Помоги проекту - поделись книгой:
Р. Г. ЛАНДА
ОТ РУИН КАРФАГЕНА
ДО ВЕРШИН АТЛАСА
Редакционная коллегия
Редактор издательства
© Главная редакция восточной литературы
издательства «Наука», 1991
О названии
Что объединяет руины Карфагена и вершины Атласа? На первый взгляд — лишь принадлежность к Магрибу, удивительному краю своеобразной красоты. Контрасты магрибинской природы изумляют чередованием суровых горных кряжей и захватывающих дух пропастей, цветущих оазисов и бескрайних пустынь. Впрочем, и «тьма веков», как назвал историю Магриба Эмиль Готье, также представляет собой пеструю цепь взлетов и падений, процветаний и разорений. Иными словами, чтобы познать Магриб, надо и спуститься к руинам, обычно расположением в долинах и на побережье, и подняться на вершины, малодоступные до сих пор.
Мне уже приходилось писать о странах северо-запада Африки, населенных арабами и берберами. Но каждый раз оставалось чувство какой-то недоговоренности, недосказанности. Происходило это ввиду невозможности однозначно охарактеризовать страны Магриба — то ли «восточный» Запад, то ли «западный» Восток? Соотношение восточной и западной специфики здесь, как и всюду в бассейне Средиземного моря, весьма своеобразно и трудноуловимо. Данное обстоятельство, пожалуй, и породило идущее от средневековья представление о таинственности и загадочности Магриба, края магов и волшебников, чарующих сказок и удивительных легенд. Причем так воспринимали Магриб, магрибинцев и все магрибинское не только на Западе, но и на Востоке.
Североафриканское дыхание давно ощущается в Европе. Как считают некоторые историки — тысячелетиями. Еще древние греки пытались колонизовать южные берега Средиземного моря, а финикийцы, используя свои поселения на севере Африки, еще более успешно осваивали юг Европы. Существует мнение, что контакты, в частности, между народами по обе стороны Гибралтарского пролива имели место и раньше. Более того, многие авторы, например французские, пишут о внешнем сходстве берберов Магриба, как то — алжирских кабилов с крестьянами Оверни и Прованса, а также сходстве их таджемаита (народного собрания) — с древнегреческой агорой. Совсем недавно, как сообщали газеты, в результате подписания особого протокола мэрами современных Карфагена и Рима официально прекратилось состояние войны между древним Римом и уничтоженным им более двух тысяч лет назад финикийским Карфагеном. А ведь когда-то войны между ними были важным событием в истории не только Средиземноморья, но и вообще мировой цивилизации. И это помнят потомки и древних римлян, и карфагенян, воздающие должное своим предкам, их традициям и вкладу в культуру всего человечества. Подписанный мэрами символический римско-карфагенский протокол поэтому не курьез, а свидетельство внимания и уважения к традициям и культуре.
Таким образом, Магриб — это часть жизни Европы, а его история и культура всегда тесно взаимодействовали с европейской историей и цивилизацией, иногда почти сливаясь с ними, а иногда — отходя достаточно далеко, чтобы стать неузнаваемыми.
Отбрасывая мистицизм и романтизацию, берущие начало во «тьме веков» истории Магриба, стоит все же признать, что существует магрибинское чудо. Оно — в тайне, плотно окутывающей целые периоды в жизни народов и многих выдающихся людей, в необъяснимом очаровании разнообразных пейзажей Магриба, в сложном многоцветье магрибинской культуры, в контрастном, подчас непредсказуемом характере магрибинцев. Обо всем этом и хотелось бы рассказать в предлагаемых читателю путевых очерках, посвященных впечатлениям от поездок в Алжир, Марокко и Тунис в 1983–1987 гг.
Перед каждым, кто хотел бы рассказать о странах Магриба, неизбежно встает вопрос: о чем говорить в первую очередь, на что обратить внимание? Ныне за рубежом постоянно находятся тысячи советских людей, в том числе и журналистов. Многие из них длительное время работали в Алжире, Тунисе, Марокко, Ливии, а некоторые опубликовали воспоминания, дорожные дневники, статьи. Поэтому многое уже рассказано, причем довольно подробно и красочно. Читателю, на мой взгляд, должны бы уже надоесть умелые монтажи из путевых заметок и размышлений философского характера, личных наблюдений и сведений из справочников, поверхностной информации обо всем понемножку и пикантных анекдотов, особенно на исторические сюжеты. Все это годилось поначалу, для сугубо общего ознакомления. Теперь, когда этот этап позади, надо, очевидно, подумать о более углубленном подходе.
Автор данной книги долгое время занимался изучением истории общественной и политической жизни стран Магриба, особенностями культуры, духовного облика и повседневного быта магрибинцев, часто встречался с учеными — знатоками Магриба. Неудивительно, что именно эти сюжеты привлекали его больше всего и, очевидно, так или иначе нашли отражение в настоящих очерках. Кроме того, автор считал своим долгом уделить внимание внутреннему миру магрибинцев. Как это удалось — судить читателю.
Рискуя повториться, все же еще раз подчеркну, что жители Магриба при всех различиях между ними — в образе жизни, внешнем облике, темпераменте — обладают, как правило, весьма сложным, трудным для понимания характером. Ничего удивительного в этом нет, если знать, как он формировался. Его первооснова — суровость и замкнутость берберов-горцев, отстаивавших свою самобытность на протяжении многих веков и даже тысячелетий (еще свыше трех с половиной тысяч лет назад берберы и иберы Пиренейского полуострова составляли единое государство, распавшееся через полтысячелетия, когда начались вторжения на северо-запад Африки этрусков и сардов, потом — греков и финикийцев). Бесчисленные войны и нашествия закаляли магрибинцев, вырабатывали у них такие качества, как мужество, чувство собственного достоинства, взаимовыручку, уважение к традициям, усиливали крепость общинно-родовых связей. Но в не меньшей степени им, как и прочим средиземноморцам, свойственны жизнерадостность и предприимчивость людей, издревле знакомых с морской стихией, любовь к солнцу и ярким краскам, способность широко мыслить, рожденная тысячелетними традициями постоянных контактов (и по морю и по суше) с другими народами.
Средиземноморью вообще, а Магрибу — в особенности были более свойственны, чем другим регионам земного шара, смешения и слияния культур, религий, языков и традиций, а также — неоднократные смены политического, духовного и экономического лидерства. Средиземное море, географически и исторически принадлежащее и Европе, и Азии, и Африке, всегда не столько разъединяло, сколько соединяло народы. И хотя нередко средиземноморцы сходились в битвах и столкновениях, часто взаимоотталкивание сменялось взаимоподражанием, а потом и сближением, которое (иногда даже при сохранении традиций длительной вражды) неизбежно приводило к взаимоузнаванию и взаимообмену культурным, военным, хозяйственным, политическим и иным опытом.
Так было при контактах нумидийцев и ливийцев (предков современных берберов) с финикийским Карфагеном (в XII–II вв. до н. э.) и древнеримскими завоевателями (II в. до н. э. — V в. н. э.), вандалами и византийцами (в V–VII вв. н. э.). Так было и позже, когда Магриб стал «дальним западом» мусульманского мира, поочередно входя в состав Арабского халифата Омейядов и Аббасидов в VII–IX вв., Кордовского эмирата и халифата Фатимидов в X–XI вв., государств Лльморавидов и Альмохадов в XI–XIII вв., Меринидов, Хафсидов, Зайянидов и прочих, более мелких династий XIII–XVI вв. В еще большей мере так было в эпоху вхождения Алжира и Туниса в состав Османской империи в XVI–XIX вв., когда культура, быт, политическая жизнь и обычаи магрибинцев испытали особенно сильное влияние Ближнего Востока и Южной Европы.
Все это не могло не наложить печать на духовный мир и национальный характер народов Магриба. В их происхождении, этнической специфике, повседневном быту и культуре много общего. Но различия природных условий и исторических судеб, в том числе длительности европейской колонизации XIX–XX вв. и ее воздействия, определили разницу в темпах эволюции общества. Отразилось это и в своеобразии национальных характеров (при всем их сходстве), в степени модернизации образа жизни различных слоев горожан и сельских жителей, в соотношении традиционного и современного в привычном бытовом укладе того или иного племени, села, города и даже квартала. Жизнь и духовный мир магрибинцев, как и всех народов, подобны сложной мозаике. Но в зависимости от того, как на нее посмотреть, какими глазами и с какой степенью желания понять, эта мозаика может либо ничего не сказать равнодушному взору, либо вспыхнуть ярким блеском всех мыслимых цветов и оттенков.
Тут хотелось бы снова вернуться к названию книги. Вершины гор Атласа, как бы выступающие в Атлантический океан, замыкают Магриб с запада. Недаром арабский полководец Сиди Окба, завоевав весь север Африки и въехав на коне в воды Атлантики, воскликнул: «Призываю Аллаха в свидетели: дальше идти нельзя!» Руины Карфагена расположены на востоке Магриба, занимая сегодня совсем небольшой: участок побережья Тунисского залива. Собственно, между этими водными пределами и заключен Магриб в его традиционном значении[1].
Но путь от руин Карфагена до вершин Атласа — это не только протяженность Магриба с востока на запад. Это еще и постепенное восхождение, так как хребты Атласа в Тунисе наиболее низки и чем дальше на запад, тем все более повышаются и разветвляются. Не так ли шла и жизнь Магриба в последние тысячелетия со всеми ее обретениями и утратами, рывками вперед и движениями вспять, подъемами и уклонами? Это, может быть, чересчур смелое сравнение невольно приходит в голову во время езды по нескончаемым серпантинам Атласа, мимо глубоких бездн, заснеженных вершин, откуда открываются великолепные виды на речные долины и темные ущелья. Мелькают тоннели и каньоны, обросшие лесом, как мхом, гигантские каменные глыбы, горные селения, нависающие над крутыми обрывами… Все это при быстром движении как бы создает ощущение первозданного хаоса, в котором трудно ориентироваться и еще более трудно достичь намеченной цели. История Магриба подобна такому движению. Она шла вперед иногда с большим трудом, преодолевая завалы обветшавших традиций, пропасти поражений и даже катастрофы, грозившие утратой национальной самобытности.
Автор, конечно, далек от того, чтобы проводить прямую параллель между восхождением в физико-географическом и социально-историческом смыслах, между движением на запад и социальным прогрессом. Но что-то общее между ними все же прослеживается. Известно, что длительное воздействие европейской культуры на Алжир способствовало высокому уровню его экономического и социального развития, а наличие богатых месторождений нефти и газа помогло этот уровень еще повысить после обретения независимости. Но известно также, что меньшие размеры территории Туниса, меньшая численность и, главное, почти полная этническая однородность его населения, а также спокойствие тунисцев и их умеренность во всем позволяли им, как правило, более успешно и с меньшими потерями решать сложные проблемы экономики, политики и общественной жизни.
В то же время наиболее традиционное и экзотическое Марокко — страна кричащих контрастов и редкой социальной пестроты — больше всего привлекает иностранцев разнообразием природы, климата, великолепных ландшафтов и отлично налаженным бизнесом в сфере туризма. И хотя в Марокко еще ждет реализации многое из того., что давно сделано в Алжире и Тунисе, стоит внимательнее, чем мы это делали до сих пор, изучить марокканский опыт умелого осуществления политической власти (во многом основанной на традиционном престиже и тысячелетнем религиозном авторитете правящей династии), решения экономических проблем (путем широкого привлечения иностранных специалистов и капиталов, поощрения высокой товарности сельского хозяйства), обеспечения преемственности культуры разных поколений с помощью использования вековых традиций наряду с современной технологией, умелого сочетания достижений общеарабской цивилизации с андалусским, берберским и африканским наследием, а также путем усвоения лучшего из культуры Запада.
А теперь, когда ясно, что руины и вершины не есть лишь принадлежность «тьмы веков» Магриба, что магрибинское чудо не только тайна и загадка, но ii вполне ощутимые чары природы, культуры, разнообразия красок и характеров, богатства истории и духовной жизни, пора переходить к рассказу о том, как же все это выглядит, звучит и вообще конкретно проявляется при непосредственном контакте.
Начну с Алжира — центра Магриба. В 1954–1962 гг., когда шла война в Алжире, эту страну называли кровоточащим сердцем Магриба. Другие сравнивали Магриб с птицей, крылья которой уже освободились (Тунис и Марокко получили независимость в 1956 г.), а тело еще сковано. В наше время, когда возникает объединенный союз арабского Магриба, Алжир может и, судя по всему, хочет стать по крайней мере экономическим центром этого союза.
Глава 1
ГОРЯЧЕЕ СЕРДЦЕ МАГРИБА
Алжир и мы
Что значит Алжир для нас? Каждый на это ответит по-своему. Кто-то знает об алжирских пиратах и читал книгу о пребывании великого испанца Мигеля Сервантеса в алжирском плену. Кто-то слышал о «соколе Средиземноморья», знаменитом корсаре Хайраддине Барбароссе, блиставшем в XVI в., но не всегда может его отличить от Фридриха Барбароссы — германского императора XII в. А ведь все сходство между ними в том, что оба они были рыжебороды, за что и получили одно и то же прозвище. Для некоторых же первое упоминание об Алжире связано с последними строками «Записок сумасшедшего» Н. В. Гоголя, где речь идет об алжирском бее, у которого под носом якобы выросла шишка!
Более серьезный читатель вспомнит, что великий русский адмирал Ф. Ф. Ушаков, громивший турецкие эскадры на Черном море, однажды сражался с алжирским флотоводцем Саидом Али, которому османский султан доверил командование своими кораблями. Самонадеянный Саид Али поклялся привезти Ушакова в Стамбул в клетке. Турецкий флот был разбит, Саид Али уцелел, но запомнил, как при сближении флагманских кораблей в ходе сражения Ушаков крикнул ему: «Я отучу тебя давать ложные обещания!»
Вообще русско-турецкие отношения до сих пор волнуют алжирцев. Ведь Алжир три столетия был в составе Османской империи, враждовавшей с Россией. Поэтому вполне объяснимы, хоть и кажутся нам странными, задаваемые иногда в Алжире вопросы о том, «сохранились ли документы о русской экспансии в Средиземноморье» или о «постоянном противоборстве России с государствами ислама — Турцией и Ираном». Могут и совсем уж неожиданно спросить о том, способны ли мы объективно оценить «выдающуюся личность Бату-хана» (Батыя!) и вообще роль Золотой Орды, позицию которой в отношении России ряд алжирских историков рассматривает как якобы извечное противостояние ислама и христианства.
Таким образом, автор весьма далек от идеализации наших отношений с Алжиром. Всякое было меж нами, особенно когда алжирцы помогали туркам (а они должны были это делать как вассалы султана). Но даже тогда между нашими странами существовали отношения и другого рода. В частности, получив по договору 1720 г. право свободной торговли на подвластных Стамбулу территориях, русские корабли стали заходить в алжирские гавани и осуществлять перевозку грузов и пассажиров между Алжиром и главным египетским портом Александрией.
Россия долгое время не признавала захват Алжира Францией в 1830 г. Симпатии русского общественного мнения были на стороне алжирцев, героически сопротивлявшихся под руководством эмира Абд аль-Кадира. Это сопротивление было с симпатией отображено полковником генерального штаба М. И. Богдановичем в его книге «Алжирия в новейшее время», вышедшей в Санкт-Петербурге в 1849 г. А когда впоследствии Абд аль-Кадир, уже находясь в изгнании в Дамаске, содействовал спасению 10 тысяч христиан во время резни 1860 г., русское правительство наградило его орденом Белого Орла, подчеркнув тем самым дружественность позиции России в отношении национального героя Алжира. Характерно, что это было сделано уже после того, как Россия, потерпев неудачу в Крымской войне, вынуждена была де-факто признать захват Алжира Францией и открыть в 1859 году свое вице-консульство в городе Алжир.
Кстати, французы это не очень приветствовали, закрыв консульство в 1862 г. Оно возобновило свою деятельность только через 22 года.
Трудно даже перечислить всех известных русских людей, посетивших Алжир только в прошлом веке. Среди них — крупный естествоиспытатель Э. И. Эйхвальд, знаменитый путешественник и ученый-медик А. А. Рафалович, признанный в мире географ, геолог п дипломат П. А. Чихачев, профессор академии генерального штаба А. И. Беренс, капитан генерального штаба (впоследствии — генерал и военный министр) А. Н. Куропаткин. Это лишь те, кто оставил письменные свидетельства о своих поездках, являющиеся ценными источниками сведений об Алжире колониальной эпохи. Несомненно, столь же важным свидетельством и человеческим документом являются небольшие по объему заметки об Алжире выдающегося советского ученого академика Н. И. Вавилова, посетившего Алжир летом 1926 г.
Следовательно, наше знакомство с Алжиром началось не вчера. Но сегодня его нужно продолжать, делая глубже, интереснее, всестороннее. Что нужно для этого? Прежде всего отыскать в жизни алжирского народа то, что для нас ново, что еще не рассказано и не описано.
Для меня Алжир — это прежде всего алжирцы, с которыми довелось встречаться.
Я помню скромного, сдержанного Мухаммеда Хамисти, возглавлявшего алжирскую делегацию на Всемирном фестивале молодежи и студентов в Москве 1957 г. Впоследствии он стал первым министром иностранных дел независимого Алжира. Вспоминаю энергичного, собранного Джамаля Хоху — руководителя делегации Алжира на Всемирном форуме молодежи в Москве в 1961 г. Он потом тоже стал министром. Режиссер Мустафа Катеб, художник Башир Йеллес, поэт Яхья аль-Вахрани (Жан Сенак), писатели Мулуд Маммери и Тахар Ваттар, дипломаты и министры Омар Уседдик, Реда Малек и Лаяши Якер, историки Махмуд Буайяд и Тауфик аль-Мадани… Эти и многие другие имена видных алжирцев, знаменитых не только у себя на родине, но и за ее пределами, приходят на память. Только среди учившихся в Москве в 50–60-е годы алжирских студентов мне известны трое, один из которых стал директором самого большого в Алжире госпиталя, другой — руководителем национальной авиакомпании, третий — секретарем ЦК правящей партии Фронт национального освобождения (ФИО) по вопросам образования и культуры. Я уже не говорю о многочисленных алжирских историках, социологах, экономистах, журналистах, с которыми приходилось встречаться чаще всего.
Все эти люди разные по возрасту, положению, склонностям и талантам, политическим симпатиям и жизненному пути. Но, разговаривая с каждым из них, я всегда ощущал живой интерес к нашей стране, понимание ее роли в мире, благодарность за ту помощь, которую мы оказывали алжирцам. Но ничуть не менее чувствовались в них гордость за свою страну и народ, особая чуткость к национальному достоинству и самобытности своей родины.
Как правило, алжирцы более сдержанны в проявлении своих чувств, чем остальные арабы. Некоторые исследователи на Западе говорят даже о жесткости и суховатости берберов, напоминая при этом слова «отца алжирского возрождения» шейха Абд аль-Хамида Бен Бадиса: «Алжирцы — арабы по языку, берберы по крови и мусульмане по религии». Но один из советских алжировецов объяснил мне это проще: «Они — наполовину европейцы. И ты никогда не знаешь, как алжирец поведет себя в данный момент — как восточный мечтатель или западный прагматик».
По сложившейся традиции ежегодно уже в течение многих лет в СССР проводились Дни Алжира, отмечаемые обычно в Москве или в какой-либо союзной республике, а в Алжир потом направлялась делегация от этой республики для участия в подобном же праздновании. В 1983 г. была очередь РСФСР, и в октябре 1983 г. вместе с делегацией общества дружбы «СССР — Алжир», участвовавшей в праздновании Дней РСФСР, я отправился в сердце Магриба.
Алжирцы оказали нам особое внимание, поскольку в составе делегации находился летчик-космонавт СССР Андриян Григорьевич Николаев, хорошо известный и популярный в Алжире. «Нам особенно ценно, — сказал Ахмед Земирлин, член ЦК ФНО, заведующий отделом ФНО по связям с партиями и массовыми организациями, — мнение человека, преодолевшего земное притяжение и побывавшего там, где мы никогда не будем». Это были слова глубоко верующего мусульманина, незадолго до встречи с нами вернувшегося из паломничества в Мекку. Тем примечательнее сказанное им далее. Поговорив об освоении космоса Советским Союзом и о возможности использования Алжиром результатов работы советских космонавтов (в частности, в области научного и технического сотрудничества, в области составления геологической, растительной и физической карты мира), а также о необходимости развития алжиро-советской дружбы и соответствующего воспитания молодежи, Земирлин сказал: «Я, как и многие алжирцы, считаю, что с 1954 года мы с вами в рядах единого антиимпериалистического фронта. У нас есть общее наследие, и его мы должны бдительно охранять. В алжирском пароде живет чувство подлинной симпатии к советскому народу. Даже неграмотные, а у нас их, к сожалению, еще достаточно, отлично знают, что представляет собой Советский Союз и какова его позиция».
Это было мнение не только представителя правящей партии, ветерана революции и командира партизанской Армии национального освобождения (о боевой биографии нашего собеседника я был наслышан). Так думали тогда, в чем мы лично убедились, почти все алжирцы.
В тот же вечер на центральной улице Мурада Дидуша в помещении Союза пластических искусств Алжира, который сотрудничает с Союзом художников СССР, была открыта выставка графики и прикладного искусства РСФСР (фарфора, дымковской игрушки, чеканки по металлу, резьбы по дереву, различных тканей и вологодских кружев), а в крупнейшем центральном зале «Эль-Муггар» состоялось выступление ансамбля «Русь» из Владимира.
В какой-то мере алжирцы, встречавшие нас тогда, отдавали долг дипломатической вежливости, следуя официальной линии АНДР на союз с СССР. Но было и другое. Мы для алжирцев не только стратегические союзники, но и давние друзья. Поэтому то, что говорилось тогда, 8 лет назад звучит не как анахронизм, а скорее как свидетельство общности некоторых закономерностей нашей истории и истории Алжира. Тем более нам надо стремиться к взаимопониманию, полнотой которого мы не можем похвастаться и ныне.
В частности, вряд ли мы правы, порой торопясь наклеить ярлык антикоммунизма тому, кто всего лишь пытается к понятию «социализм» подойти с каких-то своих морально-этических и религиозных позиций. Приведу пример: на второй день после нашего’ приезда в Алжир мы остановились около одного магазинчика недалеко от площади Павших героев в самом центре алжирской столицы. Хозяин его, недавно-побывавший в СССР, тут же позвал соседа, в свое время прожившего у нас около года. Оба они оказались искренними друзьями СССР и восторгались всем советским, хотя, будучи частными торговцами, вроде бы не должны были симпатизировать нам. Но они нам сочувствовали, признавали разумность принципов социализма и даже считали его нужным. Откровенно говоря, мне тогда впервые показались не лишенными основания сравнения алжирского социализма с нашим нэпом.
«Социализм, — сказал нам позднее один из ответственных работников аппарата ФИО, — это прежде всего изменение человека, перестройка его психологии, осознание им долга перед обществом, трудолюбие, дисциплина, рациональный подход». Но всегда ли это возможно? В этом плане у Алжира еще много нерешенных задач, особенно если учесть значительную долю населения, главным образом молодежь, не занятую никаким трудом. Причин тому много, прежде всего быстрый рост населения, ограниченные возможности страны, недостаток грамотности и квалификации. Но нам приходилось слышать от некоторых алжирцев, в частности от заведующего сектором ЦК ФИО Салима Ульмана, и более резкие высказывания по этому поводу: «Пора решать проблемы незанятости молодежи, иждивенчества, тунеядства, нежелания работать, укрепления социалистической дисциплины». Не напоминает ли это кое-что, звучащее ныне и у нас?
Дружеская помощь, которую Алжиру свыше 30 лет оказывал Советский Союз, направлялась на решение самых важных для страны проблем. В 1983 г. здесь работали 650 советских врачей, около 900 преподавателей в различных университетах, институтах и коллежах, в том числе 500 человек в Институте нефти и газа и в Институте легкой промышленности в городе Бумердесе и 200 человек в университете города Ан-набы, как сообщили нам работники посольства. 840 советских специалистов были заняты на строительстве в трудных условиях Сахары газопровода от Хаси-Рмель до моря протяженностью в 660 километров. Алжирцы высоко ценили работу советских строителей, геологов, инженеров, мелиораторов. Наши специалисты трудились на металлургическом комбинате в Аннабе и на стекольном заводе в Оране, проектировали жилые кварталы и теплоэлектростанцию в Жижели, бурили артезианские колодцы в пустыне, строили железную дорогу. Но особенно славились они как учителя и наставники молодых рабочих в профтехцентрах.
«Дружба между нашими странами, — заявил на встрече с нашей делегацией государственный! секретарь АНДР по вопросам среднего и технического образования Дарби Ульд Хелифа, — родилась еще в период нашей борьбы за национальное освобождение. Она крепнет ныне на базе общей защиты социальной справедливости и дела мира. Мы надеемся, что это сотрудничество будет развиваться». Он высоко отозвался о работе советских преподавателей в системе профессионального и технического обучения, добавив: «Мы понимаем все значение кадров и их подготовки. Есть сходство между Великой Октябрьской революцией и алжирской революцией. Алжирский народ тоже заплатил дорогую цену за независимость… Теперь наша задача — воспитать собственных преподавателей для профтехучилищ».
В стране в 1983 г. действовали 39 профтехцентров с советскими преподавателями, пособиями и оборудованием. Некоторые из них вели обучение на арабском языке, что было особенно ценно для алжирцев в связи с проводившейся ими «арабизацией» системы образования. Предполагалось за короткое время создать еще 20 центров профессионального обучения, чрезвычайно нужных для подготовки квалифицированных рабочих, техников и мастеров. По подсчетам советских специалистов, работа ИТР эффективна тогда, когда на каждого инженера приходится не менее пяти рабочих и техников. К сожалению, не только в Алжире эта норма не действует.
Проблема подготовки технических кадров всегда очень остро стояла в Алжире. За время колониального господства всего несколько алжирцев стали инженерами. Но к началу 80-х годов этот изъян был в основном ликвидирован, в чем мы убедились, побывав в Баб аз-Зуаре, небольшом городке в 10–15 километрах от столицы Алжира.
Мы ехали туда мимо теснивших друг друга фабрик, складов, слившихся старых и новых поселков, возвышавшегося над ними Исламского университета имени Абд аль-Кадира, похожего издали на огромную мечеть. Я вспомнил при этом;, что на одном из плакатов в центре столицы было начертано: «Ислам — религия равенства и мученичества». И невольно подумалось о своеобразии этой страны, столь «осовременившейся», но все же сумевшей сохранить и свои традиции, и свое лицо.
Расположенный в центре Магриба, Алжир вобрал в себя многие черты своих западных и восточных соседей, став своеобразным мостом между ними. Он менее горист, чем Марокко, но более, чем Тунис. Он более разнообразен по природным условиям, климату и ландшафтам, чем Тунис, но менее, чем Марокко. Да и по социально-этнической пестроте Алжир, уступая Марокко, превосходит Тунис.
Но Алжир — не только мост и не столько переход от одного края Магриба к другому, сколько самая большая по территории страна региона, имеющая свою неповторимую специфику и историческую судьбу. Алжир — сердце Магриба. Причем очень горячее! Здесь дольше всего оказывалось сопротивление колонизаторам (почти 50 лет!), но и глубже, чем в других местах, укоренилась европеизация. Здесь наиболее остро переживались трудности возрождения национальной культуры и роли арабского языка, кипели наиболее ожесточенные споры по поводу обновления ислама и усвоения достижений европейской цивилизации, соотношения традиций и современности. Наконец, именно Алжир освобождался от колониального гнета в ходе восьмилетней революционной войны, в которой алжирский народ понес тяжелые потери. Возникшая после завоевания независимости Алжирская Народная Демократическая Республика (АНДР) пошла курсом наиболее радикальных социальных преобразований.
Этот курс во многом отождествлялся с именем Мухаммеда Бухаррубы, принявшего в годы освободительной войны революционный псевдоним Хуари Бумедьен (по имени святого покровителя города Тлемсена, популярного на западе Алжира). Возглавив Армию национального освобождения (АНО) в 1960 г., Бумедьен стал в 1962 г. министром обороны, а в 1965 г. — главой государства и правительства. После его смерти в 1978 г. его именем были названы многие учреждения, предприятия, столичный аэропорт, а также созданный в Баб аз-Зуаре Научно-технологический университет (НТУХБ), ставший одним из ведущих вузов страны.
Имени Бумедьена
Сам университет, спланированный по проекту знаменитого Оскара Нимейера, когда мы его посетили, еще достраивался. Но работал он уже с сентября 1974 г., то есть к нашему приезду 9 лет. Он совершенно справедливо носил имя президента Бумедьена, много сделавшего для создания в Алжире системы современного технического образования. «Кроме административных зданий, — рассказывал встретивший нас вице-ректор университета Арезки Амокран, — завершены также здания институтов (так теперь в алжирских университетах называются бывшие факультеты) биологии, химии и физики, помещения для библиотек и семинарских занятий, учебные корпуса со 175 классами (на 5600 мест), четырьмя залами на 480 мест и 12 аудиториями на 2300 мест. Уже почти закончено строительство институтов математики, геологии, электроники, горного дела, инженеров, а также вычислительного центра, главной библиотеки университета (ее 20 тысяч томов в 1983 г. размещались во временных помещениях), центральной аудитории, ресторана и подсобных служб. Предполагаем построить сверх того стадион, спортивный зал и медицинский центр».
Огромная территория университета (105 гектаров) еще не утратила вида строительной площадки, огороженной забором и кое-где непроезжей из-за ям, груд щебня и мусора. Асфальтированные участки чередовались с лужами и плотно утрамбованным грунтом. Корпуса невысокие, в два-три этажа, дабы избежать оседания почвы (когда-то Баб аз-Зуар был болотистым районом). Стекло, бетон, правильные геометрические формы зданий подчеркнуто современны. Но их внешняя «модерность» как бы смягчалась полу-традиционными застекленными аркадами верхних этажей. Около зданий привычная алжирская картина: изобилие приткнувшихся друг к другу малолитражных автомобилей. «Многие преподаватели и студенты, — говорит Арезки Амокран, — добираются сюда из столицы на собственных автомашинах. Мало кто живет в Баб аз-Зуаре. Некоторые приезжают и из других мест, так как университет создавался в основном для молодежи окружающего столицу региона. Но большинство пользуются специальным поездом, делающим до 10 рейсов в сутки между столицей и университетом. По этому же маршруту курсирует много автобусов».
В то время в университете обучались около 13 тысяч студентов, 553 аспиранта (т. е. готовящих магистерские диссертации) и 129 докторантов. Среди 1265 профессоров и преподавателей насчитывалось 1035 алжирцев и 230 иностранцев. «Мы привлекаем их, — сообщил г-н Амокран, — чтобы расширять научные связи с внешним миром. У нас работают сейчас 15 советских преподавателей физики, химии и математики. Раньше у нас было очень много геологов из СССР. Но постепенно они заменяются алжирцами, получившими образование в советских вузах. Они хорошо подготовлены. Мы ими довольны». Кроме вузов СССР университет наладил контакты с вузами Франции, Германии, Албании и Конго.
Ежегодно университет заканчивают около тысячи человек по 22 специальностям (в том числе 11 инженерным). В 1983 г. было 800 выпускников и 66 защитивших диссертации. Всего же с 1977 г., то есть с начала осуществления в университете научных исследований, было защищено 154 диссертации. Обычно аспиранты и докторанты — это преподаватели университета. Но некоторые исследователи специально работают для промышленности и готовятся для практической деятельности в государственном секторе экономики. «Наша миссия, — объяснял г-н Амокран, — удовлетворить потребности страны в инженерных и научно-технических кадрах. Правительство субсидирует многие прикладные исследования в наших лабораториях. Мы можем выполнять заказы на договорных началах и для госкомпаний, и для частных фирм. За их счет обычно готовятся здесь и кадры для них».
Мы посетили еще недостроенное, пахнущее свежей краской и сияющее трубами металлоконструкций здание института геологии. Его директор когда-то учился в Ленинграде. Нам показали учебные аудитории, лаборатории стратиграфии, геологии, гидрогеологии. Здесь изучались (по заказам государственных учреждений) особенности и запасы месторождений железа (в Бухадре) и ртути (близ Скикды), структура дна морских бухт портов Алжира и Беджайи в радиусе 90 километров, острая для страны проблема пресных вод. Занимающиеся этими вопросами алжирские исследователи — нередкие гости АН СССР, университетов Москвы и Ленинграда. В 1983 г. 120 преподавателей университета вели научную работу в сферах геологии, геохимии, гидрогеологии, геофизики, минералогии, исследования горячих источников. Сейчас их, наверно, больше. Кроме того, университету были приданы Институт физики Земли, готовящий кадры по семи специальностям, и Высшая школа химии, выпустившая с 1975 по 1983 г. 270 специалистов по химии, электронике и электротехнике. Аспиранты и докторанты обычно ведут преподавательскую работу и до защиты диссертаций и после. Но часть исследователей заранее ориентируется на работу в промышленности и выполняет в лабораториях университета задания тех или иных ведомств и предприятий.
Чтобы понять, какое значение придается в Алжире подготовке специалиста-практика, достаточно только узнать, что преподавателем можно стать после пяти лет учебы в университете, а инженером-производственником после шести. Диссертацию магистра (соответствующую нашей кандидатской) защищают обычно через три года обучения, но между защитой магистерской и докторской диссертаций должно пройти не менее трех-пяти лет. «У нас есть выбор, — сказал нам один из руководителей университета. — В Алжире ежегодно диплом бакалавра (то есть о среднем образовании) получают сто тринадцать — сто двадцать тысяч молодых людей. Практически все они имеют возможность поступить в высшие учебные заведения. В этом году девяносто восемь процентов бакалавров поступили в университеты».
Мы побывали только в одном университете страны. А всего их шесть (традиционные — в городах Алжир, Оран, Константина, научно-технологические— в Баб аз-Зуаре, Оране и Аннабе), не считая 10 университетских центров (наиболее известные — в Батне, Мостаганеме, Сетифе, Сиди-Бель-Аббесе, Тизи-Узу, Тлемсене). Они обеспечивают современный уровень знаний и неуклонное движение страны по пути технико-экономического прогресса. «Сейчас в Алжире сто шесть тысяч студентов и двенадцать тысяч преподавателей вузов», — сообщил нам впоследствии при посещении министерства высшего образования и научных исследований его генеральный секретарь Мустафа Букари.
О характере высшего образования в Алжире мы получили представление, посетив также Национальный центр спорта АНДР, в котором работали в 1983 г. 27 советских тренеров (еще 12–13 тренеров из СССР работали на периферии). Они были заняты по всем 14 видам спорта, распространенным в Алжире, — футболу, волейболу, баскетболу, гандболу, плаванию, гимнастике, фехтованию, теннису, тяжелой и легкой атлетике, классической борьбе, гребле, дзюдо и спортивной стрельбе. Характерно, что 12 команд спортсменов Алжира для участия в Средиземноморских играх в Египте тренировались в Сочи, Ташкенте, Алма-Ате и на других спортбазах в СССР. С 1978 г. Национальный центр спорта реорганизован в Институт науки и технологии спорта, единственный в своем роде (такие институты давно есть в Москве, Варшаве, Праге и Лейпциге, но в Западной Европе — только во Франции). Срок обучения — 5 лет. Студенты изучают четыре языка, причем 70 процентов из них — русский! Главная причина — большинство учебных пособий из СССР. Постепенно предполагается наладить обмен большими группами (по 40 человек) с советскими вузами.
Институт выпускает спортивных тренеров. Однако закончившие его могут также преподавать биохимию, анатомию, статистику и некоторые другие предметы. В 1983 г. семь человек готовили магистерские диссертации. На наш вопрос о численности студентов директор института Бен Мокран заметил: «Раньше на курсе было у нас тринадцать — семнадцать человек. А теперь — более ста. Предпоследний набор — сто двадцать два человека. Ныне их сто девять, так как часть студентов ежегодно отсеивается. Девушки составляют десять процентов каждого набора в среднем, но на последнем наборе их — тридцать четыре из ста тридцати человек». На наше замечание, что это явно меньше общей доли женщин в населении Алжира, Бен Мокран тут же отреагировал: «Я бывал у вас в Азербайджане. Там на две тысячи студентов-спортсменов было всего одиннадцать девушек, причем только одна из них — азербайджанка».
Это замечание было не случайным. Одна из существенных перемен в Алжире — изменение отношения к женщине. Оно начало меняться еще в годы освободительной войны, после которой ряд улиц алжирских городов был назван именами погибших героинь. В Национальной хартии 1976 г. было записано: «Государство, которое уже признало за женщинами все политические права, обязано способствовать воспитанию и процветанию алжирской женщины». И действительно, несмотря на ворчание консерваторов и даже хулиганские акции исламо-экстремистов против женщин, запятых на производстве, неуклонно растет число тех, кто решительно порывает со старыми канонами, заканчивает коллежи, профтехучилища, институты и университеты. Алжирки ныне не только учителя, врачи, журналисты, служащие. Это теперь также квалифицированные техники, механики, операторы, особенно на производстве электроаппаратуры и точных механизмов. Более того, именно в 1983 г. я впервые увидел на улицах Алжира и Орана регулировщиц — строгих и подтянутых девушек-полицейских в новенькой синей форме. У них такие же права, как и у полицейских-мужчин. Это вызывает, как нам говорили, недовольство ревнителей старых традиций, которым, однако, остается лишь смириться с этим фактом.
Вот, пожалуй, почему Бен Мокран счел нужным несколько даже похвалиться отношением к женщине в Алжире. К тому же представительницы Алжира в спорте добились очень высоких результатов, особенно на Средиземноморских и Панафриканских играх. Многие из них учатся в Институте науки и технологии спорта, чем Бен Мокран не мог не гордиться.
Институт, выполняющий в алжирском спорте одновременно организационные, учебно-методические и научные функции, имеет также филиалы в Оране и Константине, которые только к 1983 г. были укомплектованы преподавателями. Бен Мокран обратил наше внимание на то, что полностью обеспечить себя кадрами высшей квалификации Алжир рассчитывает только в 1999 г. Но, возможно, дело ускорится, если на родину вернутся специалисты, уехавшие за границу. Например, во Франции работают шесть тысяч врачей-алжирцев, в то время как в самом Алжире их явно недостает.
В целом у нас сложилось впечатление, что система высшего образования в Алжире, особенно технического, находится на подъеме благодаря тесному взаимодействию с растущей эффективностью научных исследований алжирских ученых и при широкой зарубежной поддержке.
Но ничто не вечно. Через несколько лет положение в стране изменилось, в основном в связи с падением цен на нефть и сокращением ее добычи, что привело к снижению доходов от ее продажи. Это лишь частично компенсировалось некоторым ростом поступлений от экспорта природного газа. К 1987–1988 гг., по данным французских экспертов, лишь каждый седьмой из выпускников алжирских школ и лицеев мог попасть в университет, что и явилось одной из причин социальных волнений и «алжирской весны» 1988–1989 гг. Однако это было потом. К тому же студенчество также внесло свою лепту в эти столь важные для страны события. Не менее существенно и то, что общественные сдвиги конца 80-х годов, безусловно, подготавливались не только естественным для любого нормального развития нарастанием противоречий, но и изменением качества жизни, уровня культуры и образа мышления людей. Подобному изменению весьма способствовали и прогресс образования, и внедрение новых технологий, и серьезная модернизация экономики.
Гиганты Арзева
Мы ехали на запад страны мимо оливковых рощ, цитрусовых плантаций и эвкалиптовых аллей, изредка ныряя в длинные торговые улицы попадавшихся по дороге одноэтажных городков и селений, украшенных национальными флагами, лозунгами и транспарантами по случаю приближавшегося съезда правящей партии Фронт национального освобождения (ФИО). Облик страны мало изменился с 1963 г., когда я впервые ее увидел. Но за истекшие 20 лет, конечно, произошли изменения, прежде всего в смысле убыстрения индустриализации и технической модернизации, многократного увеличения количества автомобилей и машин всех видов. Поэтому почти идиллический алжирский пейзаж, известный еще по полотнам Делакруа и Фромантена или по описаниям Дюма и Мопассана, ныне иногда украшен заводской трубой, башней строительного крана или бензоколонкой. Современная техника и нужды производства диктуют и новую систему образов, вытесняя старые, привычные представления.
В том, что Алжир действительно повернулся лицом к современности, мы убедились, посетив индустриальную зону — город Арзев, примерно в 40 километрах от Орана. «Зона занимает 3800 гектаров, — рассказал нам ее директор Буалем Мендаси. — В ней десять промышленных комплексов: нефтехимический, нефтеперерабатывающий, по сжижению газа (три выстроены и еще два сооружаются), по производству азота и аммиака, ТЭС, станция по очистке нефти. Кроме того, в хозяйство зоны входят нефтепорт (сюда поступает до 300 тысяч тонн нефтепродуктов из Ирака и Кувейта), порт по приему жидкого газа, жилые кварталы для персонала, центр профтехобучения, школа сварщиков, различные административные и вспомогательные службы. Годовая мощность нефтеперерабатывающего комплекса — 2,5 миллиона тонн горючего, вырабатываемого из нефти, поступающей из Сахары по нефтепроводу из Хаси Мессауда, всех трех комплексов по сжижению газа — 25 миллиардов кубометров. Всего в зоне трудятся 13 тысяч человек. Средний заработок 2500–3000 динаров в месяц. Самая низкая заработная плата — 1200 динаров (алжирский динар тогда был примерно равен 1,2 французского франка, то есть около четверти доллара. —
Мы посетили нефтеперерабатывающий комплекс зоны, состоящий из 15 производственных циклов. Он был выстроен за 1970–1972 гг. по контракту с японской фирмой «Джапан Гэзолайн» 2500 алжирскими рабочими и техниками и 500 японскими специалистами Ныне на нем работают 1200 человек (все — алжирцы), по после планируемого расширения предприятия их будет 1560.
Мы не устаем любоваться идеальной чистотой и продуманной эстетикой помещения предприятия, обилием света, стекла, бетона, мраморными полами и рациональной планировкой. Комплекс, по словам его директора, один из трех на всю страну (такие же есть еще под столицей — тоже мощностью 2,5 миллиона тонн в год — и в Скикде — 1,5 миллиона тонн в год), на 80 процентов удовлетворяет потребности страны в смазочных материалах, но имеет целью путем осуществляемого сейчас расширения производства довести его объем до 120 тысяч тонн, что позволит удовлетворить эти потребности полностью. Предприятие производит всего 12 видов продукции — от бутана и пропана до асфальта и керосина. Половина продукции идет на внутренний рынок, остальное — экспортируется в США и Западную Европу. Комплекс имеет столовую на тысячу мест, медпункт, центр обучения, лабораторию контроля, детский сад, библиотеку. Все работники заняты сложными производственными операциями. Из них 60 инженеров и администраторов и 266 мастеров. Многие живут далеко, в поселках от Орана до Мостаганема, и доставляются на работу служебным транспортом.
Примерно та же картина на комплексе по сжижению газа: много простора и света, чистота, стекло, бетон, мрамор. Директор М. Беррах знакомит нас с моделью комплекса. «Газ поступает по газопроводу из Хаси-Рмель в Сахаре, — говорит он. — Комплекс принадлежит государству и представляет собой национальное предприятие. Но лишь часть продукции, особенно азота, потребляется на месте. В основном газ сжижается и экспортируется морским путем в США, Бельгию и Францию». Беррах рассказывает о том, как переработанный газ используется для производства электроэнергии, которой снабжаются предприятия не только индустриальной зоны Арзева, но и центра всей области — города Орана.
Мы выходим на верхнюю площадку административного здания комплекса, откуда открывается панорама «сверхиндустриального» пейзажа: сплошь трубы и гигантские цилиндры различных масштабов и фирм переплетения, вышки разной высоты. Над пятью hi них полыхают факелы: это сжигаются фракции попутного газа, которые пока еще невыгодно использовать. А за всем этим, метрах в 400–500 от нас, море и стоящие у порта танкеры, принимающие очередную порцию жидкого газа.
На площадке, рядом с нами, вместе с руководителями индустриальной зоны, находилось несколько офицеров жандармерии. Они заметны здесь у входа в каждое предприятие. Никто этому не удивляется. Территория всей зоны и каждый ее объект, сооруженный весьма дорогой ценой и по последнему слову техники, бдительно охраняются. Наш визит в Алжир проходил в дни захвата войсками США острова Гренада. И алжирцы, возмущаясь этой агрессией против маленького, но самостоятельного государства, одновременно выражали беспокойство по поводу военных мер НАТО в Европе, особенно размещения американских ядерных ракет на Сицилии, в непосредственной близости от стран Магриба. «Мы понимаем, — говорил нам в этой связи возглавлявший тогда международную комиссию ЦК ФНО полковник Слиман Оффман, — что даже в случае применения ядерного оружия только в Европе радиоактивное заражение достигнет Алжира из ФРГ за неделю, из Бельгии и Италии — еще быстрее, из Франции — за один день. Поэтому мы — за мир и разоружение».
Введенная в 1971 г. Хартия социалистического управления предприятиями предусматривала сложную систему сосуществования министерств и государственных компаний («национальных обществ», по-алжирски), назначавших директоров и на деле руководивших предприятиями с выборными органами (комитетами управления, ассамблеями трудящихся), также обладавшими (теоретически) значительными правами. На практике это приводило к постоянным конфликтам, ибо администрация стремилась к полновластию и освобождению от всякого контроля снизу, а выборные органы, в свою очередь, не собирались ограничиваться только «обсуждениями» и «рекомендациями», но активно вмешивались и в производственный процесс, и в кадровую политику, и в другие вопросы, тем более что закон не очень четко разграничил компетенцию сторон. На заводах Арзева, как травило, не было подобных конфликтов, ибо их персонал, по алжирским меркам, оплачивался высоко, имел ряд льгот в получении жилья, пользовании транспортом, медицинской помощью и т. п. Но так было не везде даже в 1983 г., тем более позднее, когда экономическое положение ухудшилось.
От многих функционеров ФНО, а еще раньше от алжирских дипломатов в Москве, приходилось не раз слышать: «Алжир созрел только для рабочего контроля, но вовсе не для рабочего самоуправления». Далеко не все алжирцы были с этим согласны. Ввиду этого конфликты множились, страсти накалялись, способствуя росту напряженности как на государственных предприятиях, так и на частных. Ситуацию осложняло также наличие противоречий между госаппаратом и все возраставшей прослойкой местного предпринимательства. Недаром один из лозунгов, который мы видели на улицах и Алжира, и Арзева, и Орана, гласил: «Частная собственность не должна быть источником какого-либо социального господства». Речь шла, разумеется, не о правомерности существования частного сектора, которую никто не ставил под сомнение, а о необходимости контроля над. ним и возможности его использования для выправления экономического положения. Происходило это, однако, совсем не гладко.
Из Арзева мы поехали в Оран (по-арабски Вахран) — второй по значению город и порт Алжира, центр одноименной провинции и всей западной части страны, которую в литературе иногда называют Оранией. Это гигантская холмистая равнина с высокими плато на юге. Французы прозвали ее за плодородие «Альжери ютиль» («Полезный Алжир»). Красота Орана всегда была как бы символом процветания: Орании.
Оран и Тлемсен
Город Оран, основанный в IX в. маврами из Андалусии (по некоторым данным — в 903 г.) и около-300 лет (в 1509–1791 гг.) принадлежавший испанцам, всегда был наиболее европейским из всех городов Алжира. Это — своего рода «алжирский Нью-Йорк» (так раньше называли его за обилие высотных 17—20-этажных домов, казавшихся здесь небоскребами). Когда-то он был скромным портом у подножия горы Джебель аль-Майда. С суши он был защищен крепостной стеной и речкой Уэд ар-Рхи, где стояли водяные мельницы. Но город давно выплеснулся за пределы крепостных стен, от которых ныне ничего не осталось, и стал со своими небоскребами и портом одним из оживленных городов Северной Африки.
Крутым извилистым серпантином поднимаемся до нависшего над городом лесного массива Мурджаджо. Здесь — старинная испанская крепость Санта Крус (Святой Крест) с мощными стенами и башнями, а также — базилика XVI в. с мраморной статуей Богоматери, которая венчает стройную колокольню, резко выделяясь своей белизной на ее оранжево-коричневом фоне. Санта Крус как бы парит над Ораном на высоте более 700 метров. Город отсюда как на ладони. Видны черепичные крыши и минарет мечети раскинувшегося прямо у подножия горы старинного квартала, 16-этажное здание резиденции вали (губернатора), кафедральный собор с двумя башнями, напоминающими минареты. В некоторой степени город сохраняет испанский колорит: здесь есть здания в испано-мавританском и просто испанском стиле; квартал Ла Бланка когда-то был населен испанскими и смешанными испано-арабскими семьями.
До Испании отсюда рукой подать. Поэтому можно смотреть телевизионные передачи из Валенсии, в частности бой быков. А по радио испанские голоса слышны так же часто, как марокканские. Вход в старую часть города называется «Ворота Испании». Это гигантская арка, украшенная скульптурными гербовыми щитами. Да и саму старую часть — Касбу (по-арабски «цитадель») путеводители называют «живописным арабо-испанским городом».
Если походить по этому городу, то увидишь здесь и следы пребывания турок. Ими выстроены несколько дворцов (к сожалению, почти не сохранившихся) и две мечети (Сиди Паша, Сиди аль-Хуари), причем по крайней мере одна из них — на деньги, полученные от выкупа за захваченных корсарами европейцев и по случаю изгнания испанцев из Орана (кстати, вряд ли это бы произошло, если бы не землетрясение 1791 года, почти полностью разрушившее город и унесшее жизни тысяч его обитателей). Что же касается облика современных кварталов Орана, то они очень напоминают Южную Европу с ее умеренным вторжением модерна в архитектуру XIX в., но с чисто средиземноморской любовью к ярким краскам и светлым тонам.
В 1983 г. по сравнению с прежними посещениями: Орана город показался мне более многолюдным и тесным. Теперь здесь уже почти не попадаются европейские лица, весьма многочисленные, скажем, в 1963 г. Зато стало намного больше машин, автобусов, мотоциклов и мотороллеров, главным образом западногерманских и японских марок. Тихий и спокойный ранее, сохранявший какое-то подобие «очарования французской провинции», как писали некоторые путешественники, Оран стал шумным, загазованным и, конечно, перенаселенным.
На главной площади 1 Ноября, там, где расположены мэрия, театр (именуемый здесь «Опера», которой на самом деле нет) и памятник эмиру Абд аль-Кадиру, полно людей. И на прилегающих улицах и переулках, на лестницах и спусках, связывающих некоторые из них, очень много народу. Приглядевшись, замечаю: по преимуществу это молодежь, которой явно нечего делать и некуда спешить. Молодые, здоровые парни стоят кучками, что-то обсуждая, сидят или полулежат на газоне, на лестницах мэрии и театра, лениво наблюдают за уличным движением и особенно за проходящими девушками. В соответствии с южной традицией каждый старается выбрать позу понебрежнее, облокотившись на перила, на парапет, на ступеньку лестницы или ограду памятника. Все они либо старшеклассники, пропускающие занятия;, либо абитуриенты, не попавшие в университет и дожидающиеся призыва в армию, либо просто безработные. Через пять лет, в конце 1988 г., будут опубликованы данные о том, что безработица в Алжире охватывает 22 процента всего трудоспособного населения, в том числе половину молодежи в возрасте 20–24 лет. В 1983 г. положение было лучше. Но и тогда уже проблема роста безработицы среди молодежи была достаточно серьезной.
Безработица, помимо чисто экономических, влечет за собой и моральные последствия. Среди безработных юнцов нередко вспыхивают драки, распространяются различного рода пороки и, как правило, снижается уровень нравственности. В этой связи в Алжире многое делалось и делается для усиления влияния религии среди молодежи, для сохранения и упрочения в ее среде традиционной морали ислама. Однако это далеко не всегда помогает. К тому же, на значительную часть молодежи ислам не оказывает такого влияния, какое можно было бы ожидать.
Например, наступает час молитвы. Но большинство молодых людей на площади 1 Ноября и не думает выполнять своей религиозный долг: идти в мечеть или же молиться на месте, как это сделали бы многие их сверстники в Египте, Ливии или Ираке. Они равнодушно взирают на висящий над площадью лозунг: «Ислам — одна из основных ценностей цивилизованной личности». Позже я прочитал в одном французском журнале, что хотя в Алжире постоянно действуют 15 тысяч мечетей, 75 процентов алжирской молодежи в возрасте 17–25 лет никогда не молятся. Возможно, это преувеличение. Тем более что уже давно занятия в вузах Алжира начинаются с молитвы.
Пять лет спустя молодежь (в основном безработные и учащиеся) сыграла решающую роль во время октябрьских событий 1988 г. Эти события привели к повороту в политической жизни Алжира и легализации многих давно уже существовавших партий и общественных движений. Наиболее значительным из них стал Исламский фронт спасения (ИФС), победивший на выборах в местные органы власти в июне 1990 г. Победа ИФС свидетельствует о возросшем влиянии ислама в Алжире, прежде всего — среди молодежи, составляющей значительную долю, если не большинство приверженцев ИФС. Это объясняется как ухудшением экономического положения, причиной которого многие считают забвение Корана и шариата, так и тем обстоятельством, что все алжирцы, независимо от степени их религиозности, являются патриотами ислама. Для них он не только религия, но также образ жизни, источник законодательства, кодекс поведения в семье, быту и обществе. Именно поэтому алжирцы чрезвычайно чувствительны ко всякому неосторожному высказыванию иностранца об исламе и, как правило, вообще стараются эту тему с ним не обсуждать.
Далеко не у всех алжирцев имеется точная информация о положении ислама в СССР. Эта тема и тогда, в 1983 г., неизбежно поднималась почти в каждой беседе. Мне пришлось именно в Оране переубеждать руководителя местной организации бывших муджахидов (ветеранов революции) Мухаммеда аль-Кантари, который был уверен в том, что в СССР все религии преследуются, включая ислам. Так думал не только он.
С аль-Кантари, бывшим преподавателем и вице-ректором университета, а также — деятелем местной балядийя (мэрии), мы встретились на приеме в здании мухафазы (областной организации) партии ФНО Орана. Во время обмена речами аль-Кантари высказал пожелание, чтобы советские историки «не писали об Алжире так, как это делают западные авторы, искажающие образ Алжира». Наш собеседник очень интересовался состоянием алжироведения в СССР и, кстати, сожалел, что в нашей стране алжирцы обучаются главным образом техническим специальностям. От него я также узнал о том, что в Алжире возникла ранее не существовавшая проблема взаимоотношений ветеранов революции и молодежи, все чаще их критикующей. «Что они знают о революции? Почему берутся судить нас?» — говорил аль-Кантари с обидой и удивлением. Как все-таки много общего в жизни народов, многим пожертвовавших ради революции!
Заместитель секретаря мухафазы предложил нам ознакомиться с местными предприятиями, на которых работают советские специалисты. Воспользовавшись этим, мы на следующий день посетили известный далеко за пределами города Оранский стекольный завод.
Финансовый директор завода Хаси рассказал нам, что завод был выстроен французской фирмой «Сен-Гобэн» в 1947 г. и его персонал был на 100 процентов французским. В 1962 г. фирма закрыла завод. Тогда алжирские рабочие взяли управление в свои руки и возобновили производство с помощью чехословацких специалистов. В 1968 г. было решено завод перестроить. Старую печь сломали и заменили тремя новыми. С 1969 г. на заводе постоянно работают специалисты из СССР. Сейчас их около 50, а обучают они 300 алжирцев. Всего на заводе трудятся 1300 человек. Продукция завода в настоящее время выросла до 60 тысяч тонн в год (до 1962 г. всего 15 тысяч тонн). При техническом содействии СССР был создай за четыре года цех листового стекла, который в 1982 г. уже давал 10 тысяч тонн продукции. Но разработан новый проект, который доведет производительность цеха до 15 тысяч тонн в год.
Всего в Алжире — три стекольных завода. Но самый крупный из них — в Оране. Он один из передовых в стране и в социальном плане. Средняя заработная плата здесь хоть и ниже, чем на нефтекомплексах Арзева, но достаточно высока: 2200–2300 динаров. За последние годы 250 рабочих получили от завода новые квартиры. На работу и с работы весь персонал доставляется служебными автобусами. Завод располагает столовой, кооперативным магазином, летним детским лагерем, медицинским центром по обслуживанию как рабочих, так и их семей.
Мы походили по цехам вместе с Хаси и другими представителями администрации. Было интересно наблюдать за работой стеклодувов, быстро и ловко придающих огромной расплавленной капле нужную форму, за превращением таких же капель в бутылки на штамповочной машине, за нанесением цветной росписи на белые вазы и позолоты — на голубые. Завод в 1983 г. покрывал до 80 процентов нужд страны, выпуская бутылки, банки, вазы, посуду, оконное стекло, ветровые стекла для автомашин. Есть здесь маленький цех цветного стекла, предполагалось в ближайшее время начать выпуск хрусталя. Не работал временно цех по производству небьющегося стекла, как сказал Хаси — «ввиду нехватки мастеров и дефектов продукции, пока еще не отвечающей мировым стандартам». Были и другие заботы: из компонентов сырья лишь кварцевый песок и известь — местные. Остальное приходилось ввозить: доломит из Албании и Испании, соду (18 % состава) из Бельгии, Турции и Франции. В ближайшие годы, однако, предполагалось и эти компоненты начать добывать в Алжире.
В цехе листового стекла нас сердечно встретили специалисты из СССР. Они показали нам работу всей линии конвейера, рассказали, что цех лишь на 40 процентов покрывает нужды Алжира и, возможно, будет построен еще один такой же. При этом не исключалась конкуренция с французами: учитывая большую потребность Алжира в ветровых стеклах для автомашин, уже упоминавшаяся фирма «Сеи-Гобэн» предложила Алжиру построить в Жижели (на востоке страны) еще один стекольный завод. Наши специалисты, однако, полагали, что Алжир вряд ли пойдет на это, учитывая печальный опыт сотрудничества с западными фирмами, на рубеже 70–80-х гг. вдвое завысившими стоимость выполненных ими контрактов против первоначально намеченной. К тому же долгий опыт совместной работы очень сплотил алжирский и советский персонал. Играло определенную роль и то обстоятельство, что заработки советских специалистов практически не отличались от таковых у алжирских мастеров. Орания примечательна не только в промышленном отношении. Это древняя житница страны. Мы убедились в этом, проезжая мимо хорошо возделанных полей, фруктовых садов, плантаций цитрусовых и оливковых рощ в Бредеа, Бу-Тлелисе, Эль-Амрийя, Хаси аль-Галия, Эль-Малахе. Все эти большие поселки (или маленькие городки) на шоссе, ведущем к югу от Орана, построены как бы по типовому проекту — длинная главная улица, которая представляет собой продолжение шоссе, в центре — главная площадь с мэрией, мечетью, иногда еще и с церковью, находящейся обычно в запущенном состоянии. «В нее некому ходить, — сообщает сопровождающий нас в поездке Салим Ульман. — Ранее жившие здесь европейские колонисты уехали. Сейчас осталось не более тысячи шестисот «черноногих», как их называли раньше и продолжают называть сейчас во Франции (за черные лаковые штиблеты, которых у алжирцев не было. —
В 139 километрах к юго-западу от Орана расположен древний Тлемсен, бывший когда-то и столицей берберских эмиров, и прибежищем мавританских изгнанников из Андалусии, и твердыней турецких властителей Алжира. Это красиво раскинувшийся в горной впадине центр аграрной по преимуществу области, славящийся своими историческими памятниками и культурными традициями. Здесь особенно чтут национального героя Алжира эмира Абд аль-Кадира, 15 лет сражавшегося против французов в этих местах. Стела с его изображением стоит у въезда в вилайю (провинцию) Тлемсен. Примерно через 40 километров минуем городскую черту Тлемсена, согласно указателю на дороге, но города не видим. Кругом одни поля. Собственно город начинается лишь спустя минут десять, после нескольких подъемов и спусков среди желто-зеленых холмов. Сам город тоже очень зеленый, и в нем удивительно легко дышится.
На следующий день вместе с председателем совета советских специалистов в Тлемсене врачом Н. Т. Максименко мы посетили центральный госпиталь Тлемсена.
Директор госпиталя Бухара рассказал нам, что сейчас в стране действует около 30 медицинских центров университетского уровня, которые разработали программу перестройки медицинского обслуживания. Есть они и для этого госпиталя, где функционируют отделения офтальмологии, гастроэнтерологии, дерматологии, травматологии и некоторые другие. Планируется создание отделений нейрохирургии, хирургии сердца и других. Специалистов такого профиля готовят в университетском центре Тлемсена и Институте научной медицины при нем. Среди 600 человек персонала госпиталя работают 30 советских врачей, к которым относятся с большим уважением. Медицинское обслуживание здесь бесплатное, в том числе доставка больных транспортом и пользование лекарствами. Есть здесь, конечно, как и вообще в Алжире, частнопрактикующие врачи, но у них лечатся главным образом люди зажиточные.
После посещения госпиталя мы совершили поездку по городу. Достопримечательности его нам показывал местный учитель Мухаммед Айн Сбаа, секретарь касмы (городской секции) партии ФНО. Он очень интересно рассказывал об истории города, его мечетях, окрестностях, памятниках и новостройках. Тлемсен сохранил в своем облике немало средневековой романтики: остатки поросших мхом высоких крепостных стен, вздымающиеся над черепичными крышами своеобразные четырехгранники типично магрибинских минаретов, роскошные порталы мечетей, орнаментальная цветная керамика облицовки многих старинных или стилизованных под старину домов. Особенно поражает громадный (38 метров высотой и 100 квадратных метров в основании) минарет Мансура, уцелевший среди развалин выстроенной 650 лет назад мечети. На центральной площади Абд аль-Кадира лозунг: «Ислам — религия государства». Есть и другие лозунги на улицах Тлемсена. При этом, как вам сказали, почти исчез широко распространенный с 1980 г. лозунг «За лучшую жизнь». Его сочли несколько расплывчатым и заменили более конкретным: «Труд и старание — гарантия будущего». Это особенно актуально звучало при виде множества молодых людей, слонявшихся без дела или сидевших в многочисленных кафе.
Мы посетили мечеть Сиди Бумедьен, где находится усыпальница святого покровителя города. «Сиди Бумедьен, — рассказал нам хранитель мечети, — был не только святым марабутом, но и воином. Он сражался в Палестине с крестоносцами при великом султане Салах ад-Дине аль-Айюби (знаменитом Саладине из романов Вальтера Скотта. —
Всего в вилайе Тлемсен в 1983 г. трудилось 13 коллективов (до 200 человек) советских специалистов — не только врачей, но и геологов, преподавателей, горных инженеров. Некоторых из них мы встретили вовремя поездок по окрестностям Тлемсена, например, у источника Айн Фазза — шестерых работников свинцово-цинкового рудника из Казахстана и Приморья. Мы посетили также клуб советских специалистов в Тлемсене. Они рассказали нам о своей работе, о дружбе с алжирцами, о жизни, о трудностях, в частности о нехватке воды, которой здесь, как и всюду в стране, недостаточно, и подается она в дома далеко не весь день.
Об отношении к СССР мы могли судить вечером по собранию в местном культурном центре, зал которого, рассчитанный на 900 человек, был заполнен до отказа. Над сценой висел плакат — «Тлемсен приветствует делегацию Общества русско-алжирской дружбы». Это было лейтмотивом звучавших в тот вечер выступлений. В заключение ансамбль «Русь» из Владимира горячо приветствовали присутствующие. Завершилось выступление ансамбля алжирской патриотической песней, вызвавшей взрыв энтузиазма в зале.
Поделиться книгой: