Помоги проекту - поделись книгой:
Мценск – старинный русский город, когда-то воспетый Лесковым в «Леди Макбет Мценского уезда» (1865). Шекспировские нотки слышны в заглавиях и темах русских повестей и рассказов, действие которых разворачивается в черноземной полосе России, – вспомните «Степного короля Лира» Тургенева. Это была цепочка ассоциаций, насквозь пронизывающих русскую культуру. Русские писатели, композиторы, живописцы и ваятели что-то брали у Запада, но взамен возвращали гораздо больше. Остановка в Мценске напомнило мне не только о Лескове и Тургеневе, столь противоположных друг другу по стилю и видению жизни, но и об опере Дмитрия Шостаковича по мотивам «Леди Макбет Мценского уезда». (Композитор позднее переработал оперу и дал ей новое название – «Катерина Измайлова».) В 1936 году Сталин побывал на премьере этой оперы и отдал Шостаковича на растерзание. 28 января 1936 года в «Правде» появилась разгромная передовица «Сумбур вместо музыки». Оперу Шостаковича о преступной страсти купеческой жены обвинили в «мелкобуржуазных формалистических потугах», объявили пощечиной русским классическим традициям, сняли со сцены и запретили. Наш автобус колесил по улицам Мценска, за окном появлялись, откуда ни возмись, то церковки прямо из западных учебников русской истории, то уродливые советские фабричные постройки, а я сидел неподалеку от наших непоколебимых сталинистов Ирины и Сергея, и от терзаемого сомнениями русского националиста Степаши. Мы были однокурсниками и пусть временными, но попутчиками, и мне меньше всего хотелось продолжать бессмысленные политические споры. Я хотел лишь только упираться глазами в русскую степь, которая уже распростерлась перед нами на горизонте, прекрасная и безразличная.
Осталась позади лесостепь, лиственные рощи и заливные луга. Мы въехали в Курскую область, где начиналась настоящая северная (луговая) степь. Когда-то здесь пролегали южные и юго-западные оконечности Московии. Эти места были одновременно и границей, и кордоном. Здесь, среди луговых просторов, деревья группируются вокруг озер и по берегам рек, там, где от природы больше влаги. В европейской части России полосы луговых степей тянутся от Курской области, где мы провели три дня в экспедиции, на юг и юго-восток и восток, до самого Черного и Каспийского моря и вплоть до Казахстана. Типы степей меняются в зависимости от широты и климата, так что на протяжении путешествия мы наблюдали русскую степь во всем ее разнообразии – от пышных луговых степей в окрестностях Курска и до опустыненных степей около Пролетарска, уже неподалеку от границы с Калмыкией. Само слово «степь» навевало ассоциации со свободой, с настежь открытыми пространствами и красотой нетронутой природы.
Вечером 13 июня мы раскинули лагерь неподалеку от Курска. Отсюда было каких-нибудь десять минут ходьбы до Центрально-Черноземного заповедника, который мы называли «Курским заповедником», а местное население – просто «заповедником». Это было одно из немногих мест, где все еще сохранились девственные степи, не знавшие плуга. Глубина пахотного слоя почвы там достигала метра; настоящая сокровищница плодородия по сравнению со скудными землями северных (бореальных) лесов, где началось наше путешествие – и где пахотный слой едва ли достигал десяти сантиметров. В заповеднике произрастали редчайшие виды растений. По степи бродили волки и лисы, как в стародавние времена, когда на этих землях паслись зубры, истребленные только к концу 17-го века. Издалека девственная степь напоминала лоскутное одеяло, сшитое из разноцветных кусочков, по преимуществу желтых и голубых. Взгляд останавливали так называемые «блюдца», то есть плоские круги-прогалины, разделенные бугристой землей. В первый же вечер на Курской стоянке, когда заканчивалась разгрузка скарба и установка палаток, я улизнул из лагеря, добежал до ограды заповедника и остановился, как зачарованный, вглядываясь в цветущую степь. На следующее утро я записал свои впечатления:
Всю первую половину экспедиции, пока в конце июня мы не достигли Северо-Западного Кавказа, мы продвигались на юг слишком быстро, нигде подолгу не останавливаясь. Я бы с радостью задержался в окрестностях Курска, и не только из-за великолепия целинных степей, но и из-за чудесного климата. Днем стояла сухая жара, а по ночам степной ветер приносил прохладу и покой. Целый день был отведен на работу в черте заповедника; мы ходили по степи, наблюдали, записывали. На второй день, на утренней линейке, руководитель экспедиции Богатырев пропел-объявил: «Сегодня – в город». И добавил: «Удовлетворить, так сказать, некоторые потребности тела». И в самом деле, с самого отъезда из Москвы мы не были в бане. Пару раз мы купались в озерцах и речках, попадавшихся по дороге. В нашем лагере устанавливались переносные «дачные» рукомойники, у которых все публично умывались и чистили зубы. Мужчины могли хотя бы ополоснуться до пояса, а вот женщинам в походных условиях приходилось гораздо труднее. Они сговаривались и группками по двое-трое уходили в ближайший лес или куда-нибудь за близлежащий пригорок, захватив с собой ведра с водой и алюминиевые кружки. Не помню, чтобы кто-нибудь в экспедиции страдал от окружающих телесных запахов; большую часть времени все поголовно ходили пыльные и пропотевшие. И вот мы отправляемся на полдня в Курск, с заездом в городские бани. Какая невероятная удача!
Губернский город Курск я связывал прежде всего с крупнейшей танковой баталией Второй Мировой войны. Каждый советский школьник в те годы «проходил» Курскую битву на уроках истории и помнил, что здесь под Курском летом 1943 года советские войска преломили хребет нацистам. Кроме того, я смутно припоминал, что куряне гордились своей магнитной аномалией, огромными, даже по мировым масштабам, залежами железной руды. Когда мы приблизились к городу, глазам моим открылся волшебный вид. Курск лежал перед нами на плоскогорье, и его купола, колокольни и шпили утопали в яркой зелени. Много лет спустя я испытал нечто подобное, приближаясь к Лукке, когда мы с женой приехали туда поездом из Генуи и шли пешком от вокзала к старым городским стенам.
В Курске мы прежде всего ринулись в благословенную городскую баню; там мы яростно отмывались от трехнедельной пыли и грязи и, невзирая на жаркий день, изо всех сил стегали друг друга вениками в парилке. Очень может быть, что Курск так приглянулся мне оттого, что в тогдашнем состоянии, да еще и после двух часов в бане и пары кружек пива в раздевалке даже самый унылый городской пейзаж с ветхим облупившимся бараком, золотушной плакучей ивой и замусоренной улочкой показался бы мне живописными. А здесь был действительно красивый город. Помню, как после бани мы ходили по старому центру города в поисках ресторана. На улицах продавали ярко-желтый лимонный лед. Мы осмотрели великолепный городской собор. Интеллигентного вида прохожий с черным портфелем под мышкой замедлил возле нас шаг и сказал: «Да уж, наш собор – красавец. Стиль барокко. Строил не кто-нибудь, а сам Растрелли».[6] Правда, чтобы не портить впечатление от старого Курска, приходилось отводить глаза от местных монструозностей в стиле сталинского ампира, а также стараться не смотреть на горизонт, утыканный многоквартирными домами застройки 60-х—70-х годов.
Во времена моей советской юности человек родом из города областного значения, даже такого замечательного, как Курск, был по умолчанию обречен на участь провинциала. Не в географическом, но в культурном смысле. Мы бродили по центру Курска вчетвером. Среди тогдашних моих спутников были Дмитрий Ладонин, москвич, профессорский сын, и Ваня Говорухин, волжанин, мой лучший друг на протяжении экспедиции. Третьим был Леня Чумаченко, морячок из Херсона, весельчак, считавший себя большим гурманом и покорителем женских сердец. Выходцы из московских интеллигентных семей, мы с Ладониным оба с любопытством приглядывались к недооцененной культуре русской провинции. Говорухин был родом из райцентра в (тогда еще) Горьковской области, и для него Курск был крупным городом и внушал почтение своими ВУЗами, филармонией, музеями. А Леня Чумаченко был озадачен только одним – как бы найти подходящий ресторан и «потереться локтями с Европой», как он выразился. Леня ласково расспросил прохожих и вскоре уже вел нас к старой городской гостинице с пустым залом ресторана. Ваня Говорухин стеснительно заглянул швейцару за спину и наотрез отказался заходить, сославшись на желание осмотреть бывший монастырь. Так что в ресторан мы вошли уже втроем. Ресторанный зал сохранил остатки былой роскоши – дореволюционной, губернской, – но меню было, как и везде, скудно-предсказуемое. Но все-таки у нас приняли заказ на суп-консоме и жареного судака с картошкой, и мы отпраздновали временный возврат в лоно цивилизации и распили бутылочку какого-то «портвишка». Жаль было покидать Курск, и я пообещал себе, что когда-нибудь обязательно вернусь сюда, быть может, не один, чтобы не спеша побродить по разбитым улочкам, утопающим в зелени, и насладиться самым солнечным во всей России лимонным льдом…
Из Курска наш путь лежал в Ворошиловградскую (ныне Луганскую) область Украины. Судя по карте, вместо того, чтобы двинуться из Курска прямо на юг, сначала мы поехали на восток, почти до самого Воронежа. Здесь в 1934—1937 году жил в ссылке Осип Мандельштам и увековечил эти места в «Воронежских тетрадях». Кроме того, здесь родился Андрей Платонов, один из моих самых любимых прозаиков двадцатого века. «В Воронеже останавливаться не будем, некогда», – рявкнул алкаш-шофер автобуса, возглавлявшего колонну экспедиции, и мы только сделали привал на подъездах к Воронежу, в деревушке с мелодичным названием Девица. Дон у Воронежа был застенчивой речушкой, а не тем могучим потоком, каким я его воображал по ассоциациям с донским казачьим войском:
Не доезжая до Воронежа мы повернули на юг и заночевали в песчаной пойме пересохшей реки, берега которой поросли кривыми соснами. Это было в Бобровском районе, и через три с лишним недели наша экспедиция остановится неподалеку отсюда в Хреновом – уже на обратном пути в Москву:
Мы ставили лагерь на лесной поляне, поздней ночью, под проливным дождем, а наутро узнали от кого-то – кажется, из местных жителей, – что спали на земле, орошенной радиоактивными дождями от недавнего Чернобыльского взрыва. Сначала за завтраком воцарилось мрачное молчание. Я встал и громко сказал: «Знаете, други, вот я в Москве вырос по соседству с Институтом атомной энергии, и прошу убедиться – руки-ноги целы, вторая голова не выросла». Шутка была дурацкая, но напряжение она все-таки сняла. Мы были молоды и не очень поддавались на зловещие предсказания и угрозы. Лица прояснились, и мы стали собираться в путь.
Прикоснувшись к самой восточной оконечности Украины, в Чертково мы пересекли Северо-Кавказскую железную дорогу, а потом и границу Российской Федерации, и раскинули палатки. Меловое, ближайший районный центр на украинской стороне, получил свое название от главной местной достопримечательности – меловых гор. Во время стоянки я подробно описал в дневнике окружающий пейзаж:
Итак, мы были на Украине, но особого местного колорита пока не чувствовалось. Мы пока недалеко отъехали от российской границы, и единственное различие, которое я сразу уловил во время стоянки в Меловом, было повсеместное фрикативное «ɦ», заменившее обычное, смычное русское «
Уже осенью 1986 года дневниковые записи, впечатления от прогулок в Стельцовской степи, от тонконогих ковылей и тоскующих байбаков перемешались с нотками неразделенной любви, отозвавшись в стихотворении «Степная страсть», где были такие строки:
В великом городе Ростове-на-Дону я так и не побывал. Не доехав до него километров сто пятьдесят, мы повернули на север и заночевали неподалеку от Морозовска. Беглая запись в дневнике зафиксировала лишь некоторые впечатления от долгой дороги из Мелового до Пролетарска и от стоянки в южной засушливой степи:
Еще по дороге на Меловое мы въехали в исторические казачьи земли. Но теперь, пересекая Ростовскую область по диагонали, двигаясь с северо-запада на юго-восток в направлении Калмыкии, Астрахани, дельты Волги и Каспийского моря, мы оказались в самом сердце Войска Донского. (Позднее, уже по пути домой с Кавказа, мы проедем долиной реки Кубани по территории Кубанского казачьего войска).
В мифологии российской истории и культуры казакам отведено особое место: конники и храбрецы; свободолюбцы; верные слуги царю и отечеству; гонители мятежных студентов и рабочих. Казачьи земли – сами устои казачьей цивилизации – были и русскими, и нерусскими. Слово «казак» – тюркского происхождения и означает «вольный человек». Как и подобало профессиональным воинам и защитникам границ, казаки расселились когда-то вдоль южных чертогов Российского государства, обосновавшись в тех самых донских степях, где мы теперь изучали ландшафт, почвы и растительность. До сих пор ведутся споры о корнях и происхождение казаков: наследники касогов и бродников, или даже хазар; потомки беглых крепостных и русских колонистов; взрывная смесь разных этносов и генов, соединенная общим языком (русский), общей верой (православие) и общей сверхзадачей (охрана границ российских от вторжений и набегов). По мере того как расширялась территория Государства Российского, казаки перебирались все дальше – на юг к Северному Кавказу, на восток, до самой Сибири и Дальнего Востока. Разбивались они на группы, и чаще всего называли себя по имени главной реки, протекавшей в местах поселения – донские казаки, кубанские казаки, терские казаки и так далее.
Один моих однокурсников, Сергей Дериглазов, происходил из кубанских казаков. Родом он был из города Невинномысска (бывшей станицы Невинномысской), что на юго-западе Ставропольского края, недалеко от границы Краснодарского края. И хотя сейчас до его родных мест – до предгорий Кавказа – оставалось еще километров пятьсот, Сергей, обыкновенно человек спокойный и флегматичный, вдруг преобразился, когда по автобусу пронеслось слово «казаки». Он встал в голове автобуса, за плечом у нашего красномордого шофера, уже жаждавшего хватить стакан бормотухи, хотя еще едва пробило полдень. Стоя и пригибая голову, чтобы не удариться макушкой о крышу автобуса, Дериглазов прочитал нам краткое введение в историю казачества. С горькой улыбкой Дериглазов перечислял подлинные, старинные названия казачьих станиц, которые нам предстояло миновать, раскрывая убогие их советские псевдонимы. Как и другие «дембели» из числа моих однокашников, Дериглазов в общении злоупотреблял коллективными формами. Это давило на нервы в повседневной университетской среде, среди всех этих множественных «нас» и «наших», которые нет да и норовили причислить меня к своим рядам. А я-то не ощущал себя частью этих грамматических – когнитивных – категорий: «мы» (студенты), «мы» (русские), «мы» (советские люди) и тому подобное. В «зоналке» я немного расслабился, отстранился от московской двойной жизни, и от всяких экспедиционных «мы» уже не так коробило… Наш караван тем временем миновал Цимлянское водохранилище, которое тянулось на север и на восток, чтобы соединиться с Волго-Донским каналом у Волгограда и вобрать в себя волжские воды. У Цимлянска мы проехали мимо виноградников, откуда происходило лучшее по тем временам «советское шампанское». В Волгодонске мы пересекли Дон. Мы уже ехали вдоль реки Сал, одного из восточных (левых) притоков Дона, и тут я заметил, что в устах Дериглазова слово «мы» приобрело новый смысл. Это уже было не «мы» бывших армейцев или студентов всего курса, не коллективные формы участников экспедиции, но другое, казачье «мы». В те годы я знал из чтения, главным образом из романа Толстого «Казаки. Кавказская повесть 1852 года», что казачество культивировало и всячески подчеркивало свою обособленность от русских. Сергей Дериглазов преображался на глазах из моего однокурсника и приятеля, армейца, в существо иной породы и иных представлений о мире. И перемена, которая постепенно проступала в Дериглазове по мере того, как экспедиционный караван углублялся в исторические земли казаков, задела во мне какую-то струну и разбередила мое собственное ощущение другости. За окнами автобуса мелькали бывшие казачьи станицы, ныне носившие советские названия, а мои мысли загадочным образом возвращались к еврейским корням, еврейским переживаниям.
К середине дня мы добрались до Пролетарска, районного центра на юго-востоке Ростовской области. Здесь, на берегах Пролетарского водохранилища, мы провели четыре дня, изучая особенности засушливой степи и полупустыни. Сам Пролетарск оказался пыльным городком, застрявшим где-то на подсобных путях советской истории. Эта бывшая казачья станица давно забыла свое роскошное название, Великокняжеская, похоронив прошлое на полях (невольный калабур) гражданской войны. Лишь разбитые дороги-однорядки вели в Пролетарск. В центре была заправочная станция, но ни гостиницы, ни больницы мы не обнаружили. Железнодорожные ветки соединяли Пролетарск с большими городами, Волгоградом на северо-востоке, Ростовом-на-Дону на северо-западе и Краснодаром на юго-западе, – и нетерпеливые перегуды поездов напоминали местным жителям о дальних краях, где они никогда не побывают. Весть о появлении московских студентов произвела в городке настоящий «фурор» (как в письмах любили выразиться наши бабушки). Второпях надев лучшие свои летние сарафаны, красавицы-пролетарчанки стали прохаживаться мимо городской почты, где нас ждали письма, отправленные до востребования.
Городу Пролетарску было нечем удивить столичных гастролеров, но вот расположен он был в уникальных ландшафтных условиях. Пролетарск стоял на северном берегу длинного Пролетарского водохранилища, которое было частью огромного водного массива, тянувшегося на сотни километров и соединявшего Дон с одним из чудес природы – соленым, мелководным озером Маныч-Гудило в Калмыкии. В Пролетарске сразу ощущалась близость границ – границ природных зон и культур. Мы находились примерно в двухстах пятидесяти километрах от Кума-Манычкской впадины, природного рубежа между Европой и Азией, который тянется от Калмыкии до предгорий Кавказа. Впереди, на противоположном берегу Пролетарского водохранилища, простиралась Сальская степь, некогда славившаяся крепкими и выносливыми лошадьми. К югу и востоку от нас лежала Калмыкия. Народ западно-монгольского происхождения, калмыки принесли к самым юго-восточным оконечностям России тибетский буддизм и наследие Чингисхана. Нас окружали полосы засушливой степи, поросшей травой-овсяницей, и кольца полупустыни. Мы встали лагерем прямо на берегу водохранилища. Хохлатые цапли несли караул в своих гнездах, то и дело выглядывая из камышей, и теплый воздух приносил под язык привкус соленой горечи.
«Вода, вода! Ура!!! Айда купаться» – с этими воплями мы высыпали из автобусов и машин и ринулись к водохранилищу. Парни на бегу срывали с себя рубашки. С самого Курска мы не мылись и не купались. Напрасно директор Богатырев взывал в рупор: «Вернитесь в автобусы! Все назад! Сначала надо разгрузиться и поставить лагерь! Это приказ!» Никто даже не обернулся, и никакие угрозы не могли остановить полсотни парней и девушек, которые плескались и брызгались в воде. Мне запомнилось то редкое для меня единенье с товарищами по экспедиции, которое я вдруг ощутил; мы все резвились в воде, ликовали, восторженно сквернословили. И только когда осипший Богатырев посулил нам целый выходной день, мы вылезли из воды и принялись разгружать поклажу, ставить лагерь, кашеварить… словом, все пошло своим чередом. Наконец, когда палатки были возведены, кухня и умывалка устроены, мы вернулись к воде. На берегу валялась старая лодчонка, а под ней – поломанные весла без уключин. Как сумели, мы заткнули дыры, быстро накопали зеленоватых червей, привязали леску с крючком и грузилом к самодельным коротким удилищам (но без поплавков) и отправили двоих парней рыбачить. На закате наши рыбари победоносно вернулись с уловом – два ведерка, полных карасей, окушков, подъязей и плотвы. Мы наспех пообедали рисовой кашей и занялись приготовлением рыбы, распределив обязанности – двое потрошили, двое чистили рыбу и мыли в облупленной эмалированной миске. Я вызвался жарить. В моем распоряжении были две чугунных сковороды, положенных каждая на два кирпича. На этой конструкции рыба и жарилась над костром. Мне помогали две девочки, обваливали рыбу в муке и соли. Я наливал на раскаленную сковородку подсолнечное масло из бутыли, бросал на нее сразу две-три рыбы, ждал, пока рыбий бок зазолотится и потемнеет до хрустящей корочки, потом переворачивал рыбину. Вокруг была кромешная тьма – только отсветы над водой и дальние огоньки по степи, и все это время кому-нибудь приходилось светить мне фонариком. На жарку всего улова ушел примерно час, и к тому времени, когда у костра собралась компания желающих полакомиться свежей рыбкой и поголосить песни, почти все преподаватели и какая-та студентов уже завалились спать.
Одним из самых популярных персонажей в экспедиции был Вова Сахаровский. Он не расставался с гитарой. Сахаровский хорошо пел, сам сочинял слова и музыку и, часто развлекал нас импровизированными концертами в дороге или по вечерам у костра. У него в арсенале были многие десятки песен, сочиненных гитарными поэтами и бардами и широки ходившими по стране. Иногда он пел русские романсы и так называемые «цыганские песни», – дуэтом с моей однокурсницей Юлей И., экзальтированной особой, происходившей из Магадана. В тот первый вечер в Пролетарске, когда мы до отвала наелись жареной рыбой и напились жидкого болотного чаю, Вова спел несколько популярных номеров, особенно созвучных экспедиционному нашему состоянию и приближению к границам Азии («Брич-Мулла», «Грузинская песня»), а потом вместе с Юлей принялся исполнять свой обычный репертуар, неизменно включавший «Костер», «Очи черные», «Калитку». Они попели, потом сделали передышку. Вова любовно погладил гитару и уложил к себе на колени. Я как раз сидел рядом с ним. Теперь уже не могу объяснить, что именно подтолкнуло меня взять в руки гитару. Нащупывая недавно освоенные аккорды, я запел:
Мелодию и слова я выучил во время походов на «гору», в Московскую хоральную синагогу, а потом подобрал несложные аккорды. Я знал, но тогда еще не дословно, что песня эта о молении и обращении к Б-гу – творящему мир на небесах – чтобы он дал мир нам, в то конкретное время и в том конкретном месте, нам и всему своему народу. «Мы» означало «евреи», и я пел еврейскую молитву перед своими однокурсниками под мерцающим степным небом у рек Пролетарских. Я пел еврейскую молитву, включая всех своих попутчиков по экспедиции в круг творящих молитву.
– Парень, ты бы перевел, – обратился ко мне не кто иной, как Сергей Дериглазов, потомок казачьего рода.
– Это на иврите, на древнееврейском нашем языке, – ответил я.
– Я понял, что на еврейском, но песня о чем? – настаивал Дериглазов.
– О тоске по родине, вот о чем, – ответил я и опустил глаза.
Слезы наполнили глаза Инны Топлешты, моей однокурсницы из Молдавии. Вопросов больше никто не задавал. Я сам поразился, не только тому, как это все из меня вырвалось, но и тому, что директор экспедиции меня ни словом не попрекнул за «сионистскую пропаганду». А если кто и стукнул на факультет, то там на меня и так было заведено «досье».
Вот дневниковые записи о первых днях в Пролетарске:
Езда по диким степным просторам распаляла воображение, и я уже тогда вынашивал замысел поэмы о степи, лошадях, пастухах. Кроме верховой езды, от Пролетарской стоянки сохранилось еще два ярких впечатления. Я побывал в местном книжном магазине и впервые в жизни увидел солончак:
Книжный магазин оказался настоящим кладезем, и я пожалел, что у меня почти не оставалось места в набитом рюкзаке-колобке. Будь со мной мой друг Макс, он скупил бы тут весь отдел переводной литературы. Столько книг, которые в Москве и Ленинграде невозможно было найти в открытом доступе. Я купил томик Кафки и стопку поэтических сборников, в том числе книгу Евгения Рейна. «Имена мостов», первая книга пятидесятилетнего Рейна, вышла в Москве в 1984 году и мгновенно разошлась. (Осенью 1986 года я рассказал эту историю самому Рейну, и он никак не мог поверить, что «пролетарцы» его стихами не интересовались.) После книжных чудес меня ждало еще и чудо природы, фантом снега посреди полупустыни. Сверкающий наст соли над пузыристой илистой грязью. Инопланетный пейзаж.
От Пролетарска путь наш лежал на Северо-Западный Кавказ. Мы пересекли Ставропольский край, который возлегает, словно оплывший купол, в самом центре южной России. К западу от Ставрополья начинался Краснодарский край, обрамленный берегами Азовского и Черного морей. Северо-восточная оконечность Ставрополья примыкает к степям Калмыкии. К востоку от избранного для «зоналки» маршрута, у подножья Кавказских гор, располагался старинные курорты с целебными источниками. Без этих курортов трудно представить русскую классическую литературу, посвященную покорению Кавказа. (Вспомните, к примеру, «Героя нашего времени».) В этих курортных городках, в особенности в Пятигорске, светская жизнь вращалась вокруг минеральных вод. Гражданское население приезжало на воды отдохнуть и поправить здоровье. Офицеры залечивали раны после боевых действий на Кавказе, продолжавшихся с 1820 по 1860-е годы. В те времена за южным и юго-восточным рубежами Ставрополья пролегали границы еще не покоренного Северного Кавказа, населенного преимущественно мусульманами. Теперь по бывшей «линии» проходила северо-западная граница, отделявшая Россию от автономных регионы Северного Кавказа: Карачаево-Черкессию, Кабардино-Балкарии, Северной Осетии, Чечено-Ингушетии и Дагестана. На колонизацию Северного Кавказа Российской империи потребовалось более полувека. Еще полвека Советская империя потратила на то, чтобы подавить отпор местного населения. Но полного покорения Кавказа так и не произошло, и очаги сопротивления теплились и в 1970-е-80-е годы, особенно в Чечне.
Среди моих однокурсников был Ахмед, свирепый чеченец с угольно-черной бородой и сталистыми глазами. Он даже не пытался правильно говорить по-русски, вел себя с подчеркнутым презрением к большинству окружавших его россиян. У меня ушло года два на то, чтобы найти с ним общий язык, и в буквальном, и в переносном смысле. Уже в экспедиции, после того, как несколько стычек едва ли не закончились дракой, Ахмед наконец-то признал во если не такого чужака среди русских, каким был он сам, то все-таки товарища по чужести. Мы не то чтобы подружились, но рубеж доверия был преодолен, и теперь мы подолгу беседовали о его родном ауле, семье и роде, а кроме того об Израиле. В Израиле жили выходцы с Кавказа, не только горские евреи, но и черкесы, и Ахмед восхищался военной мощью Израиля. Во время пребывания на Кавказе Ахмед, пусть и со стиснутыми зубами, пусть и неохотно, но все-таки был моим гидом, рассказывал о местных языках, народах, обычаях. Традиционное кавказское гостеприимство, которое полагалось проявлять по отношению к отдельным, пусть и незваным гостям, боролось в душе Ахмеда с присущим почти всем жителям Северного Кавказа внутренним протестом против русского господства и хозяйничанья.
Для меня во время кавказской недели постоянным фоном оставалась русская классическая литература. Персонажи, отмеченные особым вниманием автора, отправлялись на Северный Кавказ, надеясь переломить привычный ход своей жизни. Ровно через десять лет после летней экспедиции 1986 года я наконец-то вернулся к тексту «Казаков» Толстого, готовясь к чтению этого романа в английском переводе – со своими студентами в Бостонском Колледже, где я преподаю и по сей день. Вот тогда-то я в полной мере оценил, с какой же невероятной глубиной и выпуклостью Толстой изобразил отъезд из России и приближение к Кавказу. Его герой Оленин, богатый москвич, баловень судьбы, отправляется в Ставрополь примерно тем же маршрутом, каким следовала наша экспедиция. О душевном состоянии своего персонажа Толстой пишет следующее: «Чем дальше уезжал Оленин от центра России, тем дальше казались от него все его воспоминания, и чем ближе подъезжал к Кавказу, тем отраднее становилось ему на душе». Позднее Толстой передает свежие впечатления Оленина: «Вдруг он увидал, шагах в двадцати от себя, как ему показалось в первую минуту, чисто-белые громады с их нежными очертаниями и причудливую, отчетливую воздушную линию их вершин и далекого неба». Перечитывая эти строки, я вспоминаю свое собственное путешествие на Кавказ, восторг и изумление, которые завладели мной, когда мне открылись очертания гор в снежных бурках.
В дневнике о пути к предгорьям Кавказа я писал очень бегло, и, судя по всему, заметки эти должны были послужить набросками к будущим стихам:
29 июня, лежа под алычовым деревом, я набросал нерифмованное стихотворение «Утро под Ставрополем», которое потом вошло в мой первый сборник стихов. Пышная растительность и богатый южный пейзаж одновременно и возбуждали все притупленные чувства горожанина, и наводили на мысли об том, что недостижимо в урбанической московской жизни:
Когда я перечитываю концовку, у меня возникает ощущение сюрреалистического сдвига, что, наверное, неудивительно; строки сами «автоматически» слетали с пера и рвались на свободу:
Эти стихи теперь напоминают мне картины Анри Руссо, чьи полотна я впервые увидел в детстве, когда отец водил меня по Пушкинскому музею.
На второй день путешествия из Пролетарск в Теберду нашим глазам предстал Северный Кавказ:
К полудню 29 июня мы добрались до города Теберды в Карачаевской (южной) части Карачаево-Черкесской автономной области. В Теберду паломничали советские любители горнолыжного спора. Это был перевалочный пункт, откуда лыжники и скалолазы отправлялись дальше на юг, на Домбай. По плану нам предстояло провести в окрестностях Теберды целую неделю. Наши наставники твердили, что Кавказ очень похож на Альпы, твердили страстно и восторженно, хотя никто из них, даже геоботаник Баландин, в Альпах не бывал. Неделя на Кавказе была задумана как кульминация всей экспедиции. Предстояло убедиться, как изменения климата порождают высотные пояса (зоны) со своей характерной экологией. Помимо природного разнообразия, неделя в Карачаево-Черкессии сулила мне еще и возможность понаблюдать изнутри наследие сталинской национальной политики.
Карачаевцы – народ тюрского происхождения. С ближайшими соседями, балкарами, их роднит не только язык, карачаево-балкарский, но и общий национальный символ, гора Эльбрус. После вторжения Тамерлана (Тимура) на Кавказ большая часть карачаевцев стала мусульманами-суннитами. В 1828 году исторические карачаевские земли были аннексированы Российской империей, но карачаевцы продолжали сопротивляться завоевателям до 1860-х годов. В Теберде мне довелось беседовать с карачаевцами-долгожителями. В те годы некоторые из моих собеседников ясно помнили, как в 1920-е годы большевики объединили карачаевские земли с землями северных соседей карачаевцев, черкесов. В отличие от тюрков-карачаевцев, черкесы (адыги) входят в северо-западную кавказскую семью, говорят на кабардинско-черкесском языке. Черкесы и карачаевцы не были родственными и близкими народами ни с этнической, ни с языковой точки зрения.
На протяжении всех лет советской власти эти края не раз меняли свой статус и название – Карачаево-Черкесская автономная область, потом Карачаевская автономная область и Черкесский национальный округ/национальная область, потом упраздненная Карачаевская область, потом опять Карачаево-Черкессия. Когда я побывал в Карачаево-Черкессии в 1986 году, около 40% населения автономной области составляли (этнические) русские, 30% (около 120 000 человек) – карачаевцы, и только 10% – черкесы. В сельской местности русских почти не было, а карачаевцы и черкесы преобладали. Жили в области и представители других национальностей – абазины, ногайцы, осетины. Приезжий в Карачаево-Черкессию довольно быстро осознавал, что подобные насильственные объединения этнически неродственных групп были советской разновидностью колониального усмирения и контроля над вольнолюбивыми кавказцами. Лишь некоторые из моих собеседников в Теберде, главным образом старики, соглашались говорить о национальной трагедии карачаевцев. К концу августа 1942 году Карачаево-Черкессия наряду со значительной частью Северного Кавказа была оккупирована нацистскими (и румынскими) войсками. Нацисты стремились захватить весь Кавказ, рвались к закавказским нефтяным месторождениям. Осенью 1943 году, после того, как оккупанты отступили с Кавказа, карачаевцев коллективно обвинили в пособничестве врагу (коллаборационизме). (В 1930-40-е годы сталинский режим применял жестокий и бессмысленный метод «наказания народов» и тотальной депортации по отношению к корейцам Дальнего Востока, карачаевцам, немцам Поволжья, чеченцам и ингушам, крымским татарам, калмыкам и другим национальным и этнотерриториальным группам). Пока многие карачаевцы призывного возраста сражались на фронте, оставшееся гражданское население – а это были по большей части старики, женщины и дети, – было подвергнуто депортации в Казахстан и Киргизстан. Примерно треть от 70 000 высланных умерла в течение первых двух лет изгнания. Это был самый настоящий геноцид. Сталинский план тотальной депортации выполнялся аппаратом государственной безопасности, которым в те годы руководил Лаврентий Берия, выходец из Грузии, как и сам Сталин. Южная часть карачаевских земель отошла к Грузии, а большая часть упраздненной области «большой брат» передал Ставропольскому краю, на время завершив цикл многолетней колонизации. Только в 1957 году, во время хрущевской «оттепели», с карачаевцев (и других высланных народов Кавказа) были сняты ограничения, и они начали постепенно стекаться обратно на родину. Эту историю я восстанавливал послойно, не по книгам, но по разговорам с жертвами репрессий. Лагерем мы встали 29 июня, но улизнуть мне удалось только два дня спустя. Я бродил по пыльным улочкам Теберды, задаваясь вопросом: Как здесь еще сохраняется подобие человеческой жизни? Как этот безумный плод большевистских экспериментов над кавказскими народами уцелел после сталинских репрессий, за которыми следовали десятилетия статус-кво:
Мы стояли лагерем на широкой поляне посредине леса. Рядом бурлила горная речка. Мы привязывали грязные вещи к веревке и спускали ее в стремнину, по принципу стиральной машины. От окраины Теберды до лагеря надо было подниматься километра три по крутой и узкой дороге, сквозь густой лес. Здесь попадались старинные буки и дубы, исполинские ели и сосны. Климатические пояса менялись на глазах. Помню, наш преподаватель геоботаники несколько раз повторял, что хвойные породы здесь достигают почти 70 метров в высоту – европейский рекорд. Европейский? Мы были на Кавказе, на рубеже, разделяющем Европу и Азию.
Здешние леса славились богатой фауной. Водились медведи и туры. Я подробно записал содержание разговора с лесничим, который пришел к нам в лагерь, чтобы оштрафовать экспедицию за ущерб, причиненный горной дороге и поляне:
То ли причиной тому был чистый горный воздух, то ли избыток впечатлений, но я отчетливо помню, что обходился четырьмя-пятью часами сна. На стоянке в Теберде наши вечерние спевки у костра затягивались за полночь. В заколдованном чертоге водопадов, замшелых валунов и вековых пихт вспыхивали и гасли летние романы.
6 июля мы поднялись раньше обычного, чтобы начать поход на ледник. Едва позади осталась верхняя граница леса, как вокруг повсюду заполыхали рододендроны. Цветущие кустарники окружали луговые пространства, которые пока еще больше напоминали цветущие степи, чем альпийские луга, которые мне только предстояло увидеть впервые в жизни. Подъем становился все круче, и мы двигались единой сцепкой. Из-под ног сыпались камни. Альпинистского снаряжения у нас не было, обуви с «кошками» тоже. «Осторожнее, ребята, с горами надо быть на „вы“», – взывал в гортанный громкоговоритель директор Богатырев, но мы уже не прислушивались к его словам. Увенчанные снегом горные пики притягивали взгляд пришельца. Я впервые испытал то чувство, какое, должно быть, испытывают безудержные альпинисты во время восхождения. Какое-то невероятное освобождение от всего, и вместе с тем обостренное ощущение опасности.
Мы подошли к горной речке, торившей путь в скальной породе. Берега речки поросли ярко-желтыми цветами на оливковых стеблях. Переходили вброд, переступая с камня на камень, перебирая руками самодельные перила, наспех сплетенные из веревок с узлами. Концы веревки держали по двое самых крепких парней, стоя на противоположных берегах. Вскоре после перехода через речку мы миновали ледниковое озеро, еще не оттаявшее с одного края. Вода была насыщенного аквамаринового цвета, и озеро казалось искусственным, словно бассейн. Мы устроили короткий привал на плоском высокогорье, поросшем желтыми курчавыми цветы. Геоботаник объяснил, что это девясил, растение со множеством лекарственных свойств, и мы набрали пучок цветов, чтобы засушить впрок и пополнить экспедиционную аптечку народных средств. Перед последним рывком к вершине сделали еще один привал. Помню, как мы переговаривались о «запретной зоне» и «пограничных патрулях», как слова жгли губы. Кто завел этот странный разговор? Какая еще запретная зона и какой патруль? За главным Кавказским хребтом лежала не «чужая» Турция, а «наша» Грузия, советская республика. Какие перевалы охраняли патрули? Как можно было ускользнуть, как перейти через перевалы и горные вершины? А если и удастся чудом пробраться на другую сторону – то ведь попросту окажешься в Абхазии, то есть в части Грузии. Тем не менее, бывшие армейцы, в том числе мои приятели Дериглазов и Чумаченко, таинственно кивали и перемигивались, не отрицая, но и не подтверждая слов о патрулях и перебежчиках. А чеченец Ахмед, уроженец Кавказа, только теребил бороду и ухмылялся, ухмылялся.
Наконец мы достигли ледника, устроили там веселое сражение в снежки, после чего поднялись на маленькое плато, откуда открывалось ущелье и Клухорский перевал. Всюду, куда ни глянь, гуще обычного теснились на острых горных вершинах плотные облака. Мы сняли с плеч рюкзаки и стояли, вертя головой, впивая в себя пейзаж, и утомленно потягивались. Перед спуском наш руководитель Лев Богатырев предложил минуту молчания в память об альпинистах, погибших на Кавказе…
Я пишу эти строки 22 августа 2008 года. Больше двадцати двух лет прошло со времени путешествия по Северному Кавказу. Последние две недели, начиная с 8 августа 2008 года, когда началась эскалация российско-грузинского конфликта в Северной Осетии и Абхазии, я почти не мог работать. Казалось, что сама история удерживала мою руку. Я пытался восстановить в памяти кавказскую часть летней «зоналки» 1986 года, а в это самое время вторжение российских войск в Грузию набирало обороты. Последние две недели я каждое утро жадно проглатывал газетные материалы о конфликте в Южной Осетии. Российские бронетранспортеры двигались по грузинской земле, российские катера занимали черноморские порты Грузии. Я смотрел вечерние новости и вспоминал, как двадцать с лишним лет назад стоял на границах истерзанной, насильственно перекроенной политической карты Северного Кавказа. На меня волнами накатывались тоска и отчаяние. Мне почему-то совершенно не хотелось осуждать безрассудность и оппортунизм Михаила Саакашвили, президента Грузии. Саакашвили моложе меня всего на несколько месяцев; его тбилисская юность прошла параллельно моей московской юности. Мы из одного и того же, последнего советского поколения. И у Саакашвили, и у меня отец – врач; его мать – историк, моя – филолог. В советские времена такие семьи назывались «интеллигентными». Теперь, летом 2008 года, российские средства массовой информации наперебой бесчестили Саакашвили. Клеймили его журналисты, которые приходятся мне и ему ровесниками. Вместо того, чтобы сваливать на Саакашвили ошибки и заблуждения последнего советского поколения, я вспоминал о своих однокурсниках по МГУ, которые происходили с Кавказа. В нашей группе были армянин, два азербайджанца, чеченец и лакец. После восхождения мы все стояли на высокогорном плато, наслаждаясь передышкой. Девочки и мальчики со всех концов СССР, мы молча созерцали горы Кавказа. Я вглядывался в дымчатую даль и вспоминал, как в детстве побывал в Грузии…
Это было в мае-июне 1977. Моего отца пригласили на месяц в Тбилиси в Тбилисский институт вакцин и сывороток (бывший Институт Бактериофага) для проведения совместных исследований. Отец договорился в школе, меня отпустили на три недели раньше, и мы полетели в Грузию. Жили мы в новой высотной гостинице «Аджария». Первую половину дня отец проводил в институте. Он работал над экспериментами с группой грузинских коллег и одновременно собирал материалы для книги о Феликсе д’Эрелле, великом франко-канадском микробиологе, открывателе бактериофагов (вирусов, способные уничтожать бактериальные клетки и используемых в лечении инфекционных заболеваний). Отец работал с грузинскими коллегами, а я катался по двору институтского вивария на ослике по имени Жак. Кроме того, у отца были в Тбилиси дела, связанные с переводами грузинских поэтов и публикациями в журнале «Литературная Грузия», и он таскал меня с собой на литературные встречи. Больше всего мне запомнился разговор в кабинете грузинского поэта и функционера Карло Каладзе, кутаиссца, считавшегося одним из отцов грузинской пролетарской поэзии. Отец прочитал только что написанное лирическое стихотворение «Темные лики грузинских красавиц/ <…> / Светлые пряди любимой моей». Каладзе прослезился, прямо как государь император в легендах поручика Шервинского в «Днях Турбиных», и сказал: «Оставь текст, дорогой, я переведу».
Но более всего остального во время тбилисской командировки «77 года отец был одержим историей Феликса д’Эрреля. Д’Эррель дважды приезжал в Тбилиси, в 1933—34 и в 1934—1935. Отец рассказывал мне о сборе материалов и свидетельств, о разговорах с очевидцами работы д’Эрреля в Советской Грузии. Вместе со своим любимым учеником Георгием Элиавой, с которым он сблизился в 1920-е годы в Институте Пастера в Париже, д'Эррель основал в Тбилиси первый в мире Институт Бактериофага. Д’Эрелль, либерал-идеалист, в 1935 году вернулся в Париж и серьезно обдумывал, переезд в СССР на постоянное жительство. В 1937 году его последователь Элиава был арестован и расстрелян по указанию Берии, будущего главы аппарата советской тайной полиции. Д’Эрелль в Советский Союз больше не вернулся. Эта история страшно увлекла моего отца и с медицинской, и с литературной точки зрения. Он задумал книгу о д’Эрелле в Грузии под рабочим названием «Французский коттедж». Книгу хотело опубликовать тбилисское издательство «Мерани», но потом испугалось, и она вышла уже в Америке, после эмиграции. Собирая уникальные, в то время неопубликованные материалы по истории советской науки в сталинские годы, отец опрашивал свидетелей, уцелевших после репрессий против грузинской интеллигенции. Мне тогда было почти десять и я был впечатлительным еврейским мальчиком. Я много общался с грузинскими коллегами отца, бывал на банкетах и празднествах, которые радушные тбилисские хозяева устраивали в честь «дорогого московского профессора». Нас с отцом много возили по стране. Мы побывали в Алазанской долине, родине древнего грузинского виноделия, видели собор Алаверди. Грузины славятся своим щедрым гостеприимством, княжескими пирами и искусством произнесение тостов. В разговорах грузинских интеллигентов нередко всплывала тема Сталина и его наследия. Помню, я быстро подметил, что почти все поголовно до сих пор восторгаются Сталиным, невзирая на его зверские преступления, а вот Берию, который тоже был грузином (мегрелом), осуждают, ненавидят и винят во всех бедах, обрушившихся на Грузию в сталинскую эпоху.
В 1977 году, во время поездки в Грузию, отец был на самом пике своей советской карьеры, и научной, и литературной. Защитивший докторскую старший научный сотрудник академического института; член Союза писателей… Но мои родители уже не могли отринуть мысли об эмиграции, ясно понимая, что из-за своего еврейства в советской жизни им не суждено пробить пресловутый «стеклянный потолок». В Грузии сразу бросалось в глаза почти что полное отсутствие наследия антисемитизма, и особенно по контрасту с преследованиями евреев в России и Украине. Ашкеназскому еврею, выросшему в России, жизненный опыт грузинских евреев казался чем-то невообразимым. Евреи живут в Грузии более двух с половиной тысяч лет, возможно, со времен Вавилонского плена и изгнания. Грузинские евреи чувствовали себя такими же полноправными жителями Грузии, как сами грузины. Мы, ашкеназские евреи, не могли похвастаться таким глубинным сознанием
23 августа 2008 года, когда я печатаю эти неуверенные строки на экране лэптопа, в Грузии начинает действовать хрупкое перемирие. У нас субботнее утро, я сейчас у родителей дома в Бруклайне, ближнем предместье Бостона. Мы с родителями и женой все время обсуждаем грузинские события. Колонна российских танков отходит в Северную Осетию, но ленты российских подразделений еще остаются и на побережье, и в глубине территории Грузии. В результате конфликта Россия по сути вновь колонизировала Абхазию и Северную Осетию. Я понимаю смятение грузинского народа. Всегда казалось, что православная Грузия ближе к России, чем все кавказские республики. А теперь российские самолеты бомбят грузинские объекты, топят грузинские патрульные катера. Мне, выходцу из России, никак не верится, что Россию «всего лишь» спровоцировали на агрессию. Какая жестокая и банальная шутка. Мучители винят жертву в ее же собственных страданиях.
Итак, я пытаюсь восстановить – по памяти и записям – события поездки в Карачаево-Черкессию, а между тем военный конфликт в Грузии наводит на мысли о двух столетиях большой российской имперской игры на Кавказе. Наследие царской России, наследие захвата и раздела чужих земель… Методы заковывания в общие колониальные колодки людей разного этнического происхождения и разного вероисповедания – при советской власти все это приобрело более масштабные формы. Чтобы еще крепче держать Кавказ в узде, Сталин и его бандитская свора снова и снова перекраивали карту, резали по живому, карали целые нации. Советские вожди, которые сменили Сталина на троне, не смогли восстановить справедливость, даже после того, как карачаевцы, балкарцы, чеченцы, ингуши были реабилитированы и вернулись в родные земли. Межнациональные распри – между ингушами и северными осетинами, между абхазцами и грузинами – тянулись десятилетиями, не находя разрешения. Многочисленные межэтнические конфликты прожигали фанерные декорации и кумачовые транспаранты фальшивой дружбы между братскими советскими республиками, обнажая язвы покорения Кавказа. И все же во время поездки на Северный Кавказ летом 1986 году я и помыслить не мог, что пройдет всего несколько лет, и Кавказ заполыхает новым пламенем раздора, что в Чечне, Абхазии, Южной Осетии начнется война. Даже в кошмарном сне мне не приснилось бы, что в 2008 году Россия устроит мясорубку в Грузии, и не просто так, а под предлогом защиты Южной Осетии. Однако я заметил, что на грузинский народ часто возлагают вину за все бедствия, которые народы Северного Кавказа претерпели в сталинскую эпоху. Как раз об этом рассказывается в дневниковой записи, сделанной мной за день до отъезда из Теберды:
Поделиться книгой: