиться и поразмышлять в тишине. Порциункула, в отличие от того же Сан-Руфино, толпы собрать не могла даже на большой праздник — в ней вмещались от силы 30 человек.
Скромная маленькая церквушка стала важнейшей католической реликвией. Она несет ценность как исторический объект, связанный с биографией реального человека — Франциска. Но также она окружена мистическим ореолом — не случайно именно Порциункулу называют колыбелью францисканства. В житиях нашего героя рассказывается о явлении в этом месте Богородицы.
Сохранилась так называемая «Грамота Теобальда», епископа Ассизского, где описана эта история: «Ночью года Господня 1216 в церквушке Порциункула Франциск был погружен в молитву и в созерцание, как вдруг неожиданно по церкви разлился ярчайший свет. Франциск увидел над престолом Христа, облеченного в свет, а у Его десницы — Его Пресвятую Матерь. Они были окружены множеством ангелов. Франциск безмолвно поклонился в землю своему Господу. Они спросили у него, чего он желает для спасения душ. Франциск незамедлительно ответил: «Отче Пресвятой, хоть я убогий грешник, прошу Тебя: даруй каждому, кто раскаялся, исповедался и пришел в эту церковь, щедрое и великое прощение, чтобы полностью была отпущена вся их вина». «Брат Франциск, то, о чем ты просишь, — великое дело, — сказал ему Господь. — Но ты достоин самого большего, и самого большего получишь. Итак, Я принимаю твою просьбу, но при условии, что ты попросишь у Моего викария на земле, от имени Моего, об этой индульгенции».
Слово «викарий» (от латинского
Этот день стал одним из важных ассизских событий — Праздником Прощения, который до сих пор привлекает в умбрийский городок толпы паломников. Люди со всего мира стекаются в крохотное строение, существующее уже почти две тысячи лет. Глядя на изящную часовенку, играющую веселыми красками фресок, как-то в голове не укладывается ее возраст. Тем более росписей первых веков не сохранилось, только немного копоти времен кое-где на сводах. Вся живопись — более поздняя. Алтарный триптих появился в XIV веке, некоторые фрески — двумя столетиями позже. Там же обитают знаменитый «ушастый» образ Франциска, приписываемый Чимабуэ, и распятие работы Джунта Пизано (1236).
Между тем Порциункула была древностью уже при Франциске, вот только тогда, 800 лет назад, умирая на земле подле нее, он видел солнце и звезды, а теперь она стоит в помещении, словно ценный предмет интерьера. Вокруг нее выстроили огромную величественную базилику, названную тем же именем — Санта-Мария-дельи-Анджели. Строили этот удивительный храм-саркофаг больше ста лет — с 1569 по 1679 год, и постройка получилась внушительной. Маленькая Порциункула стоит внутри собора, будто детский игрушечный домик. Помимо нее в соборе есть еще одна часовня — Транзите, построенная на месте кончины Франциска. Он пожелал завершить свой земной путь на голой земле, рядом с местом, где ему являлась Богородица. Так и лежал, умирая, под открытым небом, как последний нищий, а в это время многие ассизцы (и не только) имели планы по поводу его будущих мощей. Хотя в жестокосердии обвинять их уж точно не стоит — каждый из них с радостью предоставил бы святому кров. Просто Франциск сам не пожелал нарушить строгой симфонии своей жизни, смягчив ее финальные аккорды.
Порциункула стала последним, что видели его глаза, если только он к этому времени не ослеп окончательно. Именно рядом с ней, во дворике базилики цветут уже упомянутые бесшипные розы, а неподалеку живут белые голуби — потомки тех, кому проповедовал святой. Розовый сад открывается в субботу — День Марии в католической церкви. Оттуда начинается процессия со статуей Мадонны, которая проходит по всему городу.
Интересно, что Порциункула, важнейшая францисканская святыня, францисканцам не принадлежит. Они арендуют ее у бенедиктинского монастыря за корзину рыбы в год. Так пошло от самого Франциска, который когда-то договорился об аренде с бенедиктинским аббатом Теобальдом. Договор продлевается вот уже восьмое столетие. В этой преемственности живых традиций, которыми славится Ассизи, есть особое очарование. Как будто где-то на блошином рынке тебе протянули клубок старинных ниток, а он оказался нитью Ариадны. Разматывая годы и века, продираясь через местный колорит, ты неожиданно приходишь к истоку, где рождались культурные коды твоей собственной жизни.
НЕСВЯТОЕ СЕМЕЙСТВО
Все знают, насколько важна для развития ребенка атмосфера дома, в котором он воспитывается. Она влияет на формирование привычек и мировоззрения.
Детские травмы порой аукаются во втором, а то и в третьем поколении. Так же на расстояние передаются и положительные моменты, например одаренность в каких-либо областях, свойственная тому или ином роду.
Какова была семья, воспитавшая ассизского святого?
В большой степени ее можно назвать мультикультурной. Начать с матери Франциска, Джованны де Бурлемонт. Она более известна как мадонна Пика. Скорее всего, «Пика», то есть «сорока», — не имя, а прозвище. Родилась она далеко за пределами Умбрии. Отец Франциска привез жену из Прованса, куда ездил по торговым делам. Можно предположить, что она сильно отличалась от ассизцев.
Раньше было принято наделять каждый народ своим нравом. Об этом писали путешественники и ученые. Теперь же многие этнопсихологи отрицают существование национального характера. Действительно, само понятие «характер» трудно назвать научным. Да и народ всегда состоит из очень разных людей. Но исследования подтверждают: у каждого этноса немного по-разному проявляются одни и те же болезни. Известны так называемые этнические психозы и культурно-специфические реакции на стресс.
Маленький Франциск рос между двумя очень непохожими мирами. Национальные различия усугублялись сословными: мадонна Пика происходила из дворян, а ее супруг Пьетро Бернардоне деи Морикони был всего-навсего торговцем, хотя и преуспевающим. Они говорили на разных языках — не только в переносном смысле, но и в прямом: жена — на прованском диалекте французского, муж — на умбрийском диалекте итальянского. А дети их, соответственно, являлись билингвами[35]. Сегодня это явление хорошо изучено педагогами и детскими психологами, и выводы таковы: билингвизм расширяет возможности мозга, развивает фантазию и творческие способности. Происходит это из-за своего рода умственной гимнастики, которая возникает при постоянном переключении между языками.
Ум Франциска достойно прошел этот тренинг. Он прекрасно владел обоими языками. Писал стихи на умбрском наречии, но петь любил по-французски. Об этом свидетельствуют жития.
Возникает вопрос: почему он не пел песен Умбрии, которые звучали вокруг него, а тянулся к культуре далекой страны, о которой знал только по рассказам родителей? Ответ прост: поэзия и музыка Умбрии еще не сложились, существующие образцы народного творчества безнадежно проигрывали прованским.
Восхищение культурой Прованса в те времена было велико. Отзвуки его можно встретить во многих более поздних источниках, даже в трудах Карла Маркса: «Она (провансальская нация. —
«Провансофилом» совершенно точно был и отец нашего героя. Главное доказательство тому — имя, которым он нарек сына. Франциск — это скорее даже прозвище от корня «французский». Что-то вроде «Французик», «Французистый».
Не существует мемуаров или других документов, по которым можно было бы узнать об отношениях между супругами. Мы можем лишь попытаться реконструировать их, опираясь на косвенные свидетельства и факты.
Что видно прежде всего: брак родителей Франциска — это мезальянс, правда, весьма неоднозначный. Пьетро Бернардоне — не аристократ, а всего лишь торговец, но как раз в те времена буржуазия в Европе крепнет и начинает влиять на политическую жизнь не хуже аристократии. Две эти силы — старая «голубая кровь» и новая энергия предприимчивости — вступают в конфликт. В том же самом Ассизи постоянно происходят стычки между сословиями, в которых, кстати, до своего обращения активно участвует и наш миротворец-Франциск. Как в такой ситуации Бернардоне ухитряется заполучить в супруги аристократку, да еще и из более развитой страны? Два варианта: либо вспыхнула безумная любовь, либо родители девушки настолько разорились, что для выправления своих дел готовы терпеть богатого плебея-жениха. Вариант с любовью не выдерживает критики. Очень сомнительно, чтобы какое-то аристократическое семейство вдруг прислушалось к голосу влюбленной дочери. А если бы произошло похищение — наверняка этот громкий факт все же просочился бы через толщу веков и славословия агиографов. Скорее всего, невеста действительно была бедна. Заполучив ее с помощью кошелька, торговец вполне мог бы мучить ее всю жизнь, вымещая на ней ненависть к высшему сословию, тем более родственники не смогли бы защитить ее в чужой стране.
Такие случаи бывали. Но у родителей Франциска, видимо, все сложилось более гармонично. Мадонна Пика не имела отношения к ассизским аристократам, которых время от времени громило местное купечество. Для помешанного на всем французском Пьетро она наверняка ассоциировалась с чем-то прекрасным, этакая заморская редкость. Вероятно, внешность она имела весьма обаятельную, поскольку источники сообщают об обаятельности Франциска и о том, что он походил более на мать, чем на отца.
Можно сделать вывод, что Пика де Бурлемонт пользовалась любовью и уважением мужа, а для сына даже была первым духовным учителем, ибо через нее он приобщился к высокой поэзии прованских трубадуров.
Прованская поэзия XII века имела очень высокий эмоциональный градус. Замешенная на трех культурах — христианской (причем с еретическим привкусом), античной (сочинения Овидия) и арабо-испанской традиции суфиев, она отличалась насыщенной, почти нервической чувственностью. Мадонна Пика, воспитанная на подобного рода литературе, конечно же, имела натуру мечтательную. При этом она, скорее всего, выделялась религиозностью даже на фоне весьма воцерковленной массы людей тех времен. Вот цитата из книги францисканского писателя Анаклето Яковелли «Жизнеописание святого Франциска Ассизского, супруга госпожи Бедности»: «Она (мадонна Пика. —
Психологам хорошо известно, как влияют на детей родительские сценарии. Дети чаще всего либо так или иначе выполняют их, либо, в случае конфликта с родителями, создают антисценарий. Источники говорят, что мать Франциска верила в его великое будущее. Имелись ли в виду блестящая политическая карьера и верховная власть? Так принято считать. Но это плохо сочетается с известной легендой о том, что мадонна Пика родила сына в хлеву, подражая Деве Марии. Большинство исследователей считают этот факт недостоверным, но даже если просто принять за основу поэтическо-экзальтированное мировоззрение глубоко верующей мадонны Пика, получается, что она мечтала именно о святости для своего сына. Ведь для человека Средневековья жизнь не заканчивалась на земле, и канонизация вполне могла восприниматься как вершина духовной карьеры.
А кем видел своего первенца отец? Продолжателем отцовского дела? Навряд ли. Как и большое число наших соотечественников, стремительно разбогатевших в 1990-х, он явно желал для своих детей более «культурной» жизни. На это указывает не только тяга ко всему французскому, но и более серьезные поступки. Например финансирование рыцарского снаряжения, которое стоило целое состояние и уж точно не было необходимо для сына торговца. А еще отец постоянно оплачивал для будущего святого то, что сегодня называется модной тусовкой. Источники пестрят упоминаниями о Франциске — короле пирушек. Подобный «королевский венец» складывается обычно из немалых трат. Это и богатая одежда, и общая ухоженность, и постоянная готовность угостить компанию. Пьетро Бернардоне никогда не отказывал сыну в подобных развлечениях. Возможно, расчетливый торговец считал эти расходы инвестицией в будущее? Нам неизвестны его мысли, но на грамотную стратегию продвижения в высший свет такое поведение не особенно похоже. Скорее, отец просто тешил тщеславие «вельможным» образом жизни своего отпрыска.
Здесь хочется вспомнить цитату из романа Дмитрия Мережковского «Франциск Ассизский»:
«Злом помянет легенда отца Франциска; но зла никакого не сделал он сыну, а сделал, может быть, сам того не зная и не желая, добро величайшее: дал ему свободу.
Судя по тому, что Франциск останется на всю жизнь полуграмотным (даже писать не научится как следует: в письмах будет ставить вместо подписи крестик), он почти ничему не учился ни в школе, ни дома, пользуясь, вероятно, тем, что отец не принуждал его к учению. И это пойдет ему впрок: книжною пылью науки тех дней — схоластики — не засорит он ни ума, ни сердца.
С детства праздно живет, беспечно и лениво, — свободно; растет не как садовый, на грядке, а как дикий в поле цветок. Лучшая для него наука не в школе, за книгой, а в жизни».
В данном фрагменте своего художественного текста Мережковский опирался на работу протестантского пастора Пьера Сабатье «Жизнь Франциска Ассизского»
В любом случае книга Сабатье — не голословные фантазии, а скрупулезная историческая реконструкция. Стало быть, и тексту Мережковского во многом можно верить. Тем более что и другие источники не подтверждают особого рвения Пьетро Бернардоне в делах образования наследника.
Что же получается? Отец хочет видеть в сыне аристократа, но очень смутно представляет себе, из чего складывается этот аристократизм. Такое впечатление, что он, несмотря на свою успешность и практичность, несколько наивен. Он радуется красивой «картинке»: наряжает драгоценного отпрыска в лучшие ткани из своей лавки, покупает ему коня и отменное рыцарское снаряжение. А еще кротко терпит его постоянные пьяные дебоши — навряд ли «король пирушек» обходится без них. Нет, возможно, папаша Бернардоне иногда и журил зарвавшегося юнца, но точно поддерживал подобный образ жизни.
Первый биограф Франциска, Фома Челанский, отзывается о его семье весьма нелестно: «…был он родителями воспитан бессмысленно, по правилам суеты века сего, и долго подражал их достойной сожаления жизни и обычаям и даже превзошел их в суете и несмыслии».
Интересно проследить, как повлияло это воспитание (или его отсутствие) на становление личности будущего святого.
Попробуем понять иерархию семьи, в которой вырос Франциск. На первый взгляд она очевидна: обычная патриархальная семья, собственно, какие могли быть варианты в XII веке? Но все же Пьетро Бернардоне вряд ли мог уверенно чувствовать себя господином своей жены. Мешало ее высокое положение, но еще более того — принадлежность к Франции… Мы даже можем рискнуть и сказать «обожаемой Франции». Итак, муж гордится женой, но немного комплексует перед ней. Когда рождается сын — отец с радостью поддерживает в нем все, свойственное матери: любовь к прованской культуре, но также аристократическую лень и тягу к роскоши. Тем самым разрушая собственный отцовский авторитет. А мать тоже, скорее всего, не является властной женщиной в бытовом понимании. О ней мы знаем очень мало, но некоторый образ складывается даже из одного ее поступка, который известен наверняка. Когда отец Франциска, взбешенный его неадекватным поведением, запирает сына в подвал, мадонна Пика, дождавшись отъезда мужа, освобождает узника. То есть она не боится ослушаться главу семьи, но в то же время не пытается «вытащить» сына, задействовав свои аристократические связи, и наставить его на путь истинный. Возможно, связи оборваны, а у нее есть душевные силы только на поэзию трубадуров. Вполне возможно, она очень несчастна в этой Умбрии, вдали от родных, и юродство сына не расстраивает ее, а наоборот, она видит в нем знак Божественного участия?
Биография мадонны Пика вряд ли когда-нибудь появится на свет, разве только в виде мистификации. Но из того небольшого количества информации, которой мы располагаем, можно сделать вывод: родители Франциска не были авторитарны. Более того, они с раннего детства культивировали в нем исключительность, а отец и вовсе относился к нему, как к высшему существу — будущему аристократу. Ребенку позволялось фактически все.
Таким беззаботным детством могли похвастаться лишь очень немногие из живших в Средневековье. Отношение к детям в ту далекую эпоху сильно отличалось от привычного нам. Оно было суровым, вплоть до жестокости, без особенного умиления и снисхождения к юному возрасту. Казалось бы, парадоксальная ситуация — ведь в Евангелии сказано «будьте как дети». Но средневековая родительская строгость имела логичное объяснение: она являлась формой служения Господу. Детское непослушание трактовалось чаще всего однозначно: в дитя вселился бес и нужно выбить его, даже если при этом ребенок получит травму. Отсюда множество поговорок, в том числе на славянских языках: «Дытыну люби, якъ душу, а тряси якъ грушу»: «Родительские побои дают здоровье». Есть и более точные свидетельства антигуманного отношения к детям, например автобиографическая книга «Счет жизни» младшего современника Петрарки, Джованни Конверсини да Равенна[37]. Вспоминая годы учения, автор рисует ужасающую картину педагогики позднего Средневековья: «Молчу о том, как учитель бил и пинал малыша. Когда однажды тот не сумел рассказать стих псалма, Филиппино высек его так, что потекла кровь, и между тем как мальчик отчаянно вопил, он его со связанными ногами, голого подвесил до уровня воды в колодце… Хотя приближался праздник блаженного Мартина, он [Филиппино] упорно не желал отменить наказание вплоть до окончания завтрака». В итоге мальчик был извлечен из колодца полуживой от ран и холода, «бледный перед лицом близкой смерти».
Добавим к этому совершенно безграничные права отцов в отношении детей. «Швабское зерцало» («Schwabenspiegel»), законодательный документ ХIII века, даже позволяет отцам в случае нужды продать своего ребенка, правда, не в публичный дом и не для убийства. Такой пункт закона, ужасный на наш взгляд, предполагал вовсе не равнодушие к детям, а заботу о них, шанс на их спасение во время голода. Впрочем, и физические наказания были чем-то вроде гигиены для детской души.
Наш герой избежал травматичных столкновений со средневековой педагогикой. Может, еще и поэтому он так сильно выделялся гармоничностью среди своих современников? Его одаренную личность ничто не сломало. Он не должен был работать с малолетства. Он не знал школьной муштры. Его даже не мучили домашние учителя, как детей, выросших в настоящих аристократических семьях.
Но при этом его мозг, развитый билингвизмом и музыкальными занятиями, с первых лет жизни впитывал в себя замысловатые поэтические метафоры прованских трубадуров. А слово «трубадур» означает вовсе не «певец любви», как иногда думают. Оно происходит от старопрованского корня
А его семья? В свете вышесказанного она представляется почти идеальной, особенно по сравнению с общей педагогической ситуацией того времени. Она демократична, она не травмирует. Но наш герой избирает путь человека несемейного, причем делает это не под давлением обстоятельств, а вопреки им. Видимо, есть для него нечто крайне некомфортное в этой идиллической, на наш взгляд, семейной картине.
Сразу заметим: призвание к святости — явление слишком сложное, чтобы объяснять его только с позиций психологии. Любые сугубо материалистические попытки такого рода неминуемо размещают всех святых где-то между плохим театром и психиатрической больницей. С точки зрения верующего, момент обращения — это не просто кардинальное изменение личности, это обязательно прямой диалог с Богом, точнее даже, Его зов, обращенный к конкретному человеку и услышанный им.
Но все же на любые ситуации, включая мистические, каждый реагирует по-своему — исходя из особенностей своего характера и темперамента. Конечно, опыт детства играет здесь далеко не последнюю роль. И тогда все же попробуем сделать еще один маленький «психоанализ» нашего героя.
Единственный сын или вообще единственный ребенок? Есть упоминания о его сестрах, но без имен и подробностей. Вроде бы их было шесть. А в «Легенде трех спутников» упоминаются даже и «другие сыновья», которых мадонна Пика любила менее нежно. Все они не важны, даже если и существовали. Единственный долгожданный, горячо любимый центр семьи — он. Мать прочит ему таинственное «большое будущее», отец прощает любые шалости, фактически смотрит на отпрыска снизу вверх — ведь растет не какой-нибудь торговец, а будущий аристократ. При этом сам глава семьи — вовсе не мечтательный слабак. Это предприимчивый и успешный человек, торгующий не только в своей стране, но и за ее пределами.
Что при таком раскладе чувствует ребенок? Прежде всего немалую собственную власть, особенно по сравнению с положением в семье его ровесников. И эта власть травмирует детскую психику не меньше, чем чрезмерная воспитательная строгость.
Современные психологи хором предупреждают родителей о вреде вседозволенности. У ребенка, которому «все можно», сбиты иерархические настройки. Он видит мать и отца в роли своих слуг и понимает, что ему не на кого опереться. Раз он главный, то обязан сам все контролировать, а он прекрасно понимает свою полную несостоятельность и пугается. От постоянного угнетающего стресса страдает нервная система. Головной мозг подвергается воздействию стрессового гормона — кортизола, в организме происходят опасные нейрохимические реакции.
Такие дети часто совершают асоциальные поступки. Им обязательно нужно вызвать родительский гнев, ведь только таким образом они могут почувствовать реальную силу старшего поколения и снять с себя непосильный груз ложной ответственности. Разумеется, ничем хорошим подобные ситуации не заканчиваются. Родители, доведенные до отчаяния, реагируют резко. Они, наконец, вспоминают, «кто в доме хозяин», и пытаются вернуть свою давно утраченную или даже никогда не существовавшую власть. Начинаются различные карательные меры — побои, аресты, лишение имущества. Итогом обычно оказывается полный разрыв отношений — на долгие годы или вообще на всю жизнь.
Все это в полной мере присутствует в биографии Франциска.
Можно предположить, что он так истово бросился к Отцу Небесному в том числе и от ощущения сиротства при живом отце. От ощущения обиды, пусть и неосознанной. Хронологически его обращение произошло раньше, чем конфликт с родителем, он ушел из дома, еще будучи по факту любимым сыном.
Впоследствии, уже после разрыва, натерпевшись зла от папаши Бернардоне, Франциск поступит весьма своеобразно: попросит одного нищего благословлять его каждый раз, как отец проклянет. И тут до конца непонятно: прощение это или продолжение давнего безнадежного поединка, просто один из борющихся использует «злое» оружие, а другой — «доброе»? Ведь мы все родом из детства и знаем, как плохо лечатся детские обиды.
Разумеется, доказательств подлинности этого реконструкторского «психоанализа» у нас нет. Но все выводы очень логично вытекают из тех небольших крупинок информации, которыми мы располагаем. В конце концов, палеонтологи могут выстроить внешний вид доисторического животного по нескольким фрагментам скелета, почему бы и нам не пойти тем же путем?
МАЛЬЧИК РЕЗВЫЙ
Мы подошли к моменту рождения нашего героя. Лето или осень 1181 года. Так написано в книге «Fonti francescane» («Истоки францисканства»). Этот источник считается самым заслуживающим доверия на сегодняшний день. Впрочем, есть и другие довольно известные версии. Например, в биографии, написанной Анаклето Яковелли и также изданной францисканским издательством, указывается 1181 или, может быть, 1182 год. Где-то посередине зимы.
Точная дата неизвестна, и ей не придается большого значения, в отличие от даты смерти. Подобная ситуация, когда уход человека считается более значимым, чем появление на свет, очень характерна для Средневековья. Жизнь людей в те времена проходила под знаком смерти как самого важного события. Видный средневековый схоласт Дионисий Картузианец, имевший, кстати, любопытный почетный титул —
Итак, в самом начале 1180-х годов Франциск пришел в этот мир. Тут хорошо бы вспомнить уже упомянутую версию обстоятельств этого события — известную легенду о рождении святого в хлеву. Сразу же отметим: большинство исследователей считают историю с хлевом недостоверным фактом, а точнее — позднейшим добавлением к биографии святого. Действительно, в самых ранних биографиях (первое и второе «Жития» Фомы Челанского и «Большая легенда, составленная святым Бонавентурой из Баньореджо») нет даже намеков на подобную информацию. Впрочем, там нет и опровержения. Фактически все они описывают жизнь Франциска с вполне сознательного возраста.
Интересно, что даже оба «Жития» одного и того же автора (Фомы Челанского) дают совершенно разный образ мадонны Пика. В «Первом житии» (1228–1229) она вместе со своим супругом удостаивается самого сурового порицания: «…еще прежде чем они научатся говорить или даже лепетать, дети, с помощью знаков и звуков, обучаются уже многому постыдному и презренному; когда же придет время отнимать их от материнской груди, они помышляют уже не только говорить, но и совершать что-либо распущенное». Вполне себе камень в огород матери Франциска, ведь речь идет о семьях, похожих на его семью. Но уже во «Втором житии», написанном двадцатью годами позднее (1246–1247), мадонна Пика предстает «зерцалом честности». «Эта женщина являла своим поведением, так сказать, видимый знак своей добродетели», — пишет Фома Челанский.
Такие разночтения объясняются вовсе не прихотью автора, а жесткими рамками официального заказа. Дело в том, что от тех или иных подробностей биографии Франциска впрямую зависела судьба его последователей. Сразу же после его смерти в ордене началась жестокая борьба по поводу трактовки его учения. Главным камнем преткновения стало выяснение степени строгости его устава. Это очень понятно, ведь речь шла о материальных ценностях (или полном отказе от них), а также образе жизни монахов.
Фома Челанский был приглашенным автором, вовсе не из близких друзей Франциска, да и писал он житие, а не биографию. Поэтому можно было бы с таким же успехом поверить не ему, а многочисленным народным лаудам[38], воспевающим святого. Ведь некоторые из сочинителей могли знать нашего героя гораздо лучше, чем Фома.
Правда, лауды тоже имели определенный «заказ». В них, даже ярче, чем в житиях, прослеживается идея уподобления святого из Ассизи Христу. Помимо рождения в хлеву, встречается сюжет о превращении воды в вино, о последней вечере Франциска, где используются выражения, очень похожие на евангельский рассказ о Тайной вечере. Народное почитание усиленно наделяло образ ассизского «беднячка» чертами Спасителя, но ведь он сам создал этот прецедент стигматами, двенадцатью учениками, да и самим образом мышления. Франциск — пример человека, фактически превратившего свою жизнь в аллегорию. И чтобы понять его, нужно отнестись со вниманием ко всем известным, пусть даже слегка мифологическим сюжетам его биографии. Поэтому согласимся с наличием хлева. А что предшествовало этому?
Рождение святого из Ассизи, скорее всего, было весьма долгожданным событием для семьи.
Францисканский писатель Анаклето Яковелли, опираясь на народные сказания, пишет о супругах Бернардоне: «Бог не благословил их детьми, скрепляющими любовь, и оттого точно темное облако тяготело над ними. Уже мадонна Пика совершила паломничество к гробницам апостолов в Риме; в смиренной молитве, простершись на полу часовни Святого Михаила на горе Гаргано, умоляла Господа даровать ей желанное материнство. Все было напрасно. Небо, казалось, было глухо к ее плачу». Далее, по словам Яковелли, мать Франциска умоляет мужа взять ее с собой в Святую землю и затем отправляется вместе с ним. Для ее супруга это обычная деловая поездка, так как он «в Провансе и на Востоке закупал товар — драгоценные ткани и домой возвращался, нагруженный богатствами».
В поездке они разделяются. Пьетро постоянно занят встречами и переговорами, ему неинтересны христианские реликвии. Одинокая и печальная, мадонна Пика, наоборот, все больше погружается в созерцание мест, связанных с жизнью Спасителя и особенно Богородицы. Она размышляет о великих трудностях, которые пришлось вынести Пресвятой Деве, невольно представляет себя на ее месте. Спохватившись, корит себя, но потом, словно уже немного сдружившись с главной из матерей, поверяет ей свою тоску от несбывшегося материнства…
По возвращении в Ассизи она обнаруживает, что молитвы ее услышаны, долгожданная беременность наступила. А у супруга очередная деловая поездка. Он снова едет в Прованс — за нечесаной шерстью. Это очень выгодно. Здесь, в Ассизи, у него есть мастера, которые за гроши готовы остричь сырье, сворсовать и разрезать. Он уже видит, как тюки с шерстью превращаются в сундуки с деньгами.
Жена снова остается одна. Может быть, так даже лучше — никто не отвлекает будущую мать от возвышенных раздумий. Она читает или поет творения своих любимых прованских трубадуров. Но чем ближе момент родов, тем страшнее становится ей — она ведь уже немолода, могут случиться осложнения. И она вспоминает роды Пресвятой Девы, пески и камни Святой земли, пещеру Вифлеема…
«Она приказала служанкам постлать ей ложе в нижней части дома, где муж обыкновенно ставил лошадей, и попросила, чтобы туда привели вола и ослика. Когда все было готово, она с трепетом сошла вниз и, улегшись на сено, без особых мучений разрешилась от бремени», — пишет Яковелли.
Произошедшее дало богатую пищу для пересудов ассизским кумушкам. Подобный поступок выглядел дико при всей религиозности тогдашнего общества. Впрочем, все объяснили капризами беременной, а еще — непривычными чужестранными нравами. Мало кто из сплетниц бывал в Провансе и мог рассказать, как там у них принято. Но прозвище Пика с тех пор прилипло к матери Франциска намертво, ведь в Умбрии сорока считалась птицей причудливых желаний.
Капризная чужестранка назвала младенца вполне обычным именем Джованни, в честь Иоанна Крестителя. Это дало повод Фоме Челанскому сравнить ее с библейской Елисаветой, матерью Предтечи: «…она была милостиво отмечена некоторым сходством с древней святой Елизаветой, как в имени, данном сыну, так и в пророческом даре».
Через некоторое время вернулся новоиспеченный папаша. Скорее всего, счастливая мать бросилась к нему с возвышенными речами — о своих экзотических родах, о мистических переживаниях и экстазах. А он уже сполна хлебнул всего этого в их недавней совместной поездке. И когда мадонна Пика с придыханием сообщает, что назвала сына Иоанном, по примеру святой Елисаветы, терпение торговца заканчивается. Нет, конечно, его жена — высшее аристократическое существо, но глава семьи — муж. Он и решит, как будет зваться наследник.
Пьетро Бернардоне — типичный человек Нового времени, он пробил себе дорогу в жизни сам. Разве Иоанн Креститель помогал ему заключать сделки? И разве святая Елисавета заплатила выкуп этим чванливым де Бурлемонт, чтобы они позволили ему жениться на их дочери? Ум, решительность и везение — вот чему он обязан. Да еще прекрасной Франции. Именно через нее началась его крупная торговля, именно так, как французы, он хотел бы жить.
И он переименовывает первенца, не побоявшись ни людской молвы, ни церковной власти. Нет, крестильного Джованни, конечно, никто отменить не в силах, но им перестают пользоваться. А имени, которое выбирает отец, и в святцах-то нет. Франциск, как уже говорилось, значит нечто среднее между словами «французик» и «французистый». Не имя, а какая-то кличка, вызывающая воспоминания о современных криминальных авторитетах. Французик, Япончик… Ничего удивительного, традиции легендарной итальянской мафии тоже вырастали на почве определенного менталитета.
Наверняка папаша Бернардоне долго гордился своим поступком. Еще бы! Утер нос и жене, и попам, показал всему городу собственную крутость.
Но при этом голубой крови в нем не прибавилось. И когда в любимом первенце начинает проявляться утонченность, присущая его матери, сердце грубого коммерсанта тает от умиления. Он прощает сыну то, что не простил бы сам себе. Будучи алчным, поддерживает мотовство наследника, ведь подобным образом часто ведут себя представители высшего сословия. И великодушие юного отпрыска кажется отцу не слабостью, как у всех остальных, а признаком будущего рыцарства, достичь которого могут лишь немногие.
Но не будем повторяться. Тем более нас интересует не Пьетро Бернардоне, а Франциск. К чему стремился он в юные годы? Какой имел характер?
Наш герой очень любил мечтать. Часто убегал на главную площадь города и слонялся там, то слушая бродячих музыкантов, то разглядывая прохожих. Во время таких прогулок он вполне мог видеть знатных рыцарей, в том числе императорского наместника Конрада Лютценского. Может быть, однажды Конрад сопровождал своего царственного воспитанника, сына Барбароссы, и Франциск представлял себя рядом с ними, в сверкающих доспехах и с императорским орлом на шлеме.
Мечтательность соединялась в нем с повышенной общительностью. Это помогало ему с младых ногтей успешно работать в отцовской лавке. Он мог «уболтать» любого покупателя, но делал это не ради наживы, к которой был равнодушен, а просто так, от души. Там, где отец продавливал свою линию напором или хитростью, ему было достаточно улыбнуться, и люди охотно исполняли его просьбы. Наверное, такое положение дел тоже не прибавляло папаше Бернардоне отцовского авторитета.
Особой тягой к образованию Франциск не отличался, но церковно-приходскую школу при церкви Сан-Джорджио все же окончил, хоть и часто прогуливал занятия. Там ему заложили стандартную базу знаний в виде латыни и арифметики. Очевидно, и то и другое давалось ему одинаково легко, а писание стихов и игра на музыкальных инструментах вовсе не исключали практической смекалки. Он имел задатки делового человека, за исключением главного: стремления к выгоде. Сообразительный, артистичный и крайне коммуникабельный, он мог бы сделать при дворе блестящую карьеру. Даже возясь с отцовскими тканями, он ухитрялся проявлять свою творческую натуру, сочетая куски материи в своих костюмах непривычным образом. Например, мог взять отрез из самого дорогого, что было в лавке, и пришить к нему дерюгу, какая и нищего не порадует. Чем не современный модельер?
Про его любовь к вычурным костюмам и богатым нарядам можно встретить во многих источниках. Но, видимо, весь этот «дизайн» волновал его не сам по себе, а лишь как способ обратить на себя внимание. Войдя в возраст недоросля, то есть молодого человека, не достигшего совершеннолетия и не поступившего на военную службу, Франциск бросил все силы на то, чтобы приобрести максимальную популярность у сверстников и получить скипетр короля пирушек. Эта цель стала для него настолько важной, что ради очередной молодежной забавы он бросал любые дела, мог убежать из отцовской лавки или выскочить из-за стола, не пообедав. Родители терпели это неуважение, надеясь, что сын, будучи всюду душой компании, приобретет полезные связи. А сам Франциск? Понятно, что в молодости всем хочется погулять, но в его случае пирушка из приятного времяпрепровождения как будто становится необходимостью, почти служением.
Можно вспомнить здесь современное «поколение Z» с его лайко- и селфизависимостью. Верна ли подобная параллель? В очень малой степени. Такой горячей, театральной и творческой натуре, как у нашего героя, были бы неинтересны лайки ради лайков, как и пьянки ради пьянок. Воспитанный на утонченной мистической поэзии, сам слагающий стихи и песни, разве не искал бы он смысла своего существования, тем более находясь в возрасте становления, когда всякий человек задает важнейшие вопросы бытия себе и миру?
И тогда шутовской скипетр короля пирушек, завоеванный Франциском, не окажется ли самостоятельной духовной ценностью?
Эта версия, как ни странно, похожа на правду. Ведь для средневекового человека карнавалы и пирушки являлись не просто обычным досугом. Они были неким подобием «диссидентства» по отношению к официальной власти, которую тогда в большой степени представляла Церковь. Чем-то похожим на долгие политические посиделки на советских кухнях или даже на оккультные искания Серебряного века. Внецерковные праздники Средневековья можно представить как некую скрытую часть тогдашней жизни, своего рода Зазеркалье, мир, вывернутый наизнанку, в котором смеялись надо всем. Именно там звучали пародии на известнейшие церковные гимны, там, за пределами дозволенного, можно было почувствовать освобождение. Как римские сатурналии, символизирующие собой возвращение Золотого века, так и средневековые карнавалы были тем местом, где выплескивалась энергия язычества, обладавшая большой притягательностью для поголовно воцерковленных людей Средневековья. Жадная до всего подлинного и живого душа Франциска бросилась в эту стихию язычества, имевшую сладкий привкус запретного плода и ореол «культовости», как принято говорить сейчас. Наверное, ему казалось, что он обретает истину, настоящую духовность в противовес официальной. Ведь сразу не приходит в голову, что дьявол тоже духовен.
Потому, если и сравнивать нашего героя в юности с более современными персонажами, то это будет вовсе не тусовщик 2000-х, а уж скорее бунтарь 1960-х. Этакий Джим Моррисон[39], поэт и музыкант, обладающий бешеной харизмой, выражавшейся не только через стихи и песни, но и через собственный образ жизни, ставший объектом творчества. Человек-свобода, не признающий авторитетов. Моррисон был королем вечеринки своей жизни, он стремился каждый свой шаг сделать свободнее предыдущего — и в конце концов задохнулся от передозировки этой ложной свободы.
Святой из Ассизи увидел тупиковость такого пути и резко свернул в другую сторону. По словам Честертона, «в самом начале жизни Франциск сказал, что он трубадур, а потом говорил, что служит новой, высшей любви».
Точкой преображения, описанной во многих источниках, становится момент, когда он идет с очередной вечеринки. Вот как передает это событие Фома Челанский во «Втором житии»: «Франциск следовал за ними (пьяной компанией. —
Поделиться книгой: