От руин Карфагена до вершин Атласа

Во время беседы Тази вовсе не ограничивался профессиональными темами историков, постоянно стараясь создать максимально непринужденную обстановку, — без конца шутил, иногда весьма крепко. В частности, когда разговор зашел о русских морозах, Тази как бы мимоходом бросил: «Ну, у вас от этого отличное средство, как это говорится — водка, лодка и молодка?» Последние слова он довольно четко произнес по-русски (марокканцы вообще лингвистически очень одаренный народ, и звуки чужой речи схватывают буквально с лёта). Не довольствуясь произведенным эффектом, он даже попросил меня написать ему эти слова по-русски и по-французски. «Жаль, что вы приехали один, — сказал он. — Я бы пригласил вас домой с супругой. Ну, ничего не поделаешь. Передайте мадам мои самые наилучшие пожелания». И совсем уж развеселившись, добавил: «А может быть, не только мадам?»

Я привел эту часть разговора лишь для того, чтобы показать неправильность наших некоторых представлений о мусульманах Магриба, которые вовсе не чураются разговоров на семейные темы, не считают зазорным фривольно сострить и вполне способны оценить шутку, которая, казалось бы, должна быть совсем не в их духе. Определенную роль тут играют полученное большинством магрибинской интеллигенции французское образование и усвоенные вместе с ним обычаи и манеры среднего француза. Но главное все же в другом. Тази принадлежит к специфической социальной элите марокканского общества — «фаси». Буквально это слово означает «фесец, уроженец города Фес». Известно, что после завершения реконкисты в Испании андалусские мавры десятками тысяч переселялись в страны Магриба. Город Фес, тогда столица Марокко, был наиболее заселен выходцами из Гранады, славившимися своим мастерством в торговле, ремеслах, богословии и воинском деле. Составив своеобразный патрициат Феса, они в дальнейшем заняли ведущее положение во всех главных городах страны, породнились в большинстве случаев с феодальной аристократией и составили как бы огромный клан, вернее, социальную группу, из которой вплоть до наших дней в первую очередь рекрутируется верхушка нации. Фаси — это «соль земли» в Марокко. Поэтому и держатся они достаточно уверенно, могут позволять себе отступления от правил, считая себя избранной частью марокканских арабов, что в об-щем-то всеми молчаливо признается.

Я убедился в этом окончательно после бесецы со своим давним знакомым Мухаммедом Газзалем, филологом, специалистом по информатике и русскому языку, который он изучал в СССР. «Для серьезного изучения проблемы андалусцев в Марокко, — сказал Газзаль, — надо связаться с их семьями в Рабате (здесь их называют «рбати»), Фесе и Тетуане. Среди них есть андалусцы, то есть бежавшие от Реконкисты арабы, и есть мориски, которых здесь называют «испанцы». Они были изгнаны позже и сохранили фамилии типа Диаш, Барис и тому подобные. Их семьи хранят предания и традиции, иногда реликвии, знают друг друга и вообще «андалусские дома» (то есть кланы). Встречаются среди них и потомки андалусских евреев, принявших ислам, но не забывших о своем происхождении». В числе последних Газзаль назвал целый ряд уже знакомых нам фамилий типа Бен Джаллун, Бен Шакрун и других, занимавших довольно заметное положение в политической и научной жизни страны.

Фаси не всегда склонны рассказывать о себе. Например, во время приема в честь участников коллоквиума я разговорился с социологом Мухаммедом Шакруном, который не отрицал, что его семья принадлежит к фаси из Тетуана. Но говорить он предпочитал о годах учебы в Париже, где ему, по его словам, все время внушали, что он похож на русского. На мой взгляд, он больше походил на уроженца Западной Грузии, где тоже встречаются такие рыжекудрые бородачи. Когда я обратил внимание Шакруна на совершенно европейский тип внешности одного из руководителей Рабатского университета, появившегося на приеме (он был похож на известного французского актера Жана Марэ, но с прической ежиком под Керенского), мой собеседник не увидел в этом ничего особенного, удивленно взглянул на меня и сказал: «Так ведь он — фаси!»

Вообще судить по внешнему виду о происхождении человека, особенно в Марокко, не всегда просто. Сравнивая на том же приеме, например, Мустафу Айяда (преподавателя географии в Рабатском университете) с испанцем Моралесом-Лескано (из Национального университета заочного образования в Мадриде), было трудно определить, кто из них больше похож на араба — высокий, с бронзово-каштановой бородой и правильными чертами лица, совершенно «невосточный» Айяд или невысокий, черноглазый и чернобородый Моралес-Лескано, обращавший на себя внимание орлиным профилем и седеющими кудрями. И дело тут не только в том, что фаси и испанцы фактически почти родственники. Дело еще и в географической близости Марокко к Иберийскому полуострову, от которого страна отделена всего 14 километрами Гибралтарского пролива. Примерно 900 лет (с 711 по 1617 г.) присутствия выходцев из Магриба и вообще из арабских стран на полуострове, а также более 400 лет (в XV–XVIII вв.) господства испанцев и португальцев на марокканском побережье дали свои результаты.

Марокканцы и иберийцы и сейчас чувствуют себя достаточно тесно связанными. Марокканцы, например, говорили мне, что наличие в XV–XVI вв. множества пленных португальцев в Марокко и магрибинских рабов и заложников в Португалии, впоследствии вернувшихся на родину, определило некоторое влияние португальского языка на разговорный язык марокканских арабов, в частности наличие в нем частицы «диаль», обозначающей принадлежность. Меня уверяли, что «диаль» образовано из португальского предлога «ди» и арабского артикля «аль» (кстати, присутствующего почти во всех португальских заимствованиях из арабского языка). Испанский язык здесь так же принят в общении, как и французский. Интерес ко всему испанскому даже более значителен. Я обратил внимание, что Моралес-Лескано кроме доклада о современной испанской историографии Марокко выступил также с лекцией перед студентами Рабата на тему: «Испания в Северной Африке: испанский протекторат в Марокко (1912–1956)». Причем объявления об этой лекции везде были вывешены на испанском языке. Короче, многое соединяет марокканцев и испанцев, даже воспоминания о колониальном прошлом. Но и более отдаленное прошлое их сближает. Поэтому оно столь интенсивно изучается по обе стороны Гибралтара.

Об этом у меня был разговор с Антониу Диашем Фариньей, веселым и остроумным профессором Нового университета в Лиссабоне, который занимается историей Марокко в средние века. «К сожалению, — сказал Фаринья, — арабским периодом в истории Португалии у нас занимаются всего десять-двенадцать человек. А ведь у нас с арабами особые связи. Португалия, в отличие от Испании, вся была арабской пятьсот лет. И у нас сохранилось от того времени немало памятников, особенно на юге, в Алгарви — области, освобожденной от арабов самой последней». Фаринья говорил о португальских арабистах Давиде Лопише и Боргише Дуэлью, о географе Орланду Рибейру и историке Жози Маттузу, об идущих с 1979 г. раскопках в Виламуре, Мертуле и Силвисе, о сходстве керамики, рисунков тканей, интерьеров зданий, к примеру, в португальской Мертуле и марокканском Сале. Но еще более охотно он рассказывал о «революции гвоздик» в Португалии в апреле 1974 г., давал характеристики ее лидерам, большинство из которых он знавал лично.

Вообще особенностью европейских участников коллоквиума было желание в свободное от работы время ни в коем случае не говорить о работе. Даниэль Ривэ говорил со мной о футболе, о творчестве Чингиза Айтматова, о забастовке железнодорожников во Франции, которая может помешать ему вовремя успеть к занятиям в Лионском университете, о том, что его сын изучает русский язык и может написать мне письмо по-русски. Другой француз, Лионель Галан, предпочитал говорить о наших общих знакомых — известном французском востоковеде Максиме Родинсоне, советских лингвистах Ю. Завадовском и А. Милитареве, о природе Марокко, погоде на побережье Атлантики и т. п. Представитель фонда Конрада Аденауэра (фамилию которого я, к сожалению, не запомнил), участвовавший в наших беседах, обо всем высказывался довольно критически: о своих соотечественниках в Марокко — «не самых лучших немцах», о том, что новые конструкции самолетов не всегда удобны, а горный туризм в Марокко связан с перегрузками для сердца. Он говорил, что ему одинаково не нравятся ни 30-градусная жара в Абу-Даби, ни 10-градусный мороз в ФРГ, а вот климат в Марокко, пожалуй, самый подходящий. Впрочем, Мартин Форштнер из Майнца с удовольствием говорил о проблемах лингвистики, о своих знакомых советских арабистах, с которыми он поддерживает контакт, обменивается литературой, ведет переписку.

В разговорах с марокканскими коллегами профессиональная тематика занимала гораздо больше места. Абд аль-Ахад Себти подарил мне оттиск изданной во Франции его статьи о городских святых и харизме в марокканской историографии, расспрашивал о том, какие именно вопросы средневековой истории арабов и на каких источниках мы изучаем. Сам он защищал диссертацию в университете Париж-7 под руководством известной французской исследовательницы Магриба Люсетт Валанси. В Париже издал свою большую монографию «Власть, общество и религия в Магрибе XV–XX вв.» и Мухаммед Кабли. «Сюда она еще не поступила, — сказал он мне. — Впрочем, у нас связи с Парижем даже лучше, чем, например, с Касабланкой». При этом и Себти и Кабли вовсе не придерживаются какой-то профранцузской позиции. Более того, я сам слышал, как они призывали к обобщению в решениях коллоквиума «полемики против колониализма, которая ведется уже 25–30 лет». О своей работе преимущественно в архивах Марокко рассказывал и Мхаммад Бен Аббуд, бывавший также в Испании, Италии, Тунисе. С Жерменом Аяшем беседа шла преимущественно о «школе Аяша», которую очень многие критиковали, утверждая, что «школа Аяша — это только сам Аяш». Однако я сам читал в статье, подаренной мне Себти, хвалу в адрес «школы Аяша; ее главными чертами является реабилитация национальных источников и преимущественный интерес к XIX в.». Вместе с тем Себти считает, что работы этой школы «небрежно относятся к городской среде и бедны проблематикой».

Конечно, марокканцев интересовало и многое другое. Из разговоров с ними можно было кое-что разузнать и о неизвестных нам сторонах их жизни. Я, например, еще в первый день приезда в Марокко познакомился с преподавателем социологии Рабатского университета Али Мхамди. Доброжелательный, добродушный Мхамди очень помог мне в ознакомлении с работой университета и в установлении личных контактов с некоторыми его профессорами. Сам он занимался изучением экономических и социальных структур населения юга Марокко и готовил диссертацию на эту тему. Поскольку в перерывах или в поездках по городу мы нередко оказывались рядом, говорить с ним мне приходилось чаще, чем с другими.

Одной из тем наших разговоров был жилищный вопрос. Мхамди с семьей снимал 4-комнатную квартиру за 1200 дирхамов, что составляло 20 процентов его заработка (дирхам по официальному курсу был равен примерно 11 копейкам, а точнее, в те дни — 8 дирхамов равнялись 1 доллару). Его мечтой было выстроить собственный дом из «традиционного местного материала», в основном камня. «Такие дома, — говорит Мхамди, — стоят со времен средневековья. И многие теперь хотят выстроить себе что-нибудь подобное, так как купить квартиру в Рабате совершенно немыслимо: она стоит от двух до ста миллионов дирхамов в зависимости от места расположения, района, его категории и т. п.».

После завершения коллоквиума мы поехали по стране в комфортабельном автобусе, специально приспособленном для дальних путешествий. Для развлечения пассажиров на экране прямо над головой водителя (его сиденье расположено несколько ниже, чем в наших автобусах) с наступлением темноты демонстрировались видеофильмы преимущественно американского производства («Человек, который слишком много знал», «Человек с Востока» и т. п.), изобиловавшие отлично снятыми кадрами Парижа, Лондона, Нью-Йорка, городов Марокко и Алжира, а также сценами бесконечных драк, убийств, раздеваний, переодеваний и незамысловатых комедийных ситуаций. В одном из фильмов рассказывалось о сверхразведчике, сверхгерое и вообще сверхчеловеке Джеймсе Бонде, который где-то в районе Чукотки нырял под лед, прячась от советского вертолета, который он потом сбивал чуть ли не из браунинга, одной лыжей убивал сразу двух пограничников и кидался в сугроб, который оказывался замаскированной подводной лодкой, мгновенно погружавшейся. Проникнув внутрь, Бонд отдыхал от своих подвигов на роскошном мягком диване в обществе по-голливудски ослепительной красотки.

Марокканцы, давно привыкшие ко всей этой «масс-культуре» из-за океана, посмеивались. Но все же я заметил, что внимание ко мне проявлялось особое. Во время остановок меня расспрашивали о жизни в Советском Союзе, о народах СССР, задавали традиционный, по-моему, для любого иностранца вопрос о том, чем отличаются казахи от казаков (тогда, в декабре 1986 г. как раз происходили известные события в Казахстане). Немало было, как всегда в арабских странах, вопросов о положении мусульман и не только мусульман в СССР, ибо в эти дни французское и испанское радио много передач отводило диссидентам в Советском Союзе. Интересовались всем, вплоть до того, по какому поводу у нас принято шутить.

Марокканцы весьма серьезно относятся к проблеме колониализма. Один из них сказал, что наша страна, как и всякая великая держава, также не прочь колонизовать Африку. Тогда я ему процитировал слова нашей известной песни: «Не нужен мне берег турецкий и Африка мне не нужна». Как ни странно, это подействовало лучше любого другого аргумента.

Иногда меня спрашивали по ходу беседы, скажем, о средневековых арабских географах или великом историке Ибн Халдуне, об отношении русских к арабам вообще, почему мы любим одни арабские страны, а другими якобы пренебрегаем, не осталось ли у нас вражды к исламу со времен Золотой Орды и т. п. По характеру вопросов чувствовалось, что мои спутники чего-то не знают или не понимают, но о многом осведомлены. Однако, получая информацию главным образом из французских газет, они не всегда могут сделать правильные выводы.

Во время поездки нашими добровольными гидами стали географы Абд аль-Латиф Фадлуллах и Мустафа Айяд. Благодаря им картины, мелькавшие за окном автобуса, оживали, начинали как бы рассказывать о жизни страны не хуже иных книжек. И мы уже совсем другими глазами смотрели на новые рабочие кварталы, на выстроенный китайцами спорткомплекс «Мулай Абдаллах», на бывшие земли «гиш», когда-то отданные прикочевавшим сюда бедуинам за воинскую службу, а ныне превратившиеся в государственные или частные владения. Среди них мелькнули предприятия, принадлежащие Сентисси — богатой семье фаси в Рабате и Касабланке. «За последние тридцать лет, — говорил Фадлуллах, — здесь изменился не только пейзаж, но и жизнь людей. Коллективные пастбища сменились частными фермами, специализирующимися на молочно-мясном хозяйстве, разведении кур, выращивании овощей. Буржуазия рбати (так называют столичных фаси. — Р. Л.) стала скупать эти земли и вводить орошаемое земледелие еще в начале европейской колонизации. И вообще бюрократия, буржуазия и военные давно уже скупают лучшие земли вокруг крупных городов».

При подъезде к Касабланке (от Рабата до нее всего километров 90) теперь почти не видно бидонвилей, которые так ужасали раньше. В большинстве случаев они разрушены, а на их месте стоят дешевые новые дома. «Люди переселились в них или в расположенную севернее Мухаммедию, где также идет большое строительство, — продолжал Фадлуллах, — Но вы видите, что еще кое-где остались хибары. Сейчас в Касабланке два с половиной миллиона человек. Она растет быстро, причем не столько экономически, сколько демографически. Энергично разрушают бидонвили только последние три года».

Мы не заезжали в центр города, а проехали лишь по его окраине, из всех достопримечательностей видели только темные кубы зданий Шерифского управления фосфатов — подлинной государственной монополии — и часть довольно мало примечательных корпусов местного университета имени Хасана II. На самом краю города бросились в глаза новые кварталы, огороженные белой стеной с круглыми башнями у входа.

Далее наш путь лежал на юг. Вплотную к дороге подступили тучные обрабатываемые поля, парники под бананы, новенькие фермы, стада коров, пасущихся на лугах. «Обратите внимание, — сказал Мустафа Айяд, — к югу от Касабланки плотность населения возрастает. Здесь на каждой ферме — не менее шести-восьми человек. Многие ведут хозяйство по португальскому образцу — те же орудия, культуры, форма жилищ. Я считаю, что это следствие продолжающегося влияния Португалии со времен ее господства в этих краях». Слушавший его Фаринья кивал головой в знак согласия. Айяд продолжил: «Слева — железная дорога из Касабланки в Жофр Ласфар, порт по вывозу фосфатов. Тут всюду чернозем, как и во всей этой области вплоть до порта Сафи. А пашут преимущественно на ослах, так как требуется здесь мелкая вспашка. Слой почвы, как заметно даже отсюда, очень тонок. Даже камни видны».

Так мы ехали вдоль спокойного океана, не спеша брызгавшего на берег пеной небольшой волны. Разговор то и дело заходил о различиях между городом и деревней, о все большем расслоении горожан и их отчужденности от сельских жителей. Пообедав в ресторане недалеко от Жофр Ласфара, мы свернули от океана влево, в глубь страны.

Три дня в Марракеше

Почти 200-километровая полоса сплошного краснозема тянется от атлантического побережья Марокко, вернее, от города Сиди Беннур (центра исторической области Дуккала), к южной столице этой страны — городу Марракешу, который средневековые хроники называли «западным Багдадом». Однообразие равнины лишь изредка нарушается оливковыми рощами, зарослями кактусов, да редкими селениями, возле которых бродят серо-коричневые, под цвет местных почв, стада овец. Иногда можно увидеть редкое теперь явление — верблюда на пашне вместо лошади или быка. И снова степь, ровная, сливающаяся с наступающими сумерками. Вдруг словно окунаешься в густые заросли ароматной зелени, с трудом различая за гордо взметнувшимися высокими пальмами и плотной листвой апельсиновых деревьев стены многоэтажных домов, отелей, ресторанов, рекламы банков, иностранных и местных компаний. Это — Марракеш. Он как бы неожиданно возник среди предшествовавшей ему равнины и в то же время логично продолжает ее, гармонично сочетается с ней и своими плавными очертаниями, и обилием растительности, и теплыми красновато-коричневыми тонами, преобладающими в окраске городских зданий.

Мы бродим по вечернему городу, вдыхая его запахи и прислушиваясь к шороху листвы, чувствуя себя, как в саду. «Я люблю Марракеш, — говорит мой спутник, Абд ар-Рахим Латауи, хранитель библиотеки факультета литературы и гуманитарных наук Рабатского университета. — Сам я родился на побережье, в Сафи. Но тут у меня живут родственники, которых я регулярно навещаю. После рабатской суеты здесь отдыхаешь душой и телом: другой воздух, другой ритм жизни». Латауи учился в СССР и хорошо говорит по-русски. Он интересуется вопросами филологии и защитил в Ленинграде дипломную работу «Структурные типы и модели образования имен в современном русском языке». Сейчас он готовит диссертацию о русско-арабских и арабско-русских словарях, печатает в различных журналах и изданиях Рабатского университета статьи о русских суффиксах, о работах советских арабистов. В опубликованной в 1980 г. статье «Арабские исследования в СССР» он воздал должное академику И. Ю. Крачковскому, назвав его «творцом новой школы советского востоковедения», и дал подробную библиографию (в сочетании с биографическими данными) трудов многих наших арабистов-филологов, таких, как В. Г. Ахвледиани, X. К. Баранов, В. М. Белкин, А. Г. Белова, В. И. Беляев, В. М. Борисов, Г. М. Габучан, А. А. Долинина, Г. Ш. Шарбатов, Б. Я. Шидфар. Впоследствии (в 1989 г.) Латауи перевел и издал на арабском языке некоторые труды Крачковского.

Зная, что Латауи из берберской семьи, я спрашиваю его, верно ли, что Марракеш по-прежнему, как и в средние века, остается центром берберской культуры и берберских племен. «Это очень сложный вопрос, — отвечает он. — Когда меня иностранец спрашивает, араб я или бербер, я прежде всего думаю, зачем это ему нужно. Речь не идет, разумеется, о советских людях. Но вы знаете, сколько спекуляций вокруг так называемого берберского вопроса имело место в годы протектората? И французы, и испанцы, и еще кое-кто все время старались отделить, обособить арабов от берберов, противопоставить их друг другу. А чем занимаются у нас многие давно тут работающие американские социологи, политологи и социоантропологи? Тоже выискивают берберскую специфику, но не только с целью исследования ее. Конечно, есть еще у нас кое-где в горах отдельные племена, где старики и женщины, никогда не бывавшие в городах или даже просто на равнине, арабского не знают и говорят только на своем диалекте. Но таких мало, и они как бы целиком в прошлом. И в этих племенах мужчины, уходившие на заработки или регулярно бывающие в городах и селах в базарные дни, говорят по-арабски, как и мы, городские жители. Мы все марокканцы, мусульмане и говорим по-арабски. А уж кто от кого происходит — это другой вопрос. Мой род, например, в свое время переехал в Сафи из Тафилальта, где, как известно, арабы и берберы уже более тысячи лет живут бок о бок. Мой дед говорил по-берберски, отец знал оба языка, а я говорю только по-арабски. Понимаю говор берберов Сафи и могу отличить один диалект от другого, но не говорю на них».

Я слушал его и вспоминал, как однажды прочел во французской книге о Марокко, что жители Тафилальта, претерпевшие на протяжении веков немало превратностей политической судьбы и еще больше страдавшие от немилостей природы, руководствуются старинной арабской поговоркой; «Ветер в лицо делает человека мудрым». И там же подтверждалась полная невозможность установить, кто же был истинным предком нынешних жителей Тафилальта, на многострадальной земле которого веками смешивались потомки местных крестьян и пришлых бедуинов, римских колонистов и берберов племени микнаса, воинственных горцев и плененных ими черных африканцев, арабских аристократов и беглецов из других стран ислама.

Я говорил об этой проблеме с Али Мхамди, с Абд аль-Латифом Фадлуллахом, генеральным секретарем Ассоциации марокканских географов, с другими преподавателями Рабатского университета. Из всех этих разговоров сложилось впечатление, что мои собеседники, признавая наличие берберских диалектов (кстати, сильно отличающихся друг от друга), фольклора и другой этнической специфики, особенно в районах расселения еще сохранившихся племен, все же склонны подчеркивать скорее исторический, нежели национальный, характер различий между арабами и берберами. «Мы, — говорили они, — марокканцы, а не берберы или арабы. Разве можно сейчас установить, кто из испанцев происходит от иберов, кто — от готов, а кто — от арабов? Или кем является современный француз — потомок галла, римлянина или франка? Все это принадлежит истории».

Пожалуй, именно здесь, в столице марокканского юга больше всего чувствуется синтез разных этносов, породивших марокканскую нацию. Не случайно по имени Марракеша за рубежом стали называть всю страну («Маррокуш» по-португальски, «Марруэкос» по-испански, «Марок» по-французски, «Марокко» по-итальянски и по-русски). Сами марокканцы свою родину именуют «Магриб», реже — «Дальний Магриб» (Аль-Магриб аль-Акса). Но Марракеш, выстроенный в XI веке у подножия Высокого Атласа берберами, пришедшими вместе с династией Альморавидов, стал столицей государства в момент наивысшего взлета его могущества при Альморавидах и Альмохадах, а позднее при Саадидах. Именно из этого города исходили повеления всему Северу Африки вплоть до Египта и Сахары, а также Андалусии и Балеарским островам в XI–XIII вв., именно на него нападали захватившие побережье португальцы в XV–XVII вв., именно здесь царствовал знаменитый Ахмед аль-Мансур, разгромивший португальцев в «битве трех королей» у Ксар аль-Кебира в 1578 г.

Население города менялось в ходе истории. К первоначально осевшим здесь берберам постепенно присоединялись мавры из Андалусии, поскольку правителям нужны были искусные каменщики, архитекторы, садоводы, музыканты, поэты. Прибывали также чернокожие рабы из Африки и военнопленные-европейцы: часть их них, приняв ислам, поселилась здесь навсегда. След свой оставили здесь и европейцы-наемники, добровольно шедшие на службу к щедро оплачивавшим их услуги султанам. А с XII в. на окружавшие город равнины постепенно переселялись арабы-бедуины из Центрального и Восточного Магриба, получавшие земли от султанов и составлявшие их армию («гиш» — от классического арабского «джейш»).

Все эти разные группы жителей давно перемешались. Поэтому, прогуливаясь, например, по суку (рынку) Марракеша, можно встретить все описанные западными этнографами антропологические типы — невысоких, коренастых, широколицых шатенов («типичных берберов»), высоких, худощавых, смуглых брюнетов («типичных арабов»), ярко выраженных африканцев (их здесь зовут «гнауа»), а также все варианты метисов и мулатов, не говоря уже о вполне «европейских» с первого взгляда лицах, принадлежащих коренным марокканцам.

Марракеш — это, конечно, не только рынок и далеко не рынок прежде всего. Но без рынка нет Марракеша, старая часть которого — медина — представляет собой хитроумное переплетение торговых рядов, улочек и закоулков, крытых базаров «кисарийя» и извилистых тупиков, плотно застроенных лавками, мастерскими, ателье, магазинчиками и прочими заведениями такого рода. Над этим хаотическим морем традиционного ремесла и мелкой коммерции изредка возвышается минарет старинной мечети, украшенный искусным орнаментом портал медресе или же нависающий над нижним этажом выступ в виде закрытого балкона или подпираемой колоннами галереи. Там, где нет торговли, тянутся угнетающе одинаковые сероватые глухие стены без окон.

О наличии здесь жилых домов можно догадываться лишь по дверям, кое-где прорубленным в стенах, но плотно закрытым. В большинстве своем здесь живут торговцы и ремесленники медины, постаравшиеся как бы компенсировать безликость стен и мрачноватость узких улиц разнообразием в оформлении и украшении входов в свои жилища. Поэтому каждая дверь своеобразна, говорит о вкусах и пристрастиях хозяина. Есть двери железные, черной, голубой или зеленой окраски, есть деревянные, преимущественно коричневые, красные или же потерявшие первоначальный цвет. Большинство украшено орнаментом в виде различных сочетаний крупных фигурных (обычно в виде звездочек) шляпок гвоздей. Почти каждый вход снабжен дверным молотком в форме медной руки, кольца или подковы. Некоторые двери фактически уже не двери, а большие кованые (или с ажурной резьбой по дереву) ворота с массивным кубовидным порталом или под изящной аркой. Здесь, судя по всему, обитают зажиточные купцы или хозяева мастерских, но не самые богатые; те в основном живут в роскошных квартирах в новом районе Гелиз.

Бродить по медине — увлекательнейшее занятие. Улицы тут так и называются — Сук аль-Кбир (Великий рынок), Сук аль-Аттарин (Рынок парфюмеров). Примерно таковы же наименования кварталов: Сук аль-Хаддадин (Рынок кузнецов), Сук аш-Шарратин (Рынок кожевенников). Создается впечатление, что медина и сук в Марракеше едины, но это не так. Медина — это часть города, еще живущая в прошлом и во многом по законам прошлого. Но в медине далеко не каждый торгует, даже если он и имеет лавку на одной из бесчисленных улиц, именуемых рынками. Когда идешь по такой улице, то это особенно бросается в глаза. Лавка может иметь броскую вывеску, скажем, «Подарки берберов» или «Портной из аль-Азхара» (хотя и неясно, какое отношение портной имеет к мусульманскому университету Каира). Но в ней не столько торгуют (разумеется, есть и такие), сколько трудятся: вертят гончарный круг, подбивают подметки и каблуки, разделывают баранью шкуру, выполняют затейливую резьбу по дереву или гипсу, выковывают ажурную решетку, выбивают тонкую насечку на медном блюде.

А как работают столяры и краснодеревщики! В занятом их мастерскими проулке не найдешь ни одного человека, праздно глазеющего на посетителей. Все работают, кто рубанком, кто небольшим топориком, кто пилой. Запах свежих опилок и напряженно склонившиеся спины — вот что остается в памяти после посещения их небольшого квартала в медине.

Не буду перечислять всех, кого видел в медине Марракеша в их обычный трудовой день. И хотя принято считать, что лишь современное производство вредно для здоровья человека, вряд ли красильщик, вдыхающий тяжелые испарения приготовляемых им же красок, живет лучше рабочего-химика, а ткач, слепнущий в полутемной мастерской, более счастлив, нежели его коллега на современном предприятии.

Но есть здесь, конечно, и своя элита. Это — ювелиры, производители разных сувениров для туристов, роскошных бабушей (туфель без задников), парчовых платьев и кафтанов. Есть и представители почти умственного труда. Здесь, в частности, обычное зрелище представляют собой усатый портной в тюрбане, пользующийся старой швейной машиной «Зингер», хмурый писарь в феске, стучащий на пишущей машинке, пожилой гравер в очках без оправы, неспешно и умело выводящий на серебре изящный геометрический или растительный узор.

Однако медина старается на каждом шагу удивить чем-то необычным. На одном из перекрестков «кисарийи» Латауи, который взял на себя обязанности моего добровольного гида по медине, вдруг останавливается и бросается пожимать руку высокому седому человеку явно европейской внешности, но в сугубо марокканском костюме — полосатой кашабе (кафтане) и островерхой белой шапочке. Они долго разговаривают на местном диалекте, как старые друзья. Потом Латауи рассказывает мне: «Это — голландец Флинт, который живет в Марракеше более 30 лет. Приехал сюда в свое время как преподаватель английского языка, и так ему здесь понравилось, что без Марракеша он уже не может жить. Вышел на пенсию и занялся мелкой торговлей. Но главная его страсть — марокканские ремесла. Он большой их знаток и ценитель, а также исследователь. Опубликовал ряд статей о ремеслах Марокко, в том числе у себя на родине. Но в Голландию даже не ездит, хотя здесь он одинок и не обзавелся семьей. Любовь к Марракешу заполняет всю его жизнь».

Услышав такую редкую в наши дни историю, уже по-другому читаешь во французском путеводителе по Марокко, что марокканские города имеют свой характер и что если, к примеру, Фес интересен своими секретами и таинственностью, то Марракеш «соблазняет с первого взгляда», представляясь «безумным, поэтичным», «женственным, цветастым», полным «слухов, песен, криков, напевных молебствий и долгих споров». Не знаю, как насчет женственности, но что касается песен, криков, споров и вообще всякого шума, то их в медине Марракеша более чем достаточно. Только за два часа пребывания в медине мы трижды были свидетелями различных инцидентов: то полицейский задержал вора, то разнимал дерущихся из-за платка женщин, то целая толпа, прочно заблокировав узкую улочку, ожесточенно спорила по неизвестному поводу, доходя чуть ли не до драки, при этом кто-то плакал, кто-то призывал аллаха в свидетели, кто-то рвал на себе одежду.

Покидая торговые кварталы медины, мы вышли на расположенную в центре старого города знаменитую площадь Джамаа аль-Фна (Собрание усопших), где в былые времена выставляли головы казненных. Ныне она служит главным образом целям привлечения иностранных туристов и поэтому каждый вечер становится как бы сценой своеобразного карнавала актеров, акробатов, борцов, циркачей, дрессировщиков, сказочников, жонглеров. Но мы попали сюда при свете солнца и убедились, что Джамаа аль-Фна, оказывается, и днем ухитряется жить почти ночной жизнью. Конечно, сейчас здесь туристы (главным образом немцы) не толпятся, не заполняют открытые веранды ближайших кафе, а бродят небольшими группами или поодиночке. Но пожилые гадалки, сидящие прямо на земле, так же как и вечером, почти по-цыгански протягивают вам колоду карт, предлагая угадать вашу дальнейшую жизнь. Сказочники и рассказчики также собирают вокруг себя молодежь и просто любопытных. Толпа слушает старинные предания и легенды с тем же почтительным вниманием, как и много веков назад, когда бродячий поэт или сказитель в одном лице воплощал все то, чем являются для нас сегодня театр, кино, радио, телевидение и пресса. Многие торговцы и приказчики, которым надоело часами зря торчать у себя в лавке, выходят на Джамаа аль-Фна поглазеть на силачей и плясунов, разминающихся для вечернего представления, на фокусников, охотно демонстрирующих свое искусство в любое время суток. Речитативы слепых повествователей, аккомпанирующих себе на ребабе (своего рода скрипке), выкрики внезапно пустившихся в пляс танцоров, комментарии туристов, доносящиеся из соседних торговых рядов препирательства, перекрывающий все звуки гортанный призыв муэдзина — все сливается в пестрый гул, своего рода шумовой фон, постоянно присущий Джамаа аль-Фна.

Проходя по площади, надо быть настороже — уметь вовремя увернуться от настойчиво предлагающего свои услуги врачевателя, продавца воды, предсказателя жизни с ученым попугаем или бойкого продавца экзотических браслетов, быстро отойти от сомнительной личности, что-то показывающей из-под полы, избежать столкновения с буравящей толпу группой темнокожих «гнауа» в черных шапочках с белой вышивкой и белых гандурах (длинных рубахах), ритмично колотящих в дарбуки (небольшие барабаны). Говорят, что музыканты-гнауа даже составляют здесь особый духовный орден («тарика» — то есть «путь») со своим уставом, обычаями, правилами поведения, самобытными навыками постижения с детства основ прекрасного ремесла музыкального исполнительства, танца и пения.

Надо также постараться не наступить на коврик с отсыпающимися кобрами и аккуратно обойти небрежно развалившегося рядом их укротителя. К тому же желательно сделать вид, что вас совсем не интересует целый выводок расположившихся неподалеку маленьких обезьян, хозяин которых буквально пронизывает вас испытующим взором, пытаясь определить, хотите ли вы сфотографироваться в обнимку с ним и с его питомцами на руках, как это делают здесь многие туристы. Да и около шпагоглотателя или пожирателя огня не стоит задерживаться, ибо то, что марокканцам показывается просто так, искусства ради, иностранцем должно быть оплачено, и сполна.

Об этом нам напомнила и поездка в Урику. Это высокогорная долина, «край вечной весны», как его тут называют. Здесь сплошь красивые виды на снежные вершины, горные обрывы, скалы, заросшие местами кустарником, обилие садов и цветов в довольно старых деревушках из глинобитных или каменных хижин, казалось, стоящих веками. Но тут же и роскошные гостиницы, рестораны для туристов с туго набитыми кошельками, великолепные смотровые площадки и стоянки автомобилей. Прогулка здесь — удовольствие, которое, впрочем, нарушается настойчивыми приставаниями бесчисленных мелких торговцев, пытающихся сбыть иностранцам всякого рода самодельную бижутерию по баснословным ценам. Это — местные берберы, кстати, давно уже арабизировавшиеся под влиянием арабоязычного в своем большинстве населения Марракеша, расположенного всего в нескольких десятках километров.

Мы идем не спеша в гору в сопровождении целой толпы торговцев, на этот раз, однако, не слишком нам докучающих. Осматривая некоторые дома, здесь выглядящие как загородные виллы, Фаринья спрашивает меня, есть ли такие дома у нас, какова цена на землю в СССР и нет ли в связи с этим земельных спекуляций. Меня опережает Фадлуллах; он знает и положение у нас с землей и собственностью, и ситуацию с кооперативами, и даже слово «дача». «Здесь уже давно, — говорит он, — доходный центр туризма. Но чуть ближе к городу — сплошь участки, поинад-лежащие жителям Марракеша. Они разводят оливки, овощи, даже цитрусовые. Когда-то здесь были земли «гиш», потом часть из них захватили французские колонисты. Однако многие жители города их опередили, еще ранее скупив земли у прежних хозяев».

Надышавшись озоном высокогорья, мы спустились обратно. Некоторые жалеют, что так ничего не купили. Однако марокканские друзья утешают иностранцев: «Это — не подлинно народное. Это — для туристов».

Если Марракеша нет без рынка, то тем более его нет без экзотики. К концу второго дня пребывания в городе мы присутствовали на своеобразном празднестве в ресторане «Ше Али» («У Али»). Сначала мы миновали красно-кирпичные стены, стилизованные под старые стены марракешской медины, но украшенные зубчатыми башенками с целью придания им сходства с сахарскими ксурами (крепостями) на крайнем юге Марокко. У входа нас приветствовали музыканты, танцоры и всадники на скакунах и верблюдах, время от времени палившие из ружей. Затем мы оказались внутри этих стен на огромной площади под открытым небом. Середина площади была занята большим песчаным манежем, расположенным метра на полтора ниже уровня почвы. А по всему периметру манежа стояли огромные шатры, внутри каждого из которых на диванах и подушках могли расположиться до полусотни человек.

Когда шатры заполнились группами туристов, официанты в темно-зеленых куртках с серебряным шитьем, в коротких штанах и белых чулках, с белыми повязками на голове стали разносить кушанья. «Их костюм, — объясняет мне сидевший рядом Латауи, — считается теперь вариантом национального марокканского. Но в свое время он был заимствован, очевидно в семнадцатом веке, у алжирских турок, как и некоторые наши кушанья, особенно сласти». Однако вскоре среди обслуживающего персонала появились люди и в европейской одежде, и в джеллябах (длинных кафтанах с капюшоном). Джелляба считается основой подлинно национального марокканского костюма, особенно в сочетании с феской или тюрбаном, а также с бабушами.

В соответствии с тонко продуманной арабо-андалусской традицией удовольствие, получаемое от пищи, должно сопровождаться приятными ощущениями цвета, запаха и слуха. Поэтому в лучших арабских, особенно магрибинских, отелях и ресторанах обычно, очень заботятся о своеобразии оформления интерьера, униформе официантов, наличии цветов и пышной зелени, журчании фонтанов и о музыке, о которой стоит сказать поподробнее.

Хотя само слово «музыка» греческого происхождения («искусство муз»), арабы его возводят к имени пророка Мусы, то есть Моисея (чтимого ими как одного из предшественников пророка Мухаммеда), ударом жезла заставившего биться в пустыне множество фонтанов; каждый из них звучал на свой лад. Сколько тогда возникло фонтанов, столько, мол, и ладов было создано, а само слово «музыка» (по-арабски «мусика») в переводе с арабского будто бы означает «Моисей, напои!» («Муса, ски»). Эта красивая легенда не вяжется с количеством ладов: по легенде фонтанов было 12, а ладов в арабской музыке насчитывалось, по сведениям музыковедов прошлого-века, от 100 до 200; наиболее употребительными из них были 30–40. Классическими канонами в магрибинской музыке считаются 24 нубы, то есть составленные в определенной ладовой последовательности вокально-инструментальные композиции. Их правила были разработаны в IX веке андалусским певцом и композитором Абу-ль-Хасаном Бен Нафи (Зириабом). В Магрибе ныне приняты три стиля их исполнения: малуф — в Тунисе (продолжает традиции андалусской Севильи), сана — в Алжире (традиции Кордовы), гирнати — в Марокко (традиции Гранады). Причем из 24 классических нуб в Марокко сохранились 11, в Алжире — 15, а в Тунисе — 13.

Знаменитый проповедник эпохи Альмохадов Ибн Тумарт в XII веке ломал музыкальные инструменты и изгонял музыкантов, ибо сунна (предания о жизни пророка) отвергает музыку как наследие времен джахилийи (язычества). Однако постепенно музыка стала неотделима от жизни мусульман. В частности, азан (призыв к молитве) и чтение аятов (стихов) Корана исполняются профессиональными певцами, в Марокко и Тунисе — в ладу майя, в других странах Северной Африки — в ладу байяти.

Но бытует в Марокко и светская музыка. Основные ее жанры — ала, сама, гриха — представляют собой синтез арабо-андалусской и местной музыкальной традиций.

В арабской музыке Марокко существуют и другие жанры. При этом андалусская традиция не умирает. В частности, от Марокко до Ливии известна практика сочинения песен и романсов на давно исчезнувшем арабо-андалусском диалекте (андалуси). В Касабланке, Рабате, Фесе и Тетуане имеются пять оркестров андалусской музыки. Кроме того, есть также ассоциация ее любителей и школа обучения исполнителей. Наряду с ними есть в стране и шесть консерваторий, которые в программы обучения включают как европейскую, так и национальную музыку.

Существенную часть музыки Марокко составляет берберская музыка. Здесь она предстает как бы в «чистом» виде, так как в соседнем Алжире в значительной мере потеснена или засорена турецкими, восточноарабскими или западноевропейскими влияниями. Музыка берберов Марокко также не чужда арабских и африканских воздействий. Тем не менее она имеет свои отличия: взаимосвязь игры на инструментах собственной традиции, танца и поэзии, широкое распространение жанра песни-танца, а также пастушьей песни без инструментального сопровождения. Все они весьма разнообразны. Мы в этом убедились, проведя достаточно долгий, прохладный и впечатляющий вечер под вместительными шатрами «У Али».

Главное в программе «У Али» — это не столько угощение, сколько развлечение. Попеременно в каждом из шатров появляется тот или иной ансамбль музыкантов, певцов и танцоров. Перед нами как бы демонстрируются обычаи, фольклор и самобытное искусство разных племен Южного Марокко. Первыми изумили нас своими высокими прыжками и резкими выкриками в сопровождении ударов в бубен воинственные берберы в белых гандурах (длинных рубахах) и тюрбанах, повязанные красными шарфами и с кривыми кинжалами на боку. «Это — танец племени гувара из области Тарудант близ Агадира», — объясняет Латауи. Вспоминаю, что Тарудант называют «жемчужиной долины Суса». Западногерманский географ Хорст Меншинг писал в этой связи в 1953 г.: «В Марокко нет другой столь же изолированной области, как Сус. Хотя его берберские племена, составляющие многочисленную группу шлехов, впитали в себя арабские, а также… негроидные элементы, они все же представляют замкнутую группу племен, у которых преобладает берберское начало». С тех пор прошло, правда, более 30 лет, и ныне почти всех шлехов, распространившихся по стране, называют, особенно в городах, «суси». Мне приходилось встречаться с ними — бизнесменами, официантами, шоферами. Они славятся предприимчивостью, сплоченностью и особой чуткостью ко всему новому, современному. Но, взглянув на танец племени гувара, думаешь о том, что те, кого именуют суси, далеко не однородны. Они могут быть и горожанами (предпринимателями, интеллигентами, рабочими современных предприятий), но могут быть и крестьянами, многое сохранившими от традиционного быта и образа жизни. Как и всюду в Марокко, социальное начало выдвигается на первый план, вытесняя все прочие, что не мешает, однако, сохранению в сфере культуры региональной и племенной специфики.

После продемонстрированного танцовщицей со сдвинутым на бедра поясом варианта танца живота, именуемого здесь «восточным танцем» и исполняемого под мелодию, очень напоминающую лезгинку, в шатер вошли «гнауа» в круглых шапочках из красной парчи, заполнив все громом барабанов и медных инструментов, звуками кастаньет. Высокие прыжки, неописуемо быстрый ритм, стремительно вращающиеся длинные кисточки на шапках и почти акробатические номера наиболее юных танцовщиков вызывали восторг публики. После них вышел хор женщин, преимущественно немолодых, в цветастых одеждах и со множеством бус и монист, а главное — самого разного цвета кожи, от белого до полностью черного. Пели они то по-берберски, то по-арабски. «Они — из Уарзазата, места, где издавна было много харратинов, то есть чернокожих африканцев, занимавшихся земледелием. Они там всегда жили среди арабов и берберов и всегда знали их языки». Так объяснили мне феномен разнообразия внешности и двуязычия певиц.

Последними в тот вечер выступили берберы из района Хенифры в горах Среднего Атласа. Они также пели на двух языках, ибо почти все берберы Среднего Атласа двуязычны. Изумительно играли и пели хором мужчины в белых гандурах. Еще прекраснее танцевали женщины в красных платьях и с распущенными волосами, которыми они то мелко трясли, то касались ими земли, то вращали длинными густыми прядями и косами с вплетенными в них бусами. Когда танец кончился, крики одобрения на арабском, итальянском и португальском языках — «Шукран! Грацие! Обригаду!» — раздались из разных углов шатра. Мы слышали, как в других шатрах точно так же благодарили артистов по-французски, по-немецки и по-английски.

Завершилось празднество представлением на манеже. Сначала над возвышающимися над ними крепостными башнями проплыл в уже наступившей темноте сказочный ковер самолет с персонажами «Тысячи и одной ночи». Затем мы наблюдали старинную конноспортивную игру «фантазиа»: одетые бедуинами всадники стремительной лавой неслись по песку, вздымая облако пыли и издавая гортанные крики, одновременно давали залп из ружей и замирали на месте, стараясь сохранить равнение в строю. «Фантазиа», которую мне довелось видеть в самых разных странах Магриба в различное время, является своего рода традицией фольклорных и других массовых представлений. Говорят, что она как бы отображает самые первые бои с колонизаторами, когда магрибинские всадники налетали на противника молниеносно, стремясь устрашить, психологически подавить его, и стреляли только в упор, так как пуль и пороха (ввозимых тогда из-за границы) у них было мало и приходилось использовать их крайне бережно. Однако к этому, разумеется, не сводится все значение этой традиции. Как и любой конноспортивный праздник, «фантазиа» — повод для демонстрации бедуинских костюмов, оружия, джигитовки и вообще умения ездить верхом.

Красочное зрелище закончено. Все садятся в автобусы и разъезжаются. Интересно, во что обходится такое ежевечернее представление? Из разговора моих марокканских спутников узнаю, что каждый такой спектакль дает хозяевам «У Али» до 20 тысяч дирхамов дохода. Для сравнения напомню, что 8 марокканских дирхамов тогда были равны американскому доллару, месячная заработная плата квалифицированного рабочего еще недавно не превышала тысячи дирхамов, а инженера — 4–5 тысяч дирхамов. Но контрасты, особенно социальные, в Марокко — обычное дело. Когда мы проезжаем мимо самого роскошного в Марракеше отеля «Мамуния», мне говорят: «Только переночевать здесь стоит две тысячи дирхамов».

Заключительный день нашего пребывания в Марракеше был отдан истории этого замечательного города. Особенно интересным оказалось знакомство с его старинными памятниками и достопримечательностями, поскольку нам в этом деле помогал местный житель, да еще квалифицированный историк, да еще влюбленный в Марракеш. Таким добрым гением стал для нас Хамид Трики, преподаватель местного университета, директор управления среднего образования Марракеша и большой знаток средневековых рукописей, часто выступающий на страницах главного журнала марокканских историков и страноведов «Эсперис-Тамуда». При первом же взгляде на него мне сразу же вспомнилось описание внешности основавшего Марракеш в XI в. альморавидского халифа Юсуфа ибн Ташфина, сохранившееся в арабских источниках: «Смуглый, среднего роста, худощавый, с небольшой бородой, приятным голосом… орлиным носом». Все это полностью подходит к описанию Трики. Только вот глаза у него голубые, а не черные, как у основателя его родного города. Но здесь такие глаза у многих. Может быть, наш гид — прямой потомок первых берберских властителей города? Не решаюсь спросить у него об этом, так как этот быстрый в движениях, веселый и насмешливый человек вышучивает все и всех. Я помню, как он это делал накануне, сидя вместе с нами в шатре «У Али» и рассказывая о чтении недавно обнаруженного им дневника какого-то музыканта прошлого века.

Сначала Трики повел нас в Ксур на юго-западе медины, где главная улица так и называется — Ксур («крепости», в данном случае «Замки»), «Здесь в XIII–XV вв. была, — начал рассказ Трики, — резиденция наместников династии Меринидов. Мериниды перенесли столицу из Марракеша в Фес. Но в XVI в. здесь обосновалось религиозное братство Джазулийя, которое помогало новой династии — Саадийским шерифам — бороться против пытавшихся восстановить свою власть представителей старой династии Ваттасидов. Шейх братства Згвани поселился в Марракеше, став правителем и святым покровителем города. Будучи религиозным мистиком, он тем не менее много сделал для города в социальном отношении: строил дома, сажал деревья, восстанавливал стены, фонтаны. Его и сейчас воспевают в народной поэзии».

Мы смотрим на древние стены резиденции Згвани, который, судя по имени, имел отношение к городу Загван в Тунисе, на его большой мавзолей, до сих пор привлекающий многих верующих (братство Джазулийя в Марокко продолжает действовать, как и многие другие братства марабутов), и на поднимающиеся рядом глухие стены домов. «Здесь впоследствии жила местная знать, — продолжает Трики, — включая пашу аль-Главп». Вспоминаю, что крупнейший феодал марокканского юга Тхами аль-Глави, паша Марракеша и каид (вождь) племени айт глава, был как бы символом коллаборационизма в Марокко, сотрудничая с колонизаторами в течение всего времени протектората Франции (1911–1955) над страной.

Идем за Трики по уже знакомым улицам медины, едва успевая увертываться в узких проходах и переулках от мопедов, мотоциклов и велосипедов беспечных юнцов, прорезающих толпу пешеходов, не снижая скорости. Почтовые киоски и фотоателье с немецкими надписями, шум моторов, звуки джаза из транзисторов и зазывные крики торговцев напоминают, что мы хоть и идем по средневековым камням, но все же в наши дни, в конце XX в. По дороге кто-нибудь из нас иногда останавливается полюбоваться ажурным навесом какого-нибудь маленького магазинчика с гордым названием (вроде «дворец Ксур»), резными фигурными шахматами или светильниками на прилавке седобородого торговца, искусно вытканным ковром или великолепной росписью деревянного блюда. При этом едва успеваем слушать пояснения нашего стремительного гида: «Здесь был в старину рынок рабов… А здесь когда-то находился квартал оружейников, причем славились в нем особенно евреи, делавшие ножи… Здесь выделывают ремни, а здесь выковывают решетки для окон».

Приходим на площадь Сиди Бен Юсеф, недалеко от которой расположены мечеть и медресе Бен Юсеф. Мечеть основали еще халифы из династии Альмохадов в XII в., но с тех пор она не раз разрушалась и перестраивалась. Через длинный проулок с многолопастной аркадой входим во внутренний двор медресе. Вид великолепный! В украшении внутренних двориков мечетей, дворцов и просто частных домов магрибинские архитекторы, заимствуя лучшие традиции арабов Андалусии, достигли совершенства. Даже трудно определить, что тут лучше: мраморная облицовка стен, ажурная резьба по черному кедру, каменные барельефы с цитатами из Корана, выполненными самой замысловатой вязью, сталактитовая лепка из гипса, игра белого, черного, розового, серого и золотистого цветов. «Здесь многое реставрировано, включая надписи», — говорит Трики. Поднимаемся по лестнице и осматриваем небольшие комнаты для студентов. На дверях комнат — окошки с резными деревянными решетками. Над дверьми — барельефы из узорчатого камня, причем ни один не повторяется.

Впечатление от архитектуры и внутренней отделки медресе запоминается. «Оно, как считают, было заложено меринидским султаном Абу аль-Хасаном в XIV в. Но на самом деле его выстроил двумя веками позже султан Мулай Абдаллах аль-Галиб из Саадий-ской династии, — сообщает нам наш гид. — А теперь мы отправимся к самому древнему памятнику в Марракеше, единственному уцелевшему здесь с XI в., со времен Юсуфа ибн Ташфина». И он легко сбегает по лестнице, увлекая нас за собой.

Совсем недалеко от площади Сиди Бен Юсеф ведутся археологические раскопки. Мы спускаемся в зону раскопок, на несколько метров вниз по деревянной лестнице. Смотрим снизу на вздымающийся над нами гигантский павильон бело-оранжевого камня с двухъярусным куполом и многолопастными аркадами различной формы. «Это кубба (купол) Альморавидов, в которой вполне выдержан так называемый испано-мавританский стиль, — считает Трики, — выработанный под влиянием искусства не только кордовских, но еще и сирийских Омейядов. Здесь нет сталактитов, как у поздних андалусцев, но резьба по камню искусная. Однако мы в Марракеше считаем, что это не чисто андалусская архитектура, а смесь ее с влиянием традиций Сахары, откуда и пришли Альморави-ды. Возможно, что куббу, служившую залом для омовений при мечети, строил все же не Юсуф ибн Ташфин, а его сын Али».

Поднявшись из зоны раскопок, мы снова, с иного ракурса, оцениваем какое-то неуловимое изящество этого двухъярусного купола, украшающих его аркад и геометрически четких зубцов внешнего фриза. Любопытно все же, что кубба Альморавидов устояла, несмотря на почти тысячу лет непрерывных войн, осад, набегов, пожаров и разорений. Так и стоит она молчаливым свидетелем истории города, символом его памяти о себе.

Снова проделав немалый путь по закоулкам Медины, останавливаемся у ворот с табличкой «Библиотека Бен Юсеф». Как обычно в Марракеше, через длинный вход с аркадой попадаем во внутренний двор и буквально замираем от изумления. Роскошь двора неописуема: мраморные колонны какого-то эклектического, смешанного андалусско-древнегреческого стиля прячутся в зелени и золотистых плодах апельсинового сада, резьба по кедру многочисленных дверей усложнена и асимметрична, украшения стен варьируют самые разные типы мозаик, орнаментов, декоративных надписей (или псевдонадписей) самой изощренной вязью, всех мыслимых сочетаний цветов. Как и во всех дворцах Марракеша, здесь доминирует андалусский стиль, но какой-то утяжеленный, «загрязненный» эклектикой и, пожалуй, недостаточным вкусом. «Это — бывший дворец аль-Глави, — объявляет, весело щурясь, Трики. — Теперь он превращен в библиотеку, а также используется как выставочный зал. Из довольно богатой библиотеки самого паши основная часть фондов передана в Рабат. Но и у нас кое-что сохранилось». С этими словами он приглашает нас в книгохранилище.

Как выясняется, оставшийся фонд книг и манускриптов не только сохранился, но и пополнился за последние 30 лет. Нам показывают, в частности, рукопись Корана времен последнего альмохадского халифа Муртады (XIII в.), выполненную андалусским писцом на бумаге «шатиба», делавшейся в городе Хатта (область Валенсия) на специальной фабрике. Мы смотрим на четкие, словно напечатанные, темные буквы, мастерски выведенные искусным каллиграфом на розовом фоне «шатибы», уже изрядно обветшавшей по краям. «А вы знаете, — говорит Трики, — что сын халифа Муртады, уже не имевший власти отца, поселился в горах Высокого Атласа и зарабатывал на жизнь каллиграфией?». Нам показали и другие древние рукописи, в частности, одну, религиозного содержания, составленную в Малаге в 1203 г., а также посвященную математике и написанную в Севилье тоже в начале XIII в. Севильская рукопись была особенно ветха. «Здесь есть и другие рукописи, столь же ценные, — сказал нам Трики. — Они все взяты на учет ЮНЕСКО и подлежат особому хранению. Таков, например, хранящийся у нас куфический текст IV в. хиджры».

Рукописи произвели впечатление не только на иностранцев, но и на марокканцев. «Я был в Марракеше, наверное, раз сто, — говорил мне участвовавший в экскурсии профессор географии Рабатского университета Мустафа Айяд. — И подобно зарубежным туристам, ходил на сук Джамаа аль-Фна, осматривал дворцы и прочие достопримечательности. Но то, что мы увидели сегодня, настоящее открытие». Еще более недвусмысленно высказался профессор Лионского университета Даниэль Ривэ: «Таких рукописей нигде нет, даже во Франции в Лувре или в Британском музее Лондона. Марокканцы в Марракеше обладают подлинным культурным богатством. Этим рукописям нет цены».

Уезжая из Марракеша, я вспоминал эти слова. Думалось, что они относятся не только к показанным нам рукописям, но ко всему увиденному и услышанному в этом неповторимом, почти сказочном городе.

Эль-Джадида и Сале

Рассказ о поездке в Марокко хотелось бы закончить изложением впечатлений от двух старинных городов этой страны, в которых раньше мне бывать не довелось или почти не довелось (нельзя же считать визитом объезд части города за 15–20 минут). Оба эти города как бы принадлежат другой эпохе — эпохе фактически многовековой войны между Марокко и наседавшими на него с севера иберийскими католическими королевствами. Причем если первый город — памятник долгого колониального господства Португалии, то второй — символ сопротивления попыткам вывести реконкисту за пределы Иберийского полуострова, более того — оплот мщения за реконкисту.

…Эль-Джадида намного дальше от Касабланки, чем Рабат. Расстояние между ними примерно 100 километров. Где-то на полпути дорога отступает от океана, а справа, вдали, у самого берега, видны белые башенки, минареты мечетей и плосковерхие дома, окруженные толстыми стенами из красно-коричневого камня. Это — Аземмур. «Это был важный оплот португальского наступления на Марокко, — говорит Антониу Диаш Фаринья. — Оно началось после захвата королем Жуаном в 1415 г. Сеуты, где возникла первая из португальских пограничных крепостей — «фронтейраш» — в Марокко. Затем были взяты в 1471 г. Арсила и Танжер (последним Португалия владела почти 200 лет), а еще через четыре года — Аземмур. Но здесь португальцы пробыли сравнительно недолго и вынуждены были его оставить уже в 1542 г. Еще раньше, в 1468 г., была захвачена Анфа, которую португальцы окончательно разрушили в 1515 г., но потом заложили здесь в 1575 г. крепость и назвали ее Каза Бранка. Испанцами впоследствии она была переименована в Касабланку. Но это случилось позже, после ухода из нее португальцев в 1757 г.».

Оглядываясь на остающийся позади Аземмур, невольно думаешь: как быстро летит время! Этот город всего 71 год был португальским, его давно населяют марокканцы, сам он называется по-берберски (земмур — одно из крупнейших берберских племен в стране), но история живет в его камнях, крепостных степах, в дошедших до наших дней свидетельствах очевидцев. Это памятник одновременно настойчивости марокканцев в освободительной борьбе и их интенсивных контактов с иберийскими пришельцами, с которыми они не только воевали, но и торговали, обменивались опытом, навыками, наемниками, кое-что друг у друга заимствуя и многому учась. А сейчас мы едем в порт Эль-Джадиду — самый крупный и наиболее долго существовавший из «фронтейраш».

Сам порт, с глубоко вдающимся в океан молом, виден издалека. Подъезжая к нему, мы как бы погружаемся в специфическую атмосферу колониальных времен средневековья. Тем более что эти времена вовсе еще не миновали; по французскому радио в это время передают сообщения о стычках марокканцев с испанской полицией в «городах-колониях», то есть в Сеуте и Мелилье, которые Марокко считает своими, хотя они до сих пор принадлежат Испании.

По просьбе марокканцев Фаринья берет микрофон м с увлечением рассказывает всем сидящим в автобусе: «Это был небольшой берберский порт Мазаган, который португальцы захватили в 1514 г. при наиболее слабом государе из династии Ваттасидов Мухаммеде II. Этот султан мальчиком и подростком находился в качестве заложника при дворе португальских королей, за что марокканцы и прозвали его аль-Бур-тукали — «португалец». В его царствование продолжались начавшиеся еще раньше смуты и страна фактически распалась на самостоятельные княжества, управляемые вождями берберских племен, различными мелкими эмирами и главами братств марабутов. Все это и позволило португальцам без особых трудностей овладеть не только Мазаганом, но также Агадиром (который они называли Санта Круш де Агер), Сафи, Могадором и фактически всем атлантическим побережьем Марокко. В 1515 г. они даже временно оккупировали Марракеш. Непрерывная война настолько разорила этот ранее цветущий край, что, по свидетельству Льва Африканского, неурожай и голод стали постоянным явлением. При короле доне Мануэле бывали случаи, когда некоторые жители области Дуккала близ Марракеша сами соглашались ехать в Португалию в качестве рабов только ради того, чтобы избежать голодной смерти».

Слушая Фаринью, мы въезжаем в Эль-Джадиду. Ныне это центр одноименной провинции и рыболовецкий порт, известный также своими промышленными предприятиями по обработке дерева, производству консервов, текстильных товаров, переработке сельскохозяйственного сырья. «Здесь еще в 1980 г. было около 100 тысяч жителей, — говорит Фадлуллах. — Сейчас их, конечно, намного больше, так как наплыв в города бывших крестьян продолжается. Кстати, это создает некоторую отчужденность коренных горожан и от новых соседей, и вообще от жителей деревень. А у вас как?» Последний вопрос обращен ко мне, и хочешь не хочешь, а отвечать надо. Я говорю, что у нас, конечно, вообще-то бывают отдельные случаи, но обобщать их не стоит. Фадлуллах посмеивается: «У вас — как везде. Это ведь глобальный процесс, который невозможно затормозить». На мои слабые попытки возразить он отвечает уже вполне серьезно: «На земле много чего делается неразумного. Но разве человек в состоянии этому помешать?»

Медленно едем по городу мимо выстроенного в мавританском стиле муниципалитета с портретом короля на фасаде, мимо пальм вдоль прямой и длинной улицы Арабской лиги, вдоль ресторанов, магазинов, богатых вилл и новых домов в 3–4 этажа. Мелькают помещение правящей партии Конституционный союз, за ним — реклама французской автофирмы «Рено», здание местного театра. На главной площади — вывески Торгового банка Марокко и американской бензоколонки «Мобил ойл». Всюду рекламы японской фирмы «Тосиба», а также международных компаний «Томсон» и «Филипс». Марокканцы предпочитают продукцию последней (телевизоры, холодильники, газовые плиты и прочее электронное и электротехническое оборудование). Они говорят, что «Филипс» надежнее». Но, очевидно, не всем здесь приходится выбирать между «Филипсом», «Томсоном» и прочими интергигантами в производстве бытовой техники. В частности, прямо по фасаду новенькой двухэтажки весьма привлекательного вида развешано белье для сушки. Расположенная поблизости белая кубба (мавзолей) марабута позволяет сделать вывод, что проживает здесь народ в основном простой, глубоко верующий и вряд ли имеющий лишние деньги.

Проезжая по улицам Мулая Абд аль-Хафида, Бандунга, Мучеников и т. д., делаем ряд коротких остановок. Выехав с площади Хансали, мы не спеша передвигаемся вдоль стен старой португальской крепости. Они — исключительно мощные, многометровой толщины, серовато-песочного цвета, отливающие желтизной на солнце, а у самой воды приобретают коричневатый оттенок.

Все это время Фаринья не перестает рассказывать: «Вообще-то история города началась за два тысячелетия до прихода сюда португальцев. В V в. до н. э. это место называлось Русибис и несколько раз было упомянуто в рассказе знаменитого карфагенского мореплавателя Ганнона. Финикийские моряки, основавшие этот порт, использовали его для путешествий в южные моря и вокруг Африки. В дальнейшем, после падения Карфагена, о Руспбисе ничего не было слышно вплоть до прихода португальцев. А они здесь находились дольше, чем в других местах Марокко, с 1514 до 1769 г., всего — 255 лет! Они создали крепость, которую вы видите и которая до сих пор практически сохранилась, так как не была разрушена: португальцы ушли отсюда мирно, по договоренности. Но пока они здесь находились, крепость была неприступна. Еще до их ухода местные жители назвали крепость Мазагана, эль-бриджа эль-джадида», т. е. «новая башня» или «новый форт». Поэтому, когда марокканцы вернули город, они так и стали его называть, но сокращенно: Эль-Джадида. При французском протекторате город снова стал именоваться Мазаган, но с провозглашением независимости Марокко обрел прежнее название».

Мы слушаем Фаринью, греясь под ласковыми даже в декабре лучами солнца. В Эль-Джадиде великолепный, двухкилометровой длины пляж и здесь всегда, если верить путеводителям, «умеренная температура». Ныне город является одним из центров иностранного туризма в Марокко. «А что еще, кроме крепости и порта, осталось здесь после португальцев?» — спрашиваю я Фаринью. Он оживляется: «Есть еще знаменитое водохранилище под землей. Оно было создано во время одной из осад крепости марокканцами. Португальские инженеры на месте бывшего оружейного склада соорудили глубокий квадратный склеп, со стороной, равной 33 метрам». Мы осмотрели этот огромный бассейн, и ныне наполненный водой, напоминающий гигантский зал огромного храма, своды которого поддерживаются массивными колоннами. Солнечный свет, проникающий откуда-то сверху, освещает глубокую неподвижную толщу воды зеленоватого цвета, где великолепно отражаются колонны и потолок склепа. «Говорят, что этот склеп слишком хорош, чтобы не хранить никакой тайны», — улыбается Фаринья.

Приобщившись к эпохе португальской колонизации, я с не меньшим интересом, чем Эль-Джадиду, осматривал город Сале — один из немногих оплотов сопротивления португальцам, сумевший не попасть под власть Лиссабона и тем самым сохранить для страны выход к морю. «Рабат и Сале, — писали в 1973 г. французские авторы Анри Гуго и Колетт Гувьон, — то сообщники, то соперники на берегах Бу-Регрега, отныне слившись воедино, являются запечатленной в камне памятью Марокко». Как и многие другие старинные гавани атлантического побережья, устье Бу-Регрега было освоено еще финикийцами. Моряки Тира и Карфагена высаживались здесь, о чем повествуют все рассказы об античных путешественниках. Затем здесь расположилась древнеримская колония Сала (так же римляне называли и реку Бу-Регрег), о которой выше уже шла речь. После ухода римлян колония была примерно на тысячу лет захвачена берберами племени бергвата, которые после прихода арабов оказали им, пожалуй, самое упорное сопротивление. Оно длилось вплоть до XI в., когда Альморавиды воздвигли на левом берегу укрепленный монастырь (как сказали бы христиане), или лагерь воинствующих марабутов (рибат). В XII в. аль-мохадский халиф Абд аль-Мумин назвал его Рибат аль-Фатх («лагерь победы»), использовав как крепость для борьбы с непокорными берберами. В конце концов он их победил и подчинил. Но даже он предпочитал более старый и, очевидно, казавшийся более надежным Сале на правом берегу Бу-Регрега. Именно в Сале Абд аль-Мумин принимал покорившихся ему эмиров Андалусии. Только его знаменитый внук Якуб аль-Мансур, воин и архитектор, философ и правитель, сделал Рабат своей столицей. Но после его смерти Рабат снова потерял свое значение. А Сале его сохранял. Как пишут А. Гуго и К. Гувьон, «в XII в. это был город, в котором возвели мечеть», а в XIV в. здесь были выстроены медресе, рынки, «хорошо защищенный порт, принимавший генуэзские, венецианские, английские и фламандские корабли».

Практически Сале и Рабат слились в один город. Они совместно контролировали устье Бу-Регрега, в одинаковой мере почитали возведенные в Шелле гробницы султанов из династии Меринидов. Впоследствии здесь же стали хоронить марабутов, особенно прославившихся своей святостью. Сале стал преимущественно городом купцов и моряков, поскольку он оставался одним из немногих атлантических портов, свободных от португальцев. Но в еще большей степени он стал городом марабутов, возглавивших борьбу против захватчиков.

В начале XVII в. Сале наводнили мориски, изгнанные из Испании, — андалусские мавры, ранее насильно обращенные в христианство и с тех пор подвергавшиеся постоянным преследованиям. Их было несколько тысяч, «богатых, беззастенчивых, драчливых», как отмечают источники (очевидно, только такие и могли выжить в ходе эвакуации морем, во время которой их грабили, обманывали, убивали как христиане, так и мусульмане). Вначале верхушка Сале изгнала их на другой берег, в Рабат, который они быстро подчинили и назвали его «Новый Сале» (Сля аль-Джадид). Оба города фактически образовали двуединую «пиратскую республику» Бу-Регрег, главным занятием которой было корсарство и нападения прежде всего на побережье Испании и Португалии, а также других европейских государств. Согласно старинным хроникам, только в 1620–1630 гг. они захватили более тысячи христианских кораблей, а как-то за один день превратили в рабов 200 жителей Плимута, в то время как около 3000 европейских пленников уже томилось в подвалах и тюрьмах Сале. Купцы Сале наживались на работорговле, на получении выкупов за пленников и на распродаже захваченных товаров. Ежегодно они сами выбирали себе правителя, который вынужден был считаться с диваном (выборным советом). Подчинившись формально султану к концу XVII в., а фактически лишь к началу XVIII в. (при знаменитом Мулае Исмаиле), они продолжали заниматься пиратством, в отместку христианам за утрату родной Андалусии. Лишь обмеление Бу-Регрега, отделившего главные ворота Сале — выстроенные в 1260 г. Баб Мриса — от океана песчаными наносами (ныне кое-где уже зазеленевшими и превратившимися чуть ли не в пастбища), прекратило к началу XIX в. воинственную активность корсаров Сале. В XX в. город окончательно становится продолжением Рабата, ставшего одной из резиденций монарха, а затем официальной столицей. Но остались песни о корсарах и кораблях, полных золота: они напоминают уроженцам Сале об их лихих предках, о былой славе города.

Если смотреть на Сале с левого, рабатского берега реки Бу-Регрег, широкой, мутной, частично заболоченной или пересеченной отмелями, то он похож на Аземмур: башни и минареты над красновато-коричневатой крепостной стеной, традиционная белизна домов. Теперь немного о Сале. Прошли времена, когда Робинзон Крузо, герой романа Даниэля Дефо, больше всего боялся попасть в руки корсаров Сале. Ныне Сале прежде всего торгует. Негоцианты, коммерсанты, купцы, посредники, оптовики, различные торговцы, мелкие предприниматели, занятые скупкой и сбытом розничных изделий ремесла — таков на первый взгляд разномасштабный и разновозрастный пестрый люд Сале, не утративший еще до конца средневековой живописности одежды и сдержанного достоинства несколько устаревшей манеры обращения. Узкие улочки полны магазинчиков, кафе, закусочных, мастерских по ремонту и различным услугам.

Однако далеко не все здесь торгуют. Многие, например, молятся, причем не только в Великой мечети, выстроенной в XI в. и перестроенной в XII вблизи от медресе, возведенного меринидским султаном Абу аль-Хасаном в XIV в., но и у себя в лавке, мастерской, ателье или дома. Другие — работают. Здесь множество ковроделов, гончаров, столяров, плотников, каменщиков, граверов. Имеются и различные предприятия, в основном пищевой промышленности, а также по ремонту бытовой техники.

Треугольная площадь Сук аль-Кебир («большого рынка») в центре Сале частично представляет собой крытый базар. Торговые ряды по-прежнему производят впечатление уголка мусульманского средневековья: с навесов живописно свисают ткани, платья, гроздья соломенных шляп и плетеных корзин, кожаных сумок и прочего ходкого «ширпотреба». В уголках извилистых переулков иногда тихо шумит бойкая барахолка. И хотя народу тут явно меньше, чем в Рабате (официально в начале 80-х годов в столице было около 600, а в Сале — около 300 тысяч жителей), все же чувствуется, что старинные кварталы города, к которым с юга и востока примыкают новые районы в стиле модерн, мало приспособлены для такого количества людей. Еще меньше они годятся для непрерывно снующих автомобилей, мопедов и прочих видов транспорта, еле-еле разъезжающихся в узких проулках Сале.

Современная жизнь города отмечена памятью о его прошлом. Ежегодно в Сале проводится праздник святого покровителя лодочников города Сале Сиди Абдаллаха Бен Хассуна, мавзолей которого расположен недалеко от Великой мечети. Мавзолей другого марабута — Сиди Бен Амира — окружен большим кладбищем моряков. И хотя Сале давно уже не порт (зато недавно стал железнодорожной станцией на линии Касабланка — Мекнес), его жители изо всех сил стараются, чтобы хоть что-то осталось у них от былых профессий дедов и прадедов. Несмотря на наличие моста Мулая Хасапа между Рабатом и Сале, Бу-Регрег, особенно в хорошую погоду, пересекают многоместные лодки под белыми тентами. Они перевозят обычно туристов — любителей острых ощущений, ибо плавать ныне по Бу-Регрегу не очень-то просто.

И, конечно, Сале, как и Рабат, — это один из экзотических городов Марокко, наиболее привлекающих туристов. Иностранцу тут есть что показать: и Великую мечеть, и ворота Баб Мриса, и остатки завий (марабутских обителей) XIV века, но особенно медресе Абу аль-Хасана. Виртуозность декоративной резьбы, украшающей портал и интерьер этого здания, возведенного шесть с половиной веков назад, превосходит самую смелую фантазию. Здесь не просто замысловатый и сложный орнамент, игра красок и филигранность исполнения. Здесь — удивительное и неожиданное сочетание разных типов узоров, барельефов, вариантов надписей арабской вязью. Медресе Абу аль-Хасана — не самый выдающийся памятник арабо-мавританской архитектуры в Марокко. Но это великолепное произведение средневекового искусства Магриба имеет непреходящее значение: оно свидетельствует о том, что творческий потенциал марокканского народа не ослабевал даже в самые напряженные годы военной борьбы.

Глава 3

ИФРИКИЙЯ СЕГОДНЯ

Почему Тунис назван здесь Ифрикийей, станет ясно из дальнейшего. Если бросить ретроспективный взгляд во «тьму веков» Магриба, то мы увидим, что этот уголок земного шара всегда был для Европы как бы символом Африки. Так было во времена Карфагена, противостоявшего Риму, и так было в римскую эпоху, когда то, что ныне составляет Тунис, именовалось провинцией Африка. Впоследствии это представление о восточном Магрибе заимствовали и преемники римлян, в том числе и арабы. Да и в наши дни особое положение этой страны в Магрибе и вообще в арабском мире, ее более высокая, чем во многих других странах Африки, политическая культура и относительная социальная стабильность заставляют с особым вниманием вглядываться в прошлое Туниса — Ифрикийи, в котором можно найти ответы на многие вопросы, задаваемые сегодня.

Благоухающая невеста Магриба

В ноябре — декабре 1987 г. я оказался в Тунисе в качестве лектора Союза советских обществ дружбы. Было весьма любопытно взглянуть, как изменилась страна за четверть века (первый раз мне удалось побывать здесь в январе 1962 г.). Тем более что незадолго до моего приезда в Тунисе свершилось, казалось, невозможное: в ночь на 7 ноября был отстранен от власти 84-летний Хабиб Бургиба, правивший почти 32 года и носивший титул «Верховного борца», а с 1975 г. — пожизненного президента Туниса (ранее он четырежды переизбирался на пост главы государства).

С первых же минут пребывания на тунисской земле друзья, знакомые и впервые встретившиеся собеседники, соотечественники и местные жители обрушили на меня поток информации: «Теперь у тунисцев 7 ноября — тоже праздник. Они так и говорят, что будто бы специально приурочили его к годовщине русской революции и решили начать свою перестройку, покончив с прежним застоем. Новому президенту Зин аль-Абидин Бен Али 51 год. Он — бывший генерал армии, учился в военных заведениях Франции и США, но еще раньше получил специальность инженера по электронной технике. Перед переворотом он около месяца был премьер-министром, а до этого занимал пост министра внутренних дел. Когда все это произошло, Бургиба сказал, что он якобы знал, что Бен Али это сделает».

Рассказывали о встречах нового руководства с лидерами оппозиционных политических партий, об употреблении термина «тунисская весна» (позднее события 7 ноября 1987 г. стали называть также «революцией жасминов»). Вместе с тем подчеркивалась и определенная преемственность, в частности, выразившаяся в осуждении исламских фундаменталистов, приговоры которым были смягчены, но не отменены.

Говорили тогда и о Декларации 7 ноября, с которой выступил новый президент, высказавшийся против пожизненного срока пребывания на посту главы государства и против «автоматического наследования» этого поста, за «многопартийность» и «плюрализм». Одним из первых актов Зин аль-Абидина Бен Али были специальные меры в пользу молодежи, «страдающей от насилий, преступности, кризиса доверия, сомнений в прежних идеалах, замедления экономического развития и безработицы». Естественно, всеми эти меры одобрялись, ибо молодежь в Тунисе — большинство взрослого населения. От ее позиции многое зависит, в том числе успех нового руководства и выдвинутого им курса. Повторяли слова одного из тунисских политических деятелей о том, что Бен Али хочет, чтобы Тунис не только переживал бы события, но и сам бы их создавал.

Тунисцы особое внимание обращали на то, что дипломатия их страны «будет отныне более активной и открытой и в рамках Магриба, и в арабском, и в африканском мире», в качестве примера приводя уже состоявшиеся визиты к Бен Али личного представителя короля Марокко и министра информации Мавритании, а также поездку в Алжир нового премьер-министра Туниса Хеди Баккуша. Обо всем этом сообщалось радостно, но как-то сдержанно, по-деловому. Я еще в Москве заметил при встрече с тунисской делегацией, прибывшей на празднование Недели Туниса, что тунисцы очень гордятся разумностью, продуманностью того, что произошло. «Ведь Бургнба уже не мог управлять. Он все забывал», — говорила возглавлявшая делегацию Джавид Акрут. Примерно то же услышал я и в Тунисе с некоторыми добавлениями, касавшимися ближайшего окружения престарелого экс-президента.

Главным же считали быстроту и четкость прошедшей без эксцессов «спокойной революции».

Я смотрел на город, начинавшийся прямо у аэропорта (а в 1962 г. до него надо было ехать километров двенадцать), на обилие плосковерхих двух-трех-этажных домов белой и светло-коричневой окраски, на пыльные улицы предместья, несколько напоминавшего по виду Хусейн-Дей, пригород алжирской столицы. Конечно, в чем-то города Магриба похожи, что обусловлено естественными причинами — сходством природы, климата, строительного материала, художественных вкусов, а также влиянием приемов и наследия французских архитекторов, разработавших специально для Магриба псевдомавританский «колониальный» стиль. Но сходство не только в этом. Оно — в тонком чутье ландшафта, которое демонстрировали на североафриканской земле зодчие разных веков, наций и религий, в умении использовать изумительное сочетание белой облицовки домов с бирюзой почти всегда чистого неба, синевой морской воды и зеленью садов, парков и живых изгородей.

Город Тунис как древний финикийский, а потом римский поселок Тунет был известен задолго до нашей эры. Но его подъем начался лишь после разрушения арабами на рубеже VII–VIII вв. соседнего Карфагена. Постепенно старый Тунет превратился в цветущий город, раскинувшийся амфитеатром по западному берегу Тунисского озера. Наиболее старинная из известных здесь построек — мечеть Зитуна («Олива»), выстроенная в 732 г. и впоследствии ставшая базой одного из первых созданных арабами в Магрибе мусульманских университетов. В дальнейшем обилие дворцов, мечетей, медресе, мавзолеев сделали Тунис одним из наиболее красивых городов всего Арабского Запада, особенно начиная с XII в., когда он стал столицей обширной империи Хафсидов, привлекших в город множество мавров из Андалусии. Во многом благодаря усилиям этих искусных ремесленников, строителей, торговцев, садоводов и мореходов город прославился по всему Средиземноморью и получил из-за белизны своих домов, напоминающей свадебное покрывало, пахучей и густой зелени садов и парков звучное название — «благоухающая невеста Магриба».

С тех пор прошло много веков. Город неоднократно брали штурмом бедуины, испанцы, турки, алжирцы. Многое из того, что его украшало, погибло безвозвратно. Современные европейские кварталы, возведенные в период французского протектората, несколько затмили былой блеск арабо-мавританской архитектуры, к тому времени тем более изрядно потускневшей. И все же и сейчас Тунис сохраняет свое особое лицо, свою неповторимость. Он практически сомкнулся со своими предместьями, прежде всего с расположенным на противоположном берегу Тунисского озера аванпортом Хальк аль-Уэд (бывшая Ла Гулетта), соединенным с портом собственно столицы судоходным каналом, прорытым в конце прошлого века, и параллельно ему идущей 10-километровой дамбой, по которой проложены железная дорога и широкая автострада. Западные кварталы Хальк аль-Уэда, как и некоторые другие пригороды тунисской столицы, выходят на Тунисское озеро, а восточные — к Тунисскому заливу, глубоко вдающейся в африканский материк части Средиземного моря. Тунисское озеро теперь частично осушено, и на его еще не покрывшемся по-настоящему травой бывшем дне уже пасутся кое-где коровы.

Пригороды тунисской столицы придают ей неповторимое очарование. И в каждом из них есть что-то свое, дополняющее облик и столицы и страны в целом. О Карфагене с его руинами, как и о прочем античном наследии Туниса, далее пойдет особый разговор. По и другие пригороды заслуживают внимания. Это, в частности, типично курортная Ла Марса, с ее роскошными пляжами, богатыми виллами и знаменитым кафе Сафсаф, во внутреннем дворике которого верблюд с зашоренными глазами все ходит и ходит вокруг украшенного мозаикой древнего колодца, демонстрируя старинный метод доставки воды. Когда-то в древности здесь располагалось селение Мегара, постепенно ставшее зеленым предместьем Карфагена. Арабы назвали это место Марсат ар-Рум («гавань христиан»), откуда и пошло нынешнее название. Это была одна из загородных резиденций тунисских беев, где в 1883 г. состоялось подписание конвенции, юридически закреплявшей протекторат Франции над Тунисом. Здесь же — дворец, в котором находился Бургиба в ночь на 7 ноября 1987 г., когда узнал о своем смещении. Теперь в Ла Марсе многие виллы принадлежат иностранным посольствам, а многочисленных вывесок и реклам больше всего на французском языке, меньше — на итальянском и немецком, еще меньше— на английском. Как нам сказали, здесь же расположились многие представители арабских стран, поскольку после египетско-израильского договора 1979 г. Лига арабских государств со всеми своими службами переместилась в Тунис (в марте 1990 г. Совет лиги решил вернуться в Каир). В связи с переездом в Тунис штаба Организации освобождения Палестины после 1982 г. Ла Марса стала также, по словам тунисцев, «почти палестинским городом», где расположились, как острят некоторые западные журналисты, «виллы беженцев». Очевидно, и то и другое в немалой степени преувеличено. В частности, спецслужбы Израиля, осведомленные о местонахождении палестинцев в Тунисе, организовывали налеты с моря и с воздуха совсем на другие пригороды Туниса.