Помоги проекту - поделись книгой:
Мы уезжали из Тлемсена с самыми добрыми воспоминаниями о прошедшей декаде дружбы с Советским Союзом. И нам глубоко врезались в память слова секретаря мухафазы вилайи Тлемсен Мухаммеда Абд ас-Самада, сказанные при встрече с нашей делегацией: «Мы никогда не забудем помощи Алжиру в его борьбе за независимость, а также экономической и политической поддержки после завоевания им независимости. Мы никогда не забудем ваших саперов, жертвовавших собой при разминировании нашей земли[2], а также того, что с вашей помощью в городе Аннабе был выстроен огромный металлургический комбинат». По дороге из Тлемсена в Оран, недалеко от Тафны, мы увидели указатель — «социалистическая деревня Абд аль-Кадир». Нам это название показалось символом пути, пройденного страной от героической борьбы эмира Абд аль-Кадира до бурно преображавшегося Алжира 80-х годов XX в.
Разумеется, за десять дней нашего пребывания в Алжире мы не могли осмотреть все объекты советско-алжирского сотрудничества, которому в декабре 1983 г. исполнилось 20 лет. Оно продолжало шириться и развиваться, охватывая все новые и новые сферы народного хозяйства АНДР, такие, как строительство плотин и электростанций, железных дорог и жилых массивов. Отношения между нашими странами продолжали укрепляться и в последующие годы. И хотя у каждой стороны могли быть свои взгляды на первоочередность и характер тех или иных проблем, возникающих в ходе реализации сотрудничества, оно оставалось реальностью, связывающей наши народы и страны.
Интересна в этом плане была и встреча с Касди Мербахом, тогда министром тяжелой промышленности и сопредседателем смешанной алжиро-советской комиссии по сотрудничеству (впоследствии в 1988–1989 гг., он был премьер-министром АНДР). Высокий, худощавый, крутолобый, черноусый, с кавказским профилем и большими глазами, Касди Мербах несколько напоминал грузинских аристократов с портретов XIX в. Говорил он быстро, четко, много помнил, приводил интересные данные (например, что составлением геологической карты Алжира заняты 200 советских геологов), «Нужно, чтобы дружба базировалась на конкретной основе сотрудничества, — сказал он. — А проблемы неизбежны. Без них не бывает деловых отношений». И он тут же называл проблемы: продление контрактов специалистов, замена которых нежелательна, поставки запчастей к советской технике, борьба с засухой, необходимость совершенствования систем ирригации и мелиорации, помощь советским гидрогеологам, ищущим источники подземных вод в сахарских районах Адраре и Лагуате. Завершая беседу, Касди Мербах суммировал все успехи сотрудничества и его недостатки.
Рассказать обо всем, что я видел и слышал в Алжире осенью 1983 г., — трудная задача. Я предпочел остановиться на главном, что характеризовало тогда и характеризует сейчас наши отношения. Но эти отношения имели и много других аспектов.
Революция справляет юбилей
Через год я снова оказался в Алжире, на этот раз по приглашению Национального центра исторических исследований АНДР, который решил к 30-летию начала алжирской революции в ноябре 1984 г. созвать международный коллоквиум на тему «Эхо алжирской революции». Первоначально его предполагалось назвать «Семинаром о национально-освободительной войне в Алжире». Само переименование этого мероприятия говорит о многом. Если семинар должен был быть посвящен прежде всего изучению революционной войны 1954–1962 гг. как таковой в целом-, то коллоквиум был в основном сориентирован на международное значение алжирской революции, отклики на нее в различных странах и ее влияние на ход событий в различных уголках земного шара.
Участники коллоквиума разместились в отеле Эль-Джазаир», который ранее, при французах, назывался «Сен-Жорж». Его достопримечательностью был когда-то номер, в котором жил в 1943–1944 гг. генерал Дуайт Эйзенхауэр, тогда — главнокомандующий англо-американскими войсками, которые, базируясь в Северной Африке, воевали в Италии и Франции. Мемориальную табличку с этого номера теперь почему-то сняли, возможно, ввиду охлаждения в алжиро-американских отношениях с конца 60-х годов. Сам отель, расположенный в цветущем саду, когда-то был одним из лучших в стране. Ныне он один из наиболее уютных и старинных. Работа коллоквиума проходила тут же, в большом зале мавританского стиля, украшенном сплошными аркадами, разрисованными мозаикой. Тройные окошки с арабесками и причудливая резьба по дереву потолка дополняли особый андалусский колорит зала.
Среди приехавших на коллоквиум было немало известных ученых — профессор университета имени Карла Маркса в Лейпциге Хельмут Нимшовский, профессор университета имени Аттилы Иожефа в Сегеде Ласло Надь, профессор университета имени Неру в Дели Мухаммед Агвани, видный тунисский историк Абд аль-Джалиль Темими, сирийский исследователь Ахмед Тарабин, долго работавший в Алжире Хартмут Эльзенханс, историк и социолог из ФРГ, опубликовавший в Мюнхене в 1974 г., пожалуй, самую большую (908 страниц) монографию на немецком языке о войне Франции в Алжире. Преобладали среди участников коллоквиума, естественно, алжирцы, а из иностранцев— французы. Бросалось в глаза отсутствие представителей Египта и Марокко, в то время (1984 г.) не имевших отношений с Алжиром. Вместе с тем наблюдалась известная солидарность стран Средиземноморья: из Албании приехали сразу 4 участника коллоквиума, в то время как из СССР, ГДР и Венгрии, где Алжир изучали гораздо больше, всего по одному. Всего же в работе этого интересного научного форума приняли участие около 100 человек.
О задачах и направленности коллоквиума лучше всего можно было проследить по высказываниям Абдальмаджида Мезиана, в то время министра культуры и туризма АНДР, который официально открывал и закрывал этот скорее политический, нежели научный, форум, присутствовал на некоторых его заседаниях и снабжал в дни его работы информацией алжирскую прессу, радио и телевидение. На открытии 24 ноября он, например, сказал, что «надо показать научными методами, как и каким образом алжирская революция оказала глубокое воздействие на национально-освободительное движение в третьем мире». Он также назвал ее «всемирной революцией, наложившей отпечаток на развитие человечества». Среди революций, предшествовавших алжирской, Мезиан назвал вьетнамскую, а среди последующих — палестинскую.
Не только изучение опыта алжирской революции и ее реальной роли интересовало организаторов коллоквиума, но также и пропаганда в мире достижений Алжира. «Алжирская революция, — сказал Мезиан в интервью газете «Эль Муджахид» 28 ноября, — не является только революцией алжирцев, а представляет собой достояние всего человечества». Вместе с тем он определил и те практические выводы, которые алжирцы могут извлечь из работы коллоквиума: «Для алжирского историка важны встречи такого рода, которые задерживают внимание на реальностях, ускользнувших от глаз наших соотечественников. Это вполне объяснимо: находясь в центре событий, мы не были способны определить их мировое значение». По словам Мезиаиа, следующим этапом должны стать «умножение такого рода встреч и совершенствование методов исследования в этой области». С этой целью Алжир и организовал встречу крупных специалистов по истории Алжира, «принадлежащих к различным национальностям и идеологиям», дабы выработать «наиболее объективные методы исследования» для «научного восстановления реальной истории». Особенно четко данный аспект проблемы выделен был в докладе Мулуда Касима Найт Белькасема, члена постоянного секретариата ЦК ФИО и главы Высшего совета национального языка, то есть фактически уполномоченного по проведению «арабизации». Ветеран национального подполья до революции и министр по делам религии после независимости, Мулуд Касим говорил по-арабски, щедро оснащая литературную речь целыми пассажами на диалекте, пересыпая ее простонародными выражениями и отдельными французскими фразами (что вообще типично для арабоговорящих алжирцев, особенно берберов по происхождению, каковым Мулуд Касим был, судя и по имени, и по внешности — рыжеватый шатен с лицом скорее южноевропейского, нежели восточного, типа). Он взбадривал, смешил, зажигал аудиторию своей ораторской манерой, как бы выстреливая в публику длинные быстрые, как пулеметные очереди, фразы, завершавшиеся, подобно взрыву гранаты, фиксацией гортанного или долгого звука.
Касим особо подчеркивал «роль 1 Ноября (т. е. дня начала революции. —
В открывшем деловую часть коллоквиума основном докладе Мухаммеда Туили (директора Национального центра исторических исследований и национальных архивов АНДР) цитировалось высказывание Че Гевары: «Борьба алжирского народа — это борьба за свободу не только алжирцев, но и всех людей на всех континентах, которые страдают от несправедливости и угнетения». Туили подчеркнул, что война 1954–1962 гг. в Алжире нашла глубокий отклик во всех арабских странах, в Азии, особенно в Индии и Китае, в Африке, прежде всего в Гане, Гвинее и Мали, и в Латинской Америке, где он особо выделил Кубу. «Надо, чтобы весь мир ощутил воздействие нашей борьбы», — говорил один из лидеров алжирской революции, героически погибший в 1957 г. Ларби Бен Мхиди. Вместе с тем эта борьба была сильна именно всемирной ее поддержкой. Туили указал на «безоговорочную поддержку СССР» в 1955 г., а также «других стран социалистического содружества — Чехословакии и, конечно, Югославии».
Наиболее запомнился после Туили югославский историк Здравко Печар. Он был корреспондентом газеты «Борба» в Тунисе, в 1958–1959 гг. посетившим базы партизан в Алжире, и был знаком почти со всеми видными деятелями алжирской революции. Некоторых из них (в частности, присутствовавшего «товарища Си Насера», то есть Саида Мохаммеди, командовавшего штабом алжирских партизан на востоке страны) он, отрываясь от чтения доклада, прямо в зале благодарил за содействие, оказанное ему как журналисту в свое время. После победы революции Печар одно время занимал пост посла Югославии в Алжире. Автор большого, почти на тысячу страниц, труда «Алжир до независимости», Печар является хорошим знатоком страны. Его отличает «знание революции изнутри», основанное на личных наблюдениях. Вместе с тем он явно преувеличивал, называя ее «одной из великих революций и широких народных движений в мире, принимавших все более социалистический характер». Это в целом совпадало с официальными оценками в самом Алжире, но имело целью прежде всего подчеркнуть несогласие с точкой зрения ученых-марксистов.
Критикуя догматизм коммунистов Алжира и Франции, Печар позволил себе даже заявить, что особенности освободительной борьбы и всего, что с ней связано, «лучше всего поняли не мировое коммунистическое движение и не КПСС, а мы (т. е. Югославия. —
Отголоски этих идей встречались в выступлениях и некоторых алжирских участников коллоквиума. Например, профессор Аммар Бухуш (получивший образование в университетах США) в своем докладе «Особенности алжирской революции в сравнении с великими революциями XX в.» ссылался на известного югославского теоретика Милована Джиласа.
Исследователи-марксисты из стран Запада фактически отсутствовали, за исключением преподавательницы Неаполитанского университета, члена компартии Италии Анны Боццо. Она в основном старалась показать, что ИКП, в отличие от ФКП и АКП, с самого начала революции правильно оценила характер событий в Алжире и активно помогала ФНО через Велио Спано, руководителя международной секции, и родом из Туниса члена ЦК ИКП Маурицио Валенци. Роль последнего особенно подчеркивалась Боццо (М. Валенци тогда, в 1984 г., был мэром Неаполя). Ото выступление вызвало среди слушателей неоднозначную реакцию. По словам одного из французских делегатов, «Анна Боццо; очевидно, полагала, что без ИКП алжирская революция ничего бы не добилась».
Высказывались на заседаниях и еще более субъективные взгляды. В частности, Анни Рей-Гольдцигер, вышедшая из ФКП еще в 1956 г., все свое выступление посвятила критике позиции ФКП в алжирском вопросе, а также — следования АКП в фарватере политики ФКП, что объяснялось, по ее словам, боязнью АКП «нового подполья в условиях международной разрядки, которой хотела Москва». Другой бывший член ФКП, Рене Галиссо, удивил слушателей самой темой доклада: «Что такое алжирская революция?» Доклад имел интригующий подзаголовок: «Революции третьего мира, не являются ли они опровержением «Капитала» Карла Маркса?» Часто ссылаясь на арабо-исламский характер культуры Алжира и на переплетение революций социальной и национальной, Галиссо утверждал, что «схема Маркса» в странах Азии и Африки «тоже работает», но с существенными поправками: вместо пролетариата в качестве ведущего класса выступает крестьянство, а на место мелкой буржуазии в «Марксовой схеме» надо-де поставить пролетариат, который, мол, занимает в колониях «промежуточное» положение и не так уж и заинтересован в освободительной революции. Галиссо не скрывал, что его концепция базируется во многом на взглядах известного революционного демократа Франца Фанона, считавшего пролетариат колоний «привилегированным классом».
С сообщениями и докладами всего выступило 46 человек: от Алжира — 19, от Франции — 8, от Англии — 3, от Италии и Сирии — по 2, от остальных 12 стран — по одному докладчику. От Франции выступили Шарль-Робер Ажерон — крупнейший специалист по новой и новейшей истории Алжира, Альбер-Поль Лантэн и Андрэ Мандуз — уроженцы Алжира, в свое время близкие к прогрессивным кругам, молодой динамичный Бенжамэн Стора (один из самых блестящих историков предреволюционного Алжира). Представленные ими доклады, пожалуй, были наиболее значительны и интересны.
Проследив эволюцию общественного мнения Франции в отношении войны в Алжире, Ажерон опроверг утверждения некоторых его соотечественников о том, что французы якобы «вышли из этой войны, как и вошли в нее, безразличными». Наоборот, по его словам, «абсолютное большинство французов с 1957 г. выступало за мирные переговоры», а 20 марта 1962 г., то есть на другой день после прекращения огня, «82 процента французов выразили свое удовлетворение». Как социалист, Ажерон интересовался позицией рабочего класса Франции и пришел к выводу, что французские рабочие «в основном вели себя вовсе не как классический пролетариат». Не менее интересен был и 30-страничный доклад Сторы о различных поколениях лидеров алжирских националистов, сформировавшихся в эмиграции во Франции в 1926–1954 гг. В отличие от него Лантэн и Мандуз не поразили аудиторию обилием использованных архивов и документов. Они больше импровизировали, опираясь на личные воспоминания об Алжире революционных лет и о своем участии в бурных событиях того периода.
В то же время из США не приехали официально приглашенные и значившиеся в программе известные специалисты по Алжиру. Складывалось впечатление, что американцы заранее знали, какой будет характер коллоквиума, не хотели «подыгрывать» алжирцам и прислали поэтому одного Питера Бехтолда, занимающегося Алжиром «между прочим», просто, чтобы «отметиться» на коллоквиуме. С этой задачей Бехтолд в основном справился. Он говорил о сложностях национальной и социальной ситуации в регионе Магриба и Ближнего Востока, о закономерности происходящих там всюду гражданских войн, о различиях между целями и способами колониальной политики Франции и Англии. Но ни академизм, ни даже лесть в адрес Алжира, которому он приписал «лидирующую роль в третьем мире», его не спасли. Подвергнутый резкой критике за объективное выгораживание «империалистического колониализма», Бехтолд в своем ответе оппонентам заявил: «Я хотел бы вам сказать, что Америка была первой в мире колонией, которая начала борьбу за свободу и победоносно ее завершила». Однако выступавшая позднее алжирская исследовательница Фэриэль Фатес отметила: «В том-то и противоречие, что США, все время повторяя свою классическую фразу о первой колонии, начавшей антиколониальную борьбу, ныне выступают против тех, кто ведет эту борьбу».
Антиамериканизм алжирских и ряда иностранных участников коллоквиума тем не менее был достаточно умеренным. К тому же он как бы «уравновешивался» явным интересом к позиции США и американского общественного мнения. Об этом говорили Бехтолд, англичане Доналд Круиз и Майкл Бретт, наконец, та же Ф. Фатес, весь свой доклад посвятившая анализу позиции американского журнала «Тайм» в годы войны в Алжире.
При всем стремлении алжирцев сосредоточить внимание коллоквиума только на нужных им (и в нужном им освещении) вопросах идеологические различия между участниками дискуссии нередко принимали формы столкновений. В частности, Оранский профессор Яхья Буазиз утверждал, критикуя Печара и вообще марксистский подход к революции, что, мол, в Алжире не было классов, так как колониализм сделал из алжирцев «единый класс угнетенных». Печар ответил: «Вопрос о классах столь ясен, что я даже не буду спорить». Вместе с тем он подчеркнул, что судьбу Алжира решили «подлинные революционеры внутри страны без каких-либо советов извне». Одним из достоинств алжирской революции он счел «отсутствие у нее связей с каким-либо центром в мире».
Профессор Бухари Хамана из Алжирского университета настаивал на принадлежности алжирцев к «единой великой арабской мусульманской нации», имеющей общие интересы. Ему вторил сириец Нур ад-Дин Хатум, подчеркивавший «единство духа» всех арабов. Об «исламских основах» алжирской революции говорили и другие участники коллоквиума.
В то же время не всем присутствовавшим на заседаниях алжирцам дали выступить, в частности, Абд ар-Рахиму Талебу Бендиабу, сотруднику Национального музея муджахида, известному своими марксистскими взглядами. На одном из заседаний выступила сестра героя революции Дарби Бен Мхиди. Но так и не получили слова другие ветераны, в частности те, кто начинал сражаться в отрядах, созданных коммунистами, а потом присоединился к ФНО. Судьба многих из них была тогда трагична, что, кстати, весьма ярко показано в переведенном на русский язык романе Тахара Ваттара «Туз». И если сейчас их положение иное («Подумаешь, не дали медали участника революции», — сказал мне один из них), то оно все же не лишено драматизма.
Споры знатоков
Конечно, тогда, в ноябре 1984 г., я видел не только зал отеля «Эль-Джазаир» и собравшихся в нем. Жизнь текла своим чередом. Многие из участников нашего форума уехали, не дожидаясь конца дискуссии. Мулуд Касим Найт Белькасем, например, выступив на коллоквиуме, выехал в Италию на симпозиум «Европейско-арабский диалог», который и ранее уже созывался в Бонне и Брюсселе. Он был организован фондом Конрада Аденауэра, вообще проявляющим в последние годы большой интерес к странам Магриба. В центральной газете «Эль-Муджахид» рядом с отчетом о работе коллоквиума публиковалось интервью советского кинорежиссера Сергея Бондарчука, который прилетел в Алжир на встречу деятелей кино и премьеру своего фильма о Джоне Риде «Красные колокола». Газеты сообщали также о демонстрировавшихся в Алжире новых фильмах Монголии, о международном семинаре библиотекарей и документалистов, собравшем в Оране около 100 делегатов из Алжира, Франции, Великобритании и ФРГ, о гастролях театральной труппы из Египта и итальянского пианиста Франко Медорн, о выступлениях иорданских актеров, о том, что на Кубе начиная с 1959 г. многих новорожденных девочек называли Архелия (Алжир) в знак солидарности с алжирской революцией. Печатались стихи молодого палестинского поэта Аззеддина аль-Манасры и рецензии на них.
В перерывах между заседаниями участников коллоквиума возили в музеи и на осмотр различных достопримечательностей. Особенно гордились алжирцы новым парком Риад аль-Фатх («Сады победы»). Это, собственно говоря, не столько парк, сколько выстроен-iii.iii специально к 30-летию революции коммерческо-туристический комплекс. Искусно выложенные из камня дорожки ведут от одного изощренно оформленного кафе к другому, от экзотического ресторана к сувенирному ларьку, от специализированного художественного магазина к павильонам с различными экспозициями: образцов шитья и тканей с традиционным рисунком, национальных костюмов разных эпох', племен и регионов, образцов кабильской бижутерии (особенно из знаменитого и за пределами Алжира района Бени Йенни) и прочих изделий алжирского ремесла— деревянных решеток с геометрическим, типично берберским узором, резьбы по камню и гипсу, произведений чеканщиков и гончаров. Все это очень красиво, но довольно дорого. Поэтому по Риад аль-Фатху можно прогуливаться и многим любоваться, по вряд ли что-нибудь купить. Цены здесь по карману либо «нефтяным» шейхам из аравийских стран, либо богатым бизнесменам Запада.
Интересен Музей революции в алжирской столице. Свою революцию алжирцы считают продолжением предшествовавшей борьбы за независимость. Поэтому в музее выставлены экспонаты (главным обрати — картины и фотокопии документов, но есть и подлинники), относящиеся не только к XX, но и ко всему XIX в. Некоторые документы еще нигде не опубликованы и представляют научный интерес. По крайней мере французские знатоки истории Алжира сразу стали выяснять, каким образом можно эти документы получить или скопировать.
Музей революции расположен в основании недавно воздвигнутого Памятника шахиду («павшему бойцу»). Это три прильнувших друг к другу гигантских каменных лепестка, хорошо видных из разных концов города. Монумент высоко взметнулся над районом Аль-Маданийя, расположенным в верхней части алжирской столицы. Именно в этом районе, который тогда назывался Кло Саламбье, состоялось в июле 1954 г. совещание 22 руководителей патриотов-подпольщиков, принявших решение о начале вооруженного восстания. С этого восстания в ночь на 1 ноября того же года и началась алжирская революция. Ее преемственность символизируют застывшие у Памятника шахиду статуи — партизана-муджахида с автоматом и бойца Национальной народной армии современного Алжира, высоко поднявшего факел, воплощающий неугасимое пламя революции.
У входа в музей двое часовых, замерших в почетном карауле, видимо, так понравились своей выправкой Шарлю-Роберу Ажерону, что он решил пошутить: «А они — не советские?» Я, естественно, отреагировал, абсолютно гарантировав Ажерону, что перед ним — подлинно алжирские, а не советские солдаты. Надо было видеть изумление моего собеседника, тем более что советского алжироведа он видел вообще впервые в жизни и вовсе не думал встретить его на коллоквиуме.
Мы быстро нашли общий язык. В Алжире и за его пределами Ажерона считают алжироведом номер один. Но даже ему, имеющему доступ к архивам практически всех стран Запада, так и не удалось ознакомиться со многими документами французских властей в Алжире за период алжирской революции: «Они хранятся в Экс-ан-Провансе, но пока закрыты». Этот высокий, мощного сложения, веселый бородач успевает следить за почти всей литературой об Алжире, издающейся в разных странах мира, готовить большое исследование о французском колониализме, читать лекции в Париже, работать в архивах Вашингтона, выступать на коллоквиуме в Алжире (кстати, он очень торопился вернуться во Францию на занятия в университет). И как все талантливые люди, Ажерон очень мягко реагирует на любое с ним несогласие: «Я же не святой Августин!»
Его оценки историков Алжира были точны и метки, а знание трудов алжирских исследователей — эмигрантов за пределами Алжира — поразительным. На мое предложение приехать в СССР и ознакомиться с нашей работой, Ажерон ответил: «Я недавно был в СССР как турист. Но, к сожалению, не знал, что у вас Алжиром серьезно занимаются. Поэтому встреч
В числе достопримечательностей Алжира — Дворец культуры. Он также был выстроен незадолго до 30-й годовщины революции. На террасе его еще лежали большие пакеты с керамической плиткой из города Кальяри на Сардинии (кстати, искусство керамики там возникло в эпоху владычества арабов из Магриба), из канадского Монреаля и даже из Японии. Строительство было закончено, как у нас говорят, «в основном». Предстояла еще отделка, в том числе облицовка некоторых частей здания мозаичным декором. Но дворец уже поражал роскошным оформлением внутреннего двора, великолепным и разнообразным украшением потолка, мраморными плитами пола. Как и все другие достижения современной алжирской архитектуры, Дворец культуры отдавал щедрую дань традициям андалусского зодчества, самим своим обликом подчеркивая преемственность поколений мастеров национальной культуры, бережно хранящих художественное наследие предков.
При осмотре дворца рядом со мной оказался Жозеф Керлан. Когда-то он служил в порту города Алжир, потом стал монахом и подобно многим католическим служителям выступил против колониальных порядков, последовав примеру местного архиепископа Дюваля, которого колониалисты прозвали «Мухаммед Дюваль» за его проалжирскую позицию. «Монсеньор Дюваль и сейчас еще занимает свой пост, — сказал Керлан, — хотя ему уже восемьдесят один год». Керлан в годы революции занимался тем, что прятал от французской полиции подпольщиков ФИО и компартии Алжира. Поэтому он знал почти всех вождей революции, а также таких ее героев, как всемирно известный журналист-коммунист Анри Аллег, вместе с которым впоследствии оказался в одной камере.
Керлан рассказывал о своих встречах с творцами революции (его доклад на коллоквиуме был посвящен Баджи Мухтару, партизанскому вожаку на северо-востоке страны, погибшему в первых революционных боях через три месяца после их начала). От этого глубоко верующего человека с печальным взглядом и тихим голосом, много претерпевшего, исходила спокойная уверенность в том, что справедливость в конце концов восторжествует, если постоянно и ежечасно творить добро и заботиться о людях. Конечно, нрав был в свое время министр труда и социального обеспечения Алжира Мухаммед-Саид Мазузи, взявший Керлана к себе на работу, хотя аббат и сохранил французское гражданство. Мазузи, сам 17 лет просидевший во французской тюрьме, прекрасно знал, чем может быть полезен Алжиру такой человек, как Керлан, христианин, много добра сделавший алжирским патриотам, исповедующим ислам.
Мне мало что удалось повидать в Алжире в 1984 г., поскольку мы ни разу не выехали тогда за пределы столицы и вообще редко оказывались вне отеля «Эль-Джазанр». Однако познакомиться с интересными людьми и узнать много нового о жизни Алжира удалось вполне. Этим и примечательны для меня воспоминания о ноябре 1984 г. в Алжире.
По алжирскому телевидению каждый вечер тогда демонстрировался французский многосерийный документальный фильм о первой мировой войне, 70-летие с момента начала которой отмечалось в 1984 г. Меня поразило обилие в нем материалов о русской армии, русском правительстве и вообще о России 1914–1917 гг. Не все эти кадры можно было тогда увидеть в наших документальных фильмах. И думалось, что Алжир, небольшая по нашим масштабам страна далеко не всеобщей грамотности, с прочными традициями религиозности, национализма и патриархальной клановости сельских общин, очень выигрывает от интенсивности своих международных экономических, политических и культурных связей, от обилия поступающей из-за рубежа информации. Этому способствуют и открытая продажа французских и прочих зарубежных газет, и прямые телепередачи из Франции, Испании, Италии, и специальные программы для телевидения и радио Алжира, составленные во Франции, США, ФРГ, и разнообразная деятельность культурных центров этих стран.
Практически любой неграмотный алжирец (в городе обычно все же знающий или по крайней мере понимающий французский язык) может узнать по радио последние новости из всех концов мира (а интерес к политике у алжирцев велик еще со времен революции), увидеть по телевидению (если не у себя дома, то в любой кофейне или лавке) корриду в Испании, футбольный матч в Италии, демонстрацию во Франции, какое-либо пышное празднество в Швейцарии или ФРГ. Таким же путем он знакомится с пьесами Мольера или Ануйя в исполнении лучших французских актеров, с итальянской оперой и испанской эстрадой. Об организации производства в ФРГ и самоуправлении в Югославии, о последних экономических и технологических достижениях Западной Европы и США алжирцы знают не только по газетам и журналам, радио- и телепередачам. В стране постоянно находятся миссии, делегации, отдельные менеджеры, предприниматели, ученые, знакомящие алжирцев с жизнью и достижениями своих стран, а также помогающие их освоить через покупку лицензий, внедрение технических новинок, практику работы смешанных предприятии. Во многом это облегчается более чем 80-летней традицией проживания в Европе (особенно во Франции, Бельгии, Швейцарии, а теперь еще и в ФРГ, Нидерландах, Испании, Италии) алжирских иммигрантов, приезжающих на работу, студентов, стажеров. Они являются главными поставщиками информации об окружающем Алжир мире.
Кстати, и советский культурный центр, успешно работающий в Алжире с 1964 года, много делает для ознакомления простых алжирцев с жизнью народов СССР, организуя лекции, дискуссии с советскими учеными и деятелями культуры, просмотры кинофильмов, выставки, концерты, памятные вечера, встречи по профессиям и интересам с приезжающими в страну советскими людьми. Но, конечно, многое мешает тому, чтобы объем информации об СССР хотя бы приблизился в Алжире к тому уровню, которого давно достигла информированность среднего алжирца о Франции и вообще о Западной Европе. Дальность расстояний, языковой барьер; отсутствие широких контактов, недостаточность изучения Алжира у нас и почти полное отсутствие изучения СССР в Алжире — все это преодолевается с большим трудом и гораздо медленнее, чем хотелось бы. В связи с этим обе стороны нередко пользуются результатами исследований третьей, главным образом Франции (меньше — США или ФРГ). Поэтому и получается, что мы иногда подходим к Алжиру на основе стереотипов, сложившихся об алжирцах на Западе, а алжирцы к нам — также на основе концепций западных советологов. И у нас и у них это следствие не какого-либо умысла, а просто недостатка информации. Тем не менее, пока что этот недостаток (с каждым годом все более относительный, но тем не менее сохраняющийся) иногда является источником некоторых недоразумений, мешая полному взаимопониманию.
В какой-то мере я это ощутил и тогда, осенью 1984 г. Алжирцы не возражали турецкому участнику коллоквиума Эрджуменду Курану, когда он оправдывал запоздалость поддержки Турцией алжирской революции принадлежностью его страны к блоку НАТО, вступить в который ее заставила, по его словам, «советская угроза». Мне пришлось, в сущности, в одиночку с ним спорить, но соблюдая осторожность, ибо в Алжире очень силен комплекс по отношению к «сверхдержавам», помыкающим малыми странами. Поэтому пришлось не только протестовать, но также заверять собравшихся в нашем уважении к турецкому народу, кемалистской революции и особенно к Кемалю Ататюрку, при котором отношения СССР с Турцией были отличными. Все, в том числе Куран, остались довольны.
Алжирцы с интересом слушали мои ответы на вопросы англичанина Алистэра Хорна (автора самой объемистой, но и самой спорной англоязычной монографии «Дикая война за мир; Алжир, 1954–1962 гг.») и уже упоминавшейся Анни Рей-Гольдцигер. «Не потому ли запоздала советская помощь Алжиру, — спрашивали они, — что французские коммунисты хотели сначала совершить пролетарскую революцию во Франции?» Расчет был очень верен: националисты в Алжире давно упрекали алжирских коммунистов в ориентации прежде всего на пролетарскую революцию во Франции. Я ответил, что не уполномочен отвечать за политику ФКП и что помощь СССР Алжиру поступала вовремя. Прогрессивный алжирский историк Талеб Бендиаб потом сказал мне: «Алистэр Хорн не пользуется здесь никаким авторитетом. Его уже как-то высылали за клеветнические высказывания. Да и весь Алжир возмущен его оскорбительной по тону перепиской с нашим известным историком Мустафой Лашрафом, который оспаривал выпады Хорна против алжирцев».
Но так в Алжире думают далеко не все. Самый старший, пожалуй, из алжирских историков Махфуд Каддаш, выходец из бедной семьи алжиро-турецкого происхождения, в юности — бунтарь, потом — участник движения за мир, близкий к коммунистам, ныне стоит на правоконсервативных позициях. И дело не в том, что он защитил диссертацию в Тулузе под руководством Ксавье Яконо, когда-то работавшего в Алжире французского профессора крайне правой ориентации, а в его постоянно выражаемом неприятии всего, что исходит от левых кругов и марксистов. Хотя, вполне возможно, за прошедшие годы Каддаш мог измениться. К тому же он наиболее значительный и серьезный, по весьма авторитетному мнению Шарля-Робера Ажерона, из работающих в Алжире историков. На коллоквиуме Каддаш не выступал, появился в самый последний день и скромно просидел все заседание где-то в углу, даже не подав голоса. Объясняется это, как мне сказали, тем, что Каддаш так и не стал «своим» ни для левых, ни для правых.
На коллоквиуме выступали, как уже отмечалось, не только исследователи, но и непосредственные участники революции. Самым видным из них был Ахмед Махсас, один из лидеров патриотического подполья 1947–1950 гг., узник французской тюрьмы в 1950–1952 гг., после бегства из заключения — политэмигрант в Каире и организатор вооруженной борьбы внутри страны, с 1954 года — член «внешней делегации» ФНО, с 1956-го г. — член Национального совета алжирской революции, после обретения независимости — министр сельского хозяйства и аграрной реформы, после 1965 года — член Революционного совета, затем — вновь политэмигрант. Он был свидетелем подготовки и начала революции, знал всех ее погибших или эмигрировавших лидеров. На него смотрели с почтением, как на выходца из «тех пламенных лет». И он смотрел вокруг себя с чувством спокойного превосходства и, как мне показалось, с грустью. Мыслями он, очевидно, был там, в давно отгремевшей и уже невозвратимой эпохе, когда у него были власть, положение и престиж.
Выступали на заседаниях и другие ветераны революции, в частности руководители подполья ФНО, находившиеся во Франции, Кадер Калаш и Мухаммед Фарес. С первым из них я потом долго беседовал. «Жизнь подпольщика полна опасности, — рассказывал Калаш. — Все время надо было прятаться. Из-за этого я и женился лишь в сорок лет и у меня всего одна дочь, что, как известно, для алжирцев не типично. После революции я очень увлекся спортом, особенно воздушным. Мечтаю создать здесь аэроклуб. Я встречался с космонавтами, приезжавшими в Алжир из СССР, в том числе с Терешковой. А вообще-то в СССР я бывал много раз; впервые — в 1956 году, проездом в Монголию и Китай через Омск и Иркутск. Я очень люблю СССР».
Я рад был встретиться в дни работы коллоквиума с Андре Мандузом, человеком удивительной судьбы. Один из видных деятелей Комитета сторонников мира 40—50-х гг., близкий к АКП и редактировавший совместно с Каддашем (тогда еще бунтарем!) оппозиционные издания, он был выслан из страны, не раз арестован, но продолжал помогать алжирцам, трижды издал в 1961–1962 гг. интереснейшую для своего времени книгу «Алжирская революция в текстах». Она была несколько раз конфискована полицией во Франции, но получила высокую оценку и у алжирцев и у французов. После обретения страной независимости Мандуз вернулся из Франции в Алжир и стал ректором Алжирского университета. Именно в этом качестве я его и встречал впервые в 1963 г. Наладив работу, он уступил место ректора алжирцу, но сам еще некоторое время оставался профессором университета.
«Свидетель, участник, историк; совпадают или противоречат друг другу эти три роли при подходе к алжирской революции» — так назвал Мандуз свой доклад. Он доказывал и на заседаниях, и в кулуарах в частных беседах, что, хотя перечисленные им роли часто (и напрасно) считаются несовместимыми, на самом деле они вполне дополняют друг друга. «Здесь у нас получился подлинный интернационал, — сказал он мне. — Может быть, в результате возникнет и дух интернационализма?» На мой вопрос, какой интернационализм он имеет в виду, Мандуз ответил шуткой: «Конечно, интеллектуальный, а не пролетарский». Позднее я прочитал в одном из его интервью, что коллоквиум «продемонстрировал желание Алжира, далекого от культа «блестящей изоляции» и сосредоточенности на самом себе, осмыслить свое геополитическое положение».
Мандуз искренне радовался и своему пребыванию в Алжире, с которым так много было у него связано, и тому, что Алжир многого достиг за годы независимости и проявил «зрелость нации, которая, освободившись от колониализма политически и экономически, сверх того — деколонизовалась в культурном и идеологическом отношении».
Разумеется, коллоквиум был для алжирцев не только научным, но и политическим форумом. Созвав ученых из 17 стран, они укрепили многие давние и наладили новые связи. Организация самой встречи и планирование подобных же в будущем свидетельствовали и о возросшей зрелости исторической науки в Алжире, и о стремлении ее представителей более громко заявить о себе миру. Вместе с тем это был повод вспомнить и о давних традициях культурных связей. Когда представительница Испании Кармен Карригес сказала об общности культурных традиций испанцев и алжирцев («У нас с вами общее наследие. У нас с вами наше общее богатство — Гранада»), это вызвало одобрение всего зала. А преподавательница Алжирского университета Аниса Баркат, сидевшая рядом со мной, сказала мне потом, что она родом из Тлемсена, ее предки — андалусцы и в их семье до сих пор хранятся ключи от дома в Кордове.
Я не случайно заканчиваю этим разговором алжирскую часть книги. Слова Карригес и Баркат напомнили еще раз, что Алжир — это еще и часть Магриба и, шире, арабо-исламского мира, блестящая цивилизация которого существует уже более тысячи лет. Ее влияние, значительное в Азии и Африке, заметно также и в Европе, даже (через испанцев и португальцев) в Америке. Наследие этой цивилизации, значение которой выходит далеко за пределы Магриба, вместе с тем одна из основ его единства. Но об этом — в следующих главах.
Глава 2
МАРОККАНСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Рабатские встречи
В декабре 1986 года я оказался в Марокко по приглашению университета имени Мухаммеда V в Рабате. Весной того года исполнилось 30 лет независимости страны и 25 лет царствования короля Хасана II. В связи с этими датами столичный университет с помощью западногерманского фонда Конрада Аденауэра организовал целую серию научных форумов с участием помимо марокканских ученых представителей Испании, Португалии, СССР, США, Франции и ФРГ. Первый из них именовался коллоквиумом «30-лет университетских исследований Марокко».
Встреча с Рабатом — это всегда праздник. Но не шумный и яркий, а, наоборот, спокойный и скромный. Здесь тихо, неброско, гармонично. Даже традиционная для арабского мира белизна домов не ослепляет так, как в столицах Алжира и Туниса.
Французские географы называют Рабат «гнездом» и «узловым пунктом» страны, отмечая вместе с тем его «умудренность», «умеренность», «терпимость». В архитектуре, одежде, обычаях, поведении жителей здесь нет ни свойственного Фесу сверхконсерватизма, ни присущего Касабланке ультрамодерна. Рабат, как говорят марокканцы, все принимает и ничто не отвергает. В нем удачно сочетаются прошлое и настоящее королевства.
Недалеко от высокой коричневато-оранжевой стены Алауитов (ныне правящей династии, начавшей укреплять город в XVIII в.) туристам показывают развалины древнеримской колонии Салы, которая была когда-то самым западным портом Мавретании Тингитанской — одной из трех африканских провинций Рима. Археологи нашли здесь следы еще более раннего финикийского поселения. Всего обнаружено более 300 захоронений финикийцев и римлян. Над развалинами римских укреплений, термов и арок династией Меринидов в XIII–XIV вв. выстроена массивная крепость с мечетью Абу аль-Хасана, самого могучего из Меринидов. Его называют «черным султаном» (его мать была эфиопка). Но в народе так же называют другого султана — Мулая Якуба, давно ставшего легендарным персонажем фольклора, повелителем духов и покровителем продавцов воды. Именно поэтому у руин крепости всегда суетятся представители этой типично марокканской профессии, которых издали можно узнать по характерному звону кружек, колокольчиков на экзотическом одеянии багрового цвета и бубенчиков на широкополой соломенной шляпе. Обычно они рассказывают посетителям про Мулая Якуба, а также про могилу Даллы Шеллы, дочери Абу аль-Хасана, чьим именем теперь и названа крепость. На самом же деле это могила матери Даллы Шеллы, которая, по слухам, была христианкой, позднее принявшей ислам.
Не только крепость напоминает о славном прошлом Рабата. В XII в. халиф Абд аль-Мумин из династии Альмохадов заложил в Рабате касбу. Заселенная вскоре андалусскими эмигрантами из городка Орначо («орначерос»), цитадель стала оплотом антисултанских выступлений. Чтобы пресечь это, султаны расселили здесь нанятое ими на военную службу племя удайя, в связи с чем цитадель и стала называться «касба удайя». Расположенная в самом высоком месте Рабата, она и сейчас грозно нависает над ним своими мощными стенами и башнями. Но и от прежних хозяев тут осталось кое-что: чудесный андалусский сад с фонтаном, обилие цветов, мавританское кафе с великолепным видом на океан, на устье реки Бу-Регрег и город Сале на другом ее берегу. Об андалусских эмигрантах, почти поголовно ставших корсарами с целью отомстить испанцам, напоминает и возвышающаяся над касбой Пиратская башня.
Можно много рассказывать о старинных памятниках Рабата — о 44-метровой башне Хасана, являющейся эмблемой города, о филигранно выполненном в андалусском стиле мавзолее Мухаммеда V (отца ныне царствующего короля), о выстроенных в разное время и оставшихся от былых крепостей мощных стенах Альмохадов и Андалусцев, о традиционном шелковом рынке «кисарийя» на улице Консулов в медине (старинной части) Рабата. Но рассказ о городе останется неполным, если не сказать о современном Рабате. Это, как кажется на первый взгляд, город контор, бюро, банков, магазинов, отелей, привлекающих внимание вывесками, рекламами, эмблемами, наконец, названиями («Шелла», «Удайя», «Башня Хасана», «Шехерезада»). Но, вглядевшись внимательнее, видишь, что всего этого не так уж много. Вся эта роскошь сосредоточена вокруг центрального проспекта Мухаммеда V. Основная часть марокканской столицы — не бросающиеся в глаза жилые постройки, далеко не всегда привлекающие взор даже в новых кварталах — Океан (на побережье), Агдал (букв, «сады» — самый зеленый район столицы) и Суиси.
Здания преобладают невысокие, в 3–4 этажа. Очевидно, подданные не хотели, чтобы их жилища возвышались над королевским дворцом — золотящимся на солнце оранжевым зданием в два этажа, крытым темно-зеленой черепицей и снабженным различными башенками и пристройками. Дворец выстроен в 1912 г. Поэтому все современные здания, возводившиеся позднее в столице, как бы невольно старались «не заноситься» перед официальным местопребыванием монарха.
Огромная площадь отделяет дворец от возведенной за полтора столетия до него мечети Ахль-Фас (букв, «люди из Феса», о которых речь пойдет далее). Площадь называется Мешвар, то есть «место совета». Когда-то здесь собирались феодалы и шейхи племен, формально избиравшие (на деле лишь утверждавшие) султана страны. От площади получила свое название и королевская резиденция, включающая дворцовый комплекс — пристройки, мечети, здание министерства обороны, помещения для охраняющих дворец чернокожих гвардейцев. Она окружена высокими старинными стенами. Лишь по большим праздникам Мешвар заполняется народом, пришедшим посмотреть на выезд монарха из дворца в мечеть Ахль-Фас для участия в торжественных церемониях и официальных молитвах. Практически если король в Рабате (а у него есть еще несколько резиденций в «имперских городах» — Фесе, Мекнесе, Марракеше и летняя резиденция в Ифране), то он посещает мечеть каждую пятницу.
А теперь, когда читатель как бы познакомился с Рабатом, пора начинать рассказ о том, что же я там видел и слышал во время последней поездки.
Декабрьский Рабат 1986 г. встретил ярким солнцем (в тени было 18 градусов тепла), обычным для него отсутствием столичной суеты и редким обилием западногерманских туристов. Худой марокканец, в длинной, до пят, серой джеллябе у дверей отеля несколько дней подряд утром встречал их перед посадкой в автобус словами «гутен морген» и предлагал бусы местного изготовления. «Русский?» — недоверчиво переспросил он меня и, не поверив, стал задавать вопросы на английском, французском и испанском. Наконец, попросил сказать что-нибудь по-русски и больше с бусами ко мне не подходил.
Отель «Шелла» расположен на улице Ифни, выходящей на один из центральных проспектов столицы, названный в честь Мулая Хасана, султана прошлого века, предка ныне царствующего короля, носящего то же имя. Входить в отель, как и выходить из него, можно в любое время суток. В меню ресторана, как и везде в Магрибе, поражало нас, приехавших из довольно холодной в том году московской зимы, обилие свежих овощей всех сортов, перца, рыбы и маслин, которые Марокко экспортирует с давних времен. Здесь все время рекомендовали пить минеральную воду «Ульмлес» из источника Лалла Хайя (примерно так же, как в Алжире рекомендуют воду «Музайя» пли «Сайда»).
Рабатская публика показалась мне, по сравнению с 1982 г., не только более многочисленной, но и лучше одетой, особенно молодежь, преобладавшая на улицах (как и вообще в населении страны). Больше стало женщин, одетых по-европейски, особенно девушек: в брючных костюмах, блузках — серых, коричневых, бежевых и прочих осенних, мрачноватых тонов, а также — в кожаных куртках. Все это нередко удачно сочеталось с блеском золотых и серебряных колец, браслетов, сережек, каких-то диковинных гребней и заколок.
Участники коллоквиума собирались в главном (из трех, не считая отдельных учреждений и институтов) корпусе университета, в самом центре города, вблизи королевской резиденции Мешвар и массивной башни средневековых ворот Баб ар-Руах. Здесь же рядом — министерство народного образования. Аудитории факультета литературы и гуманитарных наук — сравнительно небольшие, человек на 40 — обычно были переполнены. В перерывах между заседаниями можно было ознакомиться с выставкой последних публикаций марокканских ученых о своей стране и вообще об Арабском Западе, то есть Магрибе и арабо-мусульманской Андалусии VIII–XV вв. Преобладали неплохо изданные (нам бы поучиться!) диссертации по истории, филологии, экономгеографии и прочим гуманитарным наукам, в том числе защищенные марокканцами в США, Испании, Англии. Тут же были переводы на арабский язык работ марокканских авторов, печатавшихся за рубежом на различных европейских языках.
От выставки книг складывалось впечатление, что марокканцев в равной мере интересуют колониальная политика французского «проконсула» маршала Лиотэ и творчество Габриэля Гарсиа Маркеса, генеалогическая литература XV–XIX вв. и лирика Виктора Гюго, религиозные сюжеты и социологические опросы. Некоторые труды отдавали лишь традиционной для арабских историков тематике: риторике и авторитету богословов. Среди них были и диссертации, защищенные во Франции, например работа Ахада Себти «Городская аристократия, власть и ученое слово в доколониальном Марокко».
Разумеется, невозможно перечислить все зачитанные на коллоквиуме доклады, тем более что далеко не все они были равноценны. Остановлюсь лишь на некоторых из них. К тому же обсуждение докладов иногда было не менее интересно, чем выступления самих докладчиков, так как присутствовавшие могли задавать им вопросы, оспаривать их выводы, выступать со своими замечаниями. Всего в работе коллоквиума приняло участие свыше 60 человек, в том числе 12 зарубежных ученых. Вместе с тем помимо официальных докладчиков на заседании каждой секции присутствовало обычно не менее 20–40 преподавателей, аспирантов и студентов Рабатского университета. Некоторые из них принимали участие в обсуждении докладов. Как выяснилось несколько позже, среди присутствовавших были также профессора университетов Касабланки, Агадира и Кенитры. Был и представитель культурного центра Испании в Тетуане.
Больше всего иностранных гостей (трое из девяти) оказалось среди лингвистов: Мартин Форштнер из Института арабского языка и культуры при университете Майнца (ФРГ), Иоахим Пляйнес из университетов Вупперталя (ФРГ), Лионель Галан из Практической школы высших исследований (Франция). Галан сожалел, что исследователи берберских языков и литературы за последние 30 лет (французы, другие европейцы, американцы и марокканцы) отходят от бербероведения. Зато Пляйнес сообщил, что в ФРГ готовятся к печати три фундаментальные работы, посвященные исследованию арабского языка в Марокко (речь идет, судя по всему, о разговорном языке, рождающемся буквально на наших глазах из смеси диалектов и литературного языка), грамматике берберского диалекта Высокого Атласа и «анализу социолингвистического профиля Марокко». Я посочувствовал французам: и здесь западные немцы их обошли!
Интересны были доклады об итогах и перспективах подготовки кадров географов в Марокко, об отношениях между человеком и окружающей средой, об отходе марокканских географов от подражания западным исследователям, прежде всего французским, что выражается, по словам профессора Лахсана Джаннана, в «углубленном изучении марокканского пространства в рамках магрибинской школы, направляющей географические исследования в соответствии с национальными целями». Генеральный секретарь Ассоциации марокканских географов Абд аль-Латиф Фадлуллах сделал обзор публикаций журнала «География Марокко» — «основной трибуны марокканских географов и единственного такого рода журнала в стране». Остальные докладчики максимально старались увязать свои темы с практикой, в том числе с государственными планами развития хозяйства ряда областей и районов. Жерар Фэй (из Национального института планирования и урбанизации в Рабате) ввел понятие «социогеографии» и связал материал исследований центральных районов Среднего и Высокого Атласа с планированием местными общинами «мероприятий по их развитию». Исследователь из Агадира Слиман Азики подвел итоги четверти века изучения отношений «город — деревня» в Марокко, причем особо остановился на, по его мнению, «практически не изученном иностранными географами» вопросе городского землевладения. Жан-Франсуа Труэн из университета Тура (Франция) остановился на десятилетних исследованиях по демографии, урбанизации и экономике Марокко в университетах Тура и Пуатье, где к тому времени уже были защищены по этой тематике 27 докторских диссертаций и подготовлены еще 68, преимущественно стажерами-марокканцами. Это лишний раз подчеркивало уже известный факт, что процессы урбанизации арабского мира в преобладающей степени изучаются во Франции на примере Марокко, что лишь подтвердило выводы коллоквиума, имевшего место ранее в Лионе в 1982 г.
Наиболее «марокканской» по своему составу оказалась секция социологии, где из 12 докладчиков был лишь один иностранец — Уильям Зартман из США. В ряде докладов подчеркивалось, что американские специалисты, работающие в Марокко, получают очень большие стипендии за счет правительства США, отдельных министерств и университетов. По мнению Мухаммеда Гессуса (университет Рабата), лучшие диссертации по социологии и политологии защищались теми марокканцами, которые не просто обладали хорошей подготовкой (полученной нередко за рубежом), но и работали совместно с иностранными экспертами в смешанных компаниях или международных организациях.
Особо стоит сказать о внимании марокканцев к англо-американской «антропологии», под которой здесь понимают довольно широкий комплекс дисциплин, включая не столько антропологию как таковую, сколько этнографию, социологию семьи, личности и культуры. Профессор Буасла ат-Тибари из Рабата специально назвал свой доклад «Актуальные тенденции англосаксонской антропологии: пример Марокко». Разбирая англоязычную «социально-антропологическую» литературу, посвященную Марокко и вышедшую в США, Англии, Канаде, он определил наличие в ней разных направлений, прежде всего констатирующих пестроту марокканского общества, быстроту социально-экономических изменений в нем, развития его культуры от «традиции» к «современности». Направление «политической экономии» в США, по мнению ат-Тибари, «еще только формируется». В целом он считал, что, несмотря на «некоторые недостатки анализа», следует признать «научную состоятельность» англосаксонских исследований.
Однако не все марокканцы разделяют подобное мнение. Это выяснилось на последнем заседании секции, где с докладом «Замечания о политических исследованиях Марокко в США» выступил Уильям Зартман. Видный американский магрибист, профессор университета Джона Хопкинса в Вашингтоне, бывший президент Ассоциации ближневосточных исследований США, а ныне директор специальной Программы африканских исследований, он заехал в Марокко по пути, направляясь в Алжир и Тунис, но за два дня успел выступить и с лекцией в университете, и с докладом на коллоквиуме. На его докладе присутствовало около 100 человек. Зартман признал, что с 1970 г. в США нет значительных работ о Марокко. Исключением явились, по его мнению, лишь опубликованная американцами работа Мишеля Сулеймана о студентах Марокко, а также репортаж Э. Теслера о марокканской элите. Однако он сообщил, что американские социологи «много и непрерывно ездят по Африке» и предполагают издать коллективный труд «Экономическое и социальное положение Марокко» одновременно на английском, арабском и французском языках.
По докладу Зартмана (как и по сделанному вслед за ним докладу рабатского профессора Абдаллаха Саафа; критиковавшего американских и французских авторов за устарелость оценок, за невнимание к социальным механизмам политического развития Марокко, а также за «противопоставление национального движения королевскому двору» и замену серьезного анализа «кучей имен» и «раздуванием значения отдельных личностей»), разгорелась дискуссия. «По моему мнению, — сказал студент третьего цикла обучения (то есть аспирант) Абд аль-Азиз Удди, — господин Зартман умолчал о заинтересованности американского империализма в изучении Марокко, что и объясняет финансирование американских исследований многочисленными фондами, преследующими отнюдь не филантропические цели. То же самое относится и к изучению других стран Магриба, и не только американцами, но и французами. Все вы представляете Марокко как демократическую и либеральную страну. Но мы-то знаем, что социальные исследования у нас монополизированы государством. Любое из них может запретить министр внутренних дел».
Это смелое выступление, как мне сказали, вовсе не было чем-то исключительным в Марокко, особенно с конца 70-х годов, когда в стране начал набирать темпы официально провозглашенный королем «демократический процесс». Было интересно наблюдать, как горячо выступал высокий, худой, черноусый Удди («человек крайне левых убеждений, сидел в тюрьме», — шепнул мне сидевший рядом студент-марокканец), сверкавший стеклами очков на коренастого седоватого Зартмана, внешне сохранявшего полную невозмутимость. Но это было обманчивое впечатление. Когда началась дискуссия, американец преобразился: невысокий, курносый, с упрямо наклоненной головой и немигающим стальным взглядом, он напоминал бывшего госсекретаря США Александра Хейга, безапелляционно генеральские выступления которого неоднократно показывались по нашему телевидению в начале 80-х годов (я в этой связи вспомнил, что и Зартман семь лет прослужил в Марокко офицером морской разведки США, как это указано на обложке одной из его книг).
Выступление Удди было встречено аплодисментами присутствовавшей на заседании студенческой молодежи. Однако координатор (руководитель) секции М. Гессус призвал «не превращать академическое заседание в политическое собрание и решать научные вопросы спокойно, логично и обоснованно». Признав далее, что действительно были случаи запрета социологических исследований в Рабате и Касабланке и даже «ежедневные недоразумения с полицией и аресты студентов», он тем не менее утверждал: «Если, действуя в рамках закона, заранее удается добиться разрешения на исследование, то все проходит нормально и без каких-либо конфликтов». Указав на многочисленность задач социологии Марокко (изучение административных и социальных структур, племен, взаимоотношений города и деревни, психологии различных классов, социальных групп и категорий), Гессус подчеркнул «полезность прагматического аспекта англосаксонских исследований», который побуждает марокканских историков, экономистов, социологов и психологов к решению задач, нужных стране. Гессусу возражали другие участники дискуссии (в частности, аль-Вакыди), указывавшие на «идеологические аспекты иностранных исследований». Профессор Абд аль-Али Думу из Касабланки даже обратил внимание на «рост интереса англосаксонских авторов к Марокко, что видно хотя бы по участившимся за последние годы публикациям». Абдаллах Сааф, подчеркивая необходимость сравнительного анализа марокканской монархии и ее институтов с «феодальной бюрократией» и монархиями Европы и Китая в XVII–XVIII вв., признал, что и в Рабате и в Касабланке были случаи запрещения публикаций и даже защиты ряда диссертаций по политологии, ибо «политикой трудно заниматься в научном плане». А профессор факультета права Мухаммед Дахан обратил внимание аудитории на то, что «иностранные социальные исследования, особенно американские, иногда направлены на дестабилизацию политического режима в Марокко и утверждение определенных групп». Франсуаза Бушанин (из Института урбанизации Рабата) указала на сомнительность данных, приводимых иностранными социологами, ввиду недостоверности методологии опросов и выборочного анкетирования «человека с улицы», которого можно настроить как угодно самим характером задаваемого вопроса.
Отвечая своим оппонентам, Зартман особенно обрушился на Удди, обвинив его в «невежестве», желании «запретить иностранным ученым изучать Марокко» и в «незнании американского общества». Он сказал: «Печально, что вашему выступлению аплодировали, исходя из мифа о якобы наличии «таинственной руки» из-за рубежа и «дьявольских секретов» американской науки. У нас могут быть ошибки и недостатки, главным образом из-за неполной информации, номы работаем индивидуально, имеем собственное мнение, свободно обсуждаем все вопросы, мыслим критически, отвергая любой догматизм. А вы хотите исключить всякую критику. Но наука должна расширять политические горизонты».
Вместе с тем Зартман возражал и Дахану, сказав, что «если режим может быть свергнут из-за публикации какого-то исследования, значит, он заведомо слаб». Спорил он и с Саафом, утверждавшим, что у национально-освободительного движения и марокканской монархии не было противоречий. Призывая «работать честно, все подвергая сомнению», он сообщил, что в США с его помощью готовятся к публикации около 20 политологических диссертаций о Марокко, а также несколько статей, «написанных в критическом духе, в том числе американцами левых убеждений».
Спор его с Удди продолжался и после окончания заседания. Но если марокканец при этом что-то доказывал, то американец главным образом отделывался насмешливыми репликами и ироническими улыбками. Для Зартмана явилось неожиданностью как присутствие представителя СССР на коллоквиуме, так и мое желание с ним познакомиться. Во всяком случае, визитную карточку он давал (в обмен на мою) с явной неохотой. Как оказалось, он понятия не имел о том, кто в СССР занимается изучением стран Магриба и какие у нас вышли работы на эту тему. Он не знал даже, что у нас его труды рецензировались и изучались. Из всех востоковедов и африканистов СССР он помнил лишь директора Института Африки АП СССР и его заместителя, которых незадолго до этого встречал в США. Мне показалось, что и о наличии в нашей стране Института востоковедения он услышал впервые. Вместе с тем Зартман сообщил, что собирался приехать в СССР, но «так и не получил обещанного приглашения от африканской секции Академии наук СССР».
Самой многочисленной по составу участников была секция истории; в ней выделялся доклад, сделанный Мухаммедом аль-Мансуром, который считает, что с 1956 года до середины 70-х годов марокканская историография во многом следовала за «колониальной историографией» и только за последнее десятилетие перешла «к изучению истории Марокко изнутри, сосредоточиваясь на ее социальных аспектах». Мухаммед Меззин (из Феса) проанализировал послания факихов (мусульманских законоведов) за 1956–1986 гг. как источники не только по истории общественной мысли, но и по экономической и социальной истории. Это, кстати, был не единственный пример внимания к религиозной тематике.
Несколько неожиданной оказалась тема доклада координатора секции Мухаммеда Кенбиба (из университета Рабата): «Исследования иудео-мусульманских отношений в Марокко». В основном Кенбиб сделал широкий обзор работ западных этнографов, социологов и антропологов, в меньшей мере историков, среди которых он особенно критиковал «активистов сионизма первого часа» и современных израильских авторов, писавших о якобы «окончательном решении» еврейского вопроса в Марокко в XII–XIII вв. при династии Альмохадов. В своем же докладе Кенбиб утверждал, что на самом деле положение еврейской общины в Марокко и в средние века, и в новейшее время было намного лучше, чем в других странах Средиземноморья, ибо местные власти всегда были особенно терпимы к иудейской религии и всегда понимали «необходимость налаживания межобщинных иудео-мусульманских отношений».
Как говорили сами марокканцы, тема доклада Кенбиба была тогда в Марокко особенно актуальна ввиду состоявшихся в том же году переговоров короля Хасана II с премьер-министром Израиля Шимоном Пересом, неофициально встретившимся с монархом в его резиденции в Ифране. Сам факт встречи, закончившейся в общем-то неудачно, вызвал протесты в самых разных арабских странах (ни один представитель которых на коллоквиум не приехал), а также среди исламо-экстремистов и арабских националистов в самом Марокко. Однако правительство Марокко в ответ как бы дало понять, что считает свои действия правильными и, более того, стало демонстрировать особое внимание к евреям Марокко. Стоит напомнить, что и ранее в Марокко евреи пользовались гораздо более либеральным, чем в других арабских странах, режимом, вполне официально могли заниматься политической и экономической деятельностью, быть избранными в муниципалитеты, в руководство политических партий, быть преподавателями университетов и т. п.
Обо всем этом я узнал позже. А тогда, во время доклада Кенбиба, я отметил про себя, что, пожалуй, ни в какой другой арабской стране выступление на такую тему было невозможно.
Доклад профессора Рабатского университета Жермена Аяша[3] «Новое направление исторических исследований в Марокко», доказывавший необходимость совмещения современной национальной историографией лучших сторон традиционной и зарубежной историографий, вызвал самый большой приток слушателей: сравнительно небольшую аудиторию заполнило более 100 человек. Но и споров доклад вызвал больше всего. Оппоненты Аяша считали, что не следует переоценивать влияния западных держав на историческое развитие Марокко, а необходимо больше внимания уделять «внутренним факторам и исламу». Аяш отвечал, что от них, конечно, многое зависит, но что западные державы «всегда выступали против самобытности Магриба и против ислама», поэтому история Марокко во многом слагалась в борьбе с ними.
Интересен был доклад профессора университета Лион-2 Даниэля Ривэ (Франция) о вывезенных во Францию колониальных архивах и изучении истории французского протектората в Марокко. Особое внимание он уделил личности французского генерального резидента в Марокко в 1912–1925 гг., маршала Юбера Лиотэ, который, по мнению Ривэ, «экспериментируя, создал в лице режима протектората прототип полицейско-бюрократического государства, в будущем появившегося и в Европе». Много фактов Ривэ взял из частных архивов и семейной переписки Лиотэ.
Хорошо был встречен доклад «Советские историки и социологи о Марокко». Марокканцы были очень удивлены, узнав, что у нас их страной занимались еще в прошлом веке, что советских исследователей Марокко насчитывается около 50 человек, что известный военный и политический деятель Советского государства Михаил Фрунзе опубликовал уже в 1925 г. книгу о Марокко. Удивление марокканцев (а это почти все были профессиональные ученые, преподаватели, аспиранты, студенты), да и зарубежных гостей, в общем-то понятно: долгое время у нашей научной общественности не было или почти не было контактов с марокканскими коллегами, а когда такие контакты наконец появились, то мы их поддерживали преимущественно с учеными-марксистами пли близкими к ним. Например, Аяш приезжал в СССР дважды или трижды. Поэтому для пего все сказанное в докладе не было новостью. Но для остальных… Ведь в библиотеке Рабатского университета не было даже изданной в СССР на арабском языке «Новейшей истории арабских стран». Интересно, куда был направлен тираж этой книги, в которой есть раздел и о Марокко?
При обсуждении доклада все выступавшие (А. Себти, А. Д. Фаринья, Ж. Аяш и еще двое присутствовавших, по-моему, из числа молодых аспирантов) его одобрили, а в перерыве подходили ко мне и спрашивали, где можно достать библиографию упомянутых в докладе советских работ, переведены ли они на арабский или французский языки и как можно с ними ознакомиться. Но что я мог ответить? Мы, конечно, во многом проигрываем из-за недоступности марокканцам наших работ на русском языке. В лучшем случае их читают единицы. А все, что издается по-французски или даже по-английски, легко доходит до. заинтересованного читателя в Марокко.
Но этот читатель к нам и нашей культуре (тем более к нашим публикациям по Марокко) проявляет очень большой интерес, причем не только в столице. В дни работы коллоквиума я встретил в советском культурном центре Мухаммеда Уадрхири, председателя ассоциации «Культурное возрождение» в городе Мекнесе. Меня познакомили с ним работавшие тогда в центре Петр Михайлович Пак и Николай Николаевич Дьяков, историки и арабисты по образованию, прилагавшие огромные усилия, дабы максимально информировать марокканцев о жизни в СССР и наладить контакты между марокканской интеллигенцией и советскими востоковедами, приезжавшими в Марокко. Уадрхирц, добродушный человек почти русского вида (так, кстати, нередко выглядят берберы Северного Марокко), сказал: «Мы, марокканцы, по-дружески, с открытой душой относимся к советским людям. Мекнес всегда рад вас встретить. Вы найдете у нас самый радушный прием». Это были не просто любезные фразы. Мой собеседник, по свидетельству работников нашего культурного центра, действительно был организатором ряда мероприятий, способствовавших укреплению советско-марокканской дружбы (лекций, просмотров кинофильмов, встреч по интересам). Это было особенно важно, ибо в те самые декабрьские дни 1986 г. Мекнес стал побратимом Алма-Аты и ожидал прибытия официальной делегации из столицы Казахстана.
Чтобы читателю ясен был объем связей между нашей страной и Марокко, приведу данные, которые услышал от посла Королевства Марокко в СССР Рафика Хаддауи на марокканском вечере в московском Доме дружбы в марте 1990 г. По его словам, в СССР обучаются примерно 1200 марокканских студентов, а свыше полутора тысяч, уже завершивших образование в советских вузах, работают на родине. Около 400 марокканцев обзавелись в Советском Союзе семьями, что способствовало их еще более тесным, в том числе родственным, связям с нашей страной.
Мне лично приходилось встречать не только в столице королевства, но и в Танжере и Мекнесе марокканцев с советскими дипломами. Обычно они отлично говорят по-русски, что, в частности, облегчается периодическими поездками в СССР с целью повышения квалификации. Вообще, на мой слух, русская речь в Марокко звучит наиболее чисто во всем арабском мире.
Возвращаясь к коллоквиуму, стоит вспомнить, что многие из его участников прямо указывали, что особенно тесны у них научные связи с Францией и США, но совершенно не развиты с нами. Мухаммед Кабли, «один из ведущих марокканских медиевистов, прямо сказал: «Главная причина этого — языковой барьер, а также дальность расстояний и отсутствие традиций. Но все это надо преодолевать. Контакты надо организовывать, поддерживать, даже провоцировать» Примерно то же говорили и остальные.
О жажде более близкого ознакомления с достижениями советской науки, прежде всего арабистики и африканистики, свидетельствовал «круглый стол», организованный на факультете гуманитарных наук Рабатского университета уже после завершения коллоквиума. В нем участвовало 15 человек, в основном преподаватели университета, но также представители и других научных центров столицы Марокко. Тема «круглого стола» была та же: «Советские историки и социологи о Марокко». Но разговор вышел за рамки данной темы. Приведу наиболее характерные вопросы: «Советские исследования древнейшей истории достаточно многочисленны, но почему они не затрагивают или почти не касаются стран Магриба? Как вы изучаете историю искусств? Как организовано изучение истории арабов вообще и Магриба в частности? Как у вас теперь относятся к азиатскому способу производства? Как вы устанавливаете взаимоотношения между политической, социальной и культурной историей? Какое место в вашей науке занимает востоковедение? Как вы интерпретируете историю доколониального общества в Марокко и вообще каковы ваши подходы к тем или иным проблемам Марокко?»
Задавший последний вопрос Абд аль-Ахад Себти интересовался также методологическими подходами советских историков к анализу средневековья и вообще к периодизации истории. Жермен Аяш, более знакомый с нашими работами, спрашивал о различиях в направлении исследований Института востоковедения и Института Африки Академии наук СССР, а также какими источниками мы пользуемся при изучении новейшей истории Марокко. Бен Аббуд, ныне наиболее видный в Марокко исследователь истории арабо-мусульманской Андалусии, много работавший в Англии и Испании, задавал вопросы о сравнительном вкладе русского и западного востоковедения в изучение арабского мира, а также о возможностях серьезных занятий в СССР историей и культурой андалусских арабов. На весь этот шквал вопросов я отвечал как мог с помощью Н. Н. Дьякова, присутствовавшего на встрече и благодаря своему опыту работы в Ленинградском университете сумевшего более полно удовлетворить любопытство марокканцев, интересовавшихся организацией высшего образования в СССР, трудами наших филологов по арабской текстологии, а также по диалектам арабов Средней Азии, которыми в свое время тщательно занимался известный грузинский лингвист академик Церетели (надо помнить при этом, что между университетами Рабата и Тбилиси установлены прямые связи еще в 70-х годах).
Географы, историки, социологи
Заключительное заседание коллоквиума состоялось в актовом зале университета, носящем имя великого арабского географа аль-Идриси. Зал, по объему несколько меньший, чем Комаудитория в старом здании МГУ на Моховой, круто вздымался от сцены вверх широким амфитеатром. Производили впечатление искусная резьба на потолке мавританского стиля и огромный портрет короля Хасана II. Руководители секций зачитали принятые решения и подвели итоги работы. После этого заседание было перенесено в ресторан, где примерно два-три часа чисто восточного кейфа, заполненного неспешно-тягучими беседами под заунывные мелодии андалусского оркестра в сплошном облаке табачного дыма, предшествовали обильному угощению. Во время этой встречи, как и в перерывах между заседаниями, мне удалось познакомиться со многими марокканскими и иностранными участниками коллоквиума.
Я также побывал в Институте научных исследований при Рабатском университете, который возглавляет бывший дипломат (он был когда-то послом в Ливии) и маститый историк Абд аль-Хади Тази. Институт расположен в университетском городке Суиси-2, рядом с Высшим институтом журналистики и Национальной школой информатики, примерно в получасе езды от главного здания университета через зеленый район Агдал, по проспектам Ибн Батуты, Объединенных Наций, Франции и Ма аль-Айнайн. Здание института— двухэтажное, белое, малопримечательное — смахивало скорее на поликлинику. Но здесь работают видные ученые, известные и за пределами Марокко. В частности, на двери одного из кабинетов я увидел табличку с именем Абд аль-Кебира Хатиби, крупнейшего марокканского социолога, чьи работы часто печатаются во Франции, США и других странах. Именно его имя прежде всего назвал Абд аль-Хади Тази в начале рассказа о работе института.
Сам Тази, рыжеватый пожилой человек невысокого роста с зелеными глазами, весело поблескивавшими под крутым лбом, чем-то отдаленно напоминал тогдашнего тунисского президента Бургибу. Он много раз бывал в СССР, восхищен Москвой, высоко ценит хранилища арабских рукописей в Ленинграде и Ташкенте, воздает должное мечетям, медресе и вообще памятникам мусульманской архитектуры Самарканда и Бухары. «Нам с вами нужно установить прямые контакты, — говорит он, — вести научный обмен. Мы можем предоставить вам любые наши публикации по истории, социологии, антропологии, лингвистике. К сожалению, мы не получаем никакой информации о советских публикациях, посвященных Марокко и вообще арабским странам. Я бы очень хотел, в частности, познакомиться с последними изданными у вас каталогами арабских, персидских и тюркских рукописей, имеющихся в хранилищах СССР».
Тази рассказывал о работе Института, о его наиболее выдающихся сотрудниках, особенно о Мхаммаде Бен Аббуде, который защитил в Эдинбургском университете диссертацию. Она в 1983 г. была опубликована на арабском языке в Тетуане под названием «Политическая и социальная история Севильи в эпоху удельных княжеств». Узнав, что я интересуюсь историей арабо-мавританской Андалусии и ее связями с Магрибом, Тази сказал: «Вам надо определить, что именно вас интересует. Ведь литература по Андалусии необъятна. Бен Аббуд написал о периоде «удельных королей» XI в., я — о более позднем времени правления в Андалусии магрибинской династии Альмохадов. Некоторые авторы писали о ранних этапах прихода арабов на Иберийский полуостров, даже подробно описывали арабские племена, там расселившиеся».
Разговор, естественно, зашел о советских исследователях андалусских сюжетов; большинство из них живут в Ленинграде. Тази стал вспоминать свои впечатления от Ленинграда: «Это чудесный город. У вас прекрасная страна. Прекрасен Эрмитаж, где я нашел дары марокканских султанов русским царям. А вы знаете, что директор Эрмитажа — член нашей Королевской академии? Я очень рад, что своим скромным вкладом в изучение истории русско-марокканских связей могу помочь делу сближения наших народов».
Пока мы разговаривали, референт профессора прямо тут же, в его кабинете, сделал ксерокопии двух статей Тази о русско-марокканских отношениях. Они были опубликованы в 1967 и 1975 гг. в издаваемом его институтом журнале «Аль-Бахе аль-ильмий» («Научное исследование») и посвящены развитию официальных контактов между Россией и Марокко, начиная с переписки между султаном Сиди Мухаммедом Бен Абдаллахом и Екатериной II в 1783 г. и кончая обменом дипломатическими миссиями в 1899 г. Вручив мне оба текста вместе с каталогом всех статей журнала за 1964–1984 гг., Тази сказал: «Я считаю, что контакты между учеными разных стран особенно важны, так как они могут исправить ошибки политиков».
Я получил от пего также интересную 40-страничную брошюру «Биографии правителей Марокко, чье правление совпадало с началом каждого века хиджры». Такое внимание к мусульманскому летосчислению и соответствующему восприятию истории свидетельствует о силе традиций ислама в стране и их влиянии не только на духовный мир, но и на подход к научным исследованиям.
Мой собеседник подарил мне вдобавок рекламный проспект своего десятитомника по истории марокканской дипломатии. Это всего полтора листа плотной глянцевой бумаги, на котором великолепной игрой различных оттенков желтого, красного, синего, зеленого и черного цветов переданы рекламные изображения всех десяти томов, краткая аннотация всего сочинения на арабском, английском и французском языках, изображения печатей различных правителей Марокко, а также отрывки из их посланий английской королеве, папе римскому, президенту США и королю Франции. Уместилась здесь даже взятая из книги иллюстрация, запечатлевшая сцену приема аббасидским халифом в Багдаде в 1097 г. посольства Юсуфа ибн Ташфина, основателя династии Альмора-видов и к тому времени повелителя Магриба и Андалусии. Невольно подумалось, что всякий, взявший в руки этот прекрасный проспект, либо обязательно приобретет сочинение Тази, либо хорошо запомнит его и будет рассказывать о нем другим. При этом трудно не загрустить (или не впасть в раздражение), вспомнив о состоянии рекламы научной литературы у нас.
Поделиться книгой: