Острова, залитые солнцем

 — А как они переходят протоку? Может быть, переплывают на каноэ?

 — Джарвы не знают каноэ. Они связывают несколько кустов и получается плот. Но здесь мелко, и во время отлива они переходят вброд. Раньше по этой бухте проходил их основной путь, но после того как мы устроили форпост, джарвы стали пользоваться другой дорогой.

После полудня мы вышли на прогулку. Прилив только начинался, и были видны новые отмели, на которых искали корм десятки бекасов и караваек. Приятно было ощущать под ногами мягкий песок и наблюдать за моллюсками различной окраски и формы, копошившимися на дне. Но я все время боялся споткнуться о корни молодых мангровых деревьев, напоминавшие паучьи ноги, которые то и дело ранили ступни.

 — Взгляните, как растут мангровые деревья, — сказал Берн, поднимая с земли булавовидный проросток более фута длиной. — Проростки падают с дерева и сразу же наполовину уходят в землю, да так прочно, что волны не могут смыть их. Обратите внимание, они всегда наклоняются в сторону моря. Если бы не мангровые деревья, море давно бы опустошило Андаманские острова.

В этот вечер безмолвие окрестностей Констанс-Бей лишь изредка нарушалось криками чирков и тихими всплесками волн. То тут, то там слышались выстрелы из винтовки Хла Дина, но они лишь подчеркивали царившую в природе тишину. Обогнув рощицу мангровых деревьев, мы увидели и самого Хла Дина, с ног до головы в грязи, но с парой голубей в руке. Хла Дин так устал, что молча прошел мимо нас. Берн усмехнулся:

 — Что я говорил? Он скорее умрет, чем вернется без добычи. А эти птицы пригодятся на ужин.

Погода на Андаманах очень капризна. Утром и весь день светило яркое солнце, а теперь, когда мы находились всего лишь в двухстах ярдах от форпоста, появились тучи и закрыли солнце.

 — Кажется, пойдет дождь, — сказал Берн и, обернувшись ко мне, добавил: — Нам лучше поторопиться.

Мы побежали изо всех сил. И как только вошли в хижину, первые капли дождя забарабанили по крыше.

Ливень продолжался недолго, но был довольно сильным. Крупные капли с шумом разбивались о песок. Когда дождь кончился, Бери приказал Хла Дину подготовить к отплытию наш челн, чтобы мы могли немедленно вернуться в Тирур.

 — Если здесь начинаются дожди, никто не может сказать, когда они кончатся, — заметил он. — Да и течение в протоке становится очень быстрым. В прошлом году во время дождя два наших парня пытались переплыть в этом месте протоку, но утонули.

При вечернем освещении мангровый лес казался еще более жутким, а белые журавли, перелетавшие с дерева на дерево, напоминали привидения. Наш челн с трудом продвигался в этой зловещей тишине. Но вот наконец лодка врезалась в берег.

По прямой от Тирура до Констанс-Бей около двух миль, но как резко меняется ландшафт! В Тируре нет и намека на море. Он расположен в долине, зажатой между двумя холмами, густо поросшими лесом. Виднеются бесчисленные прямоугольники рисовых полей, через которые скот протоптал тропинку к фермам, находящимся у подножия холмов.

 — Восемь лет назад эта долина была покрыта лесом, — сказал Берн, когда мы устало тащились по тропинке. — Лес расчистили и долину заселили выходцами из Восточного Пакистана.

За фермами тропа огибала подножие холма. Солнце зашло, и долину окутали сумерки. Стало трудно продвигаться по тропинке, которую прорезали бесчисленные овраги. Но вскоре мы оказались возле форпоста и шли мимо хижин, освещенных фонарями.

Все, даже женщины и дети, обрадовались приходу Берна. Залаяли собаки и всполошили кур, которые начали дико кудахтать. Мне нравилась атмосфера, царившая в поселке, — точь-в-точь как в индийской деревне во время заката солнца — все казалось родным и знакомым.

Хижина Берна (а у него была собственная хижина) стояла на самом краю селения. Она была построена по бирманскому образцу, на сваях, а стены сплетены из бамбука. Мы, однако, расположились в шезлонгах на свежем воздухе. Около нас поставили низенький бирманский столик. Вскоре появился слуга, а следом за ним Тобо (по-бирмански «хозяин джунглей») — ласковая дворняжка, расположившаяся у ног Берна.

В Порт-Блэре я был страшно занят, и поэтому покой в Тируре действовал благотворно.

Вечер приходит на Андаманы постепенно, сначала в золотом мареве заходит солнце, потом наступают робкие, тихие сумерки, которые сменяются бархатной темнотой ночи. Из-за соседних кустов доносится мелодичное стрекотание насекомых. Но жара пока еще не спадает, так как в долину не проникает морской бриз. Я стал постепенно снимать одну вещь за другой, пока не остался в одних шортах. Но теперь на меня набросились полчища каких-то насекомых.

 — Здесь, кажется, масса москитов, — жалобно проговорил я, не переставая яростно чесаться.

 — Это комары, — поправил Берн. — Как раз в это время они размножаются. Их можно выкурить только дымом.

Он позвал полицейских и приказал им развести огонь. Как только костер задымил, комары исчезли.

В ту ночь я заснул тяжелым, но приятным сном. Бамбуковый пол, на котором мы растянулись, был не менее удобен, чем пружинный матрац. Нас разбудило пение птиц, доносившееся с холмов. Вскоре денщик Берна Алвис принес чайник с горячим чаем.

На следующий день мы должны были посетить форпост, в районе которого видели джарвов, шедших на охоту. Я радовался возможности встречи с ними.

Стояло чудесное солнечное утро. Форпост находился всего в четырех милях, и мы надеялись вернуться к полудню.

Вскоре после завтрака, состоявшего, как обычно, из крутых яиц и чая, мы тронулись в путь. Узкая тропинка вилась по склону крутого холма между высокими деревьями. Когда мы пришли на следующий форпост, расположенный на противоположном склоне холма, я окончательно выдохся. Отсюда открывался изумительный вид на долину. Джунгли начинались сразу же за расчищенным пространством. Деревья оказались такими высокими, что приходилось задирать голову, чтобы увидеть их вершины. Подлесок был очень густым: здесь встречались все разновидности папоротников, мхов и ползучих растений, которые так тесно сплелись между собой, что мы вынуждены были идти гуськом.

 — Это и есть дорога, о которой вы говорили? — спросил я Берна, шедшего впереди меня.

 — Да.

 — Здесь, очевидно, можно увидеть джарвов?

 — Очень редко. Джарвы двигаются бесшумно и почти неприметно. Они буквально просачиваются через кустарник, следуя за своим вождем, который загибает листик или надламывает ветку, указывая, в какую сторону он пошел.

Тропа пересекла глубокую лощину у подножия холма. Берн показал на гряду гор:

 — Вот здесь джарвы проводят ночь. Они устилают землю листьями и сидят на корточках.

Тропа была не только узкой, но скользкой и мокрой. А путь постоянно преграждали стволы упавших деревьев. Они были такие огромные, что приходилось перелезать через них.

Так мы шли на протяжении двух миль по самым труднопроходимым джунглям, в которых я когда-либо бывал. С листьев на нас капала роса и бесчисленные пиявки впивались в ноги. Пиявки были похожи на маленьких тоненьких червячков, и мы не замечали их до тех пор, пока они не раздувались на наших ногах как пузыри. Сколько я их сбросил в это утро! Но хуже всего то, что после укуса пиявок оставались открытые ранки, которые сильно зудели.

Большей частью тропа шла в гору, но мы не ощущали этого, так как подъем был постепенным. Но вот достигли места, откуда тропа пошла под уклон и обогнула узкое ущелье, по которому протекал ручей. Около ста шагов шли вдоль берега. Внезапно джунгли кончились, и мы оказались на большой каменистой площадке, огражденной со стороны холма отвесной скалой, с которой низвергался водопад.

Приятно было вновь увидеть над головой солнце, и я предложил Берну устроить привал. Он согласился, но мы не присели до тех пор, пока один из полицейских не взобрался на валун, а двое других не обшарили окружавшие нас кусты и не объявили, что место вполне безопасно.

 — Всего-навсего обычная предосторожность, — сказал Берн, садясь на землю и доставая из кармана трубку.

Выбранная нами площадка была прекрасна: разнообразные цветущие ползучие растения устилали землю, а орхидеи обвивали стволы деревьев. Джунгли казались ярким красочным пятном: на фоне различных оттенков зеленого виднелись мазки желтого, охры и пурпура. Водопад прямо просился на открытку. Голубоватая вода пенилась в водоеме, образовавшемся в лощине, и была такой чистой, что мы видели песок, лежащий на дне. Место было идеальным для пикника — здесь можно было отдохнуть, заняться спортом и развлечься.

Берн постучал по каменистой площадке, на которой мы сидели.

 — Согласно одной теории, — сказал он, раскуривая трубку, — Андаманы являются южной оконечностью Ара-канского хребта, находящегося в Бирме. В далекие, незапамятные времена произошло гигантское землетрясение, в результате которого образовался Бенгальский залив. Андаманы остались на поверхности лишь потому, что они представляли собой наиболее возвышенную часть затонувшей горной цепи. Я не геолог, но когда смотришь на гладкую скалу, вроде этой, посреди бескрайнего моря, начинаешь думать, что эта теория не так уж беспочвенна. — Он обхватил руками колени. — Взгляните на деревья и на место, где они растут. Деревья приспособились к жизни на камнях и поэтому у них появилась такая крепкая опора. Несомненно, что Андаманы — не коралловые острова, у них прочное скальное основание.

Солнце светило так ярко, что был виден каждый предмет на каменной площадке. Берн вынул фотоаппарат и сделал несколько снимков. Вскоре небо быстро заволокли черные тучи. Почувствовав влажный ветер, Берн сказал:

 — Боюсь, что вот-вот хлынет дождь. Пойдем дальше или вернемся назад? Ведь до следующего форпоста еще добрых полторы мили, а дорога в такую погоду становится ужасной.

Я уже стал привыкать к причудам андаманской погоды. Здесь нельзя с уверенностью сказать, когда будет облачно, а когда ясно. Поэтому мы предпочли вернуться в укрытие, так как дожди здесь бывают очень сильными.

 — А я так надеялся увидеть джарвов! — разочарованно проговорил я.

Берн не смог удержаться от смеха:

 — Мистер Вайдья, я провел в этих лесах десять лет и видел их только дважды. Если бы вы увидели джарвов во время своего путешествия, это было бы невероятной удачей.

Итак, мы повернули назад. Но возвращались уже другой дорогой. Она шла вокруг подножия холма и изобиловала препятствиями, но была вдвое короче первой. Ветер крепчал, и уже на подступах к дому послышались раскаты грома. Вскоре начался настоящий потоп.

Дождь лил и лил, он буквально затопил всю долину. Пространство между сваями под нашей хижиной превратилось в большой пруд. Однако после полудня небо прояснилось, и мы сразу же покинули форпост. Когда мы прибыли к месту нашей выгрузки, опять появилось солнце. Грузовика, на котором мы должны были возвращаться в Конлинпур, не ждали раньше шести часов, поэтому решили провести оставшееся время в Констанс-Бей, чтобы немного пофотографировать. Однако погода опять стала портиться и, когда мы прибыли в Констанс-Бей, моросящий дождь загнал нас в хижину.

Около пяти часов дождь прекратился, наступило временное затишье, и мы тотчас же отправились в путь: Хла Дин и двое полицейских, сопровождавших наш багаж, — на лодке, a Берн и я пошли по береговой дороге, построенной японцами.

Во время оккупации острова японцы основали здесь форпост, чтобы предотвратить возможную высадку десанта союзников с моря, а дорогу построили для того, чтобы доставлять по ней снаряжение и боеприпасы. После окончания войны дорогой перестали пользоваться, и во многих местах покрытие потрескалось. Берн высчитал, что дойдем за полчаса, но приходилось обходить столько луж, что мы потратили вдвое больше времени В Конлинпуре нас уже ждал грузовик, а через два часа впереди замигали огоньки Порт-Блэра.

Глава VI

На охоте

Через две недели Берн позвонил мне по телефону:

 — Должен вас огорчить. Пароход, пришедший с материка, не привез топлива для «Чолунги». Думаю, что наше судно «Нилкамал» по-прежнему останется в распоряжении властей. — Затем, не дожидаясь ответа, добавил: — Я запланировал четырехдневную поездку в Тирур. Хотите присоединиться?

Я тотчас же согласился. Мне понравилось это место.

В путь тронулись после полудня. Когда добрались до места выгрузки, солнце уже садилось за холмом. На форпосте заливались соловьи, беспрерывно летавшие в джунгли и обратно. Я никогда раньше не видел столько соловьев и не слышал такого громкого пения. Возможно, это объяснялось тем, что начался период спаривания. Пес Тобо встретил нас у ворот и с покровительственным видом проводил до места, где нас ждал ужин.

Воздух был напоен ароматами, пейзаж действовал успокаивающе, а ужин — особые бирманские блюда, приготовленные женой Хла Дина, — был вкусным, но тяжелым. Мною овладела сонливость и захотелось пораньше лечь спать. Оставив Берна читать детективный роман, я вошел в хижину и увидел, что Аунг Тхейн, прозванный «стариком» за вечно серьезный вид, стоит на коленях и молится перед дешевым изображением Будды. Я тихо вышел.

Когда я рассказал об этом Берну, тот, оторвавшись от книги, посоветовал:

 — Пусть кончит свою молитву. Аунг Тхейн — странный, эксцентричный парень — приходит в нервное возбуждение из-за всякой ерунды. Однажды, разозлившись, он рассек себе руку, потому что никак не мог разрубить дерево. В другой раз выстрелил в своих коллег, которые не хотели просыпаться утром, когда он пришел. За это его посадили в тюрьму, где Аунг Тхейн привык читать молитвы. Я никогда не мешаю ему. Ведь молитвы действуют на него успокаивающе.

 — А судимость не помешала ему снова поступить на службу в полицию?

 — На Андаманах судимость — не препятствие для занятия какой-либо должности. Кроме того, нам предоставлено право самим решать вопрос о найме. Ведь требования у нас особые. Видите ли, нам нужны не изнеженные щеголи, а крепкие, выносливые парни, привыкшие терпеть лишения. Они должны чувствовать себя в джунглях как дома. Поэтому мы предпочитаем ранчи — горцев из штата Бихар[21]. Нам подходят ранчи и бирманцы — они привыкли к такой жизни у себя на родине.

На следующее утро мы отправились в Констанс-Бей охотиться на черепах. Ярко светило солнце. Парни из полиции разгружали плот из свежесрезанного бамбука. Когда они заметили нашу динги, Бенедикт, Субраманиям и Мария — лучшие охотники на черепах — направились к нам, чтобы помочь вытащить лодку на берег. Они, очевидно, уже дожидались нас, так как поспешно взяли свое снаряжение — длинную бамбуковую палку и несколько мотков веревки с гарпунами, — прыгнули в челн и направились в сторону бухты. Мы последовали за ними.

Наши лодки высоко подпрыгивали на волнах прилива, но это не мешало охотникам занять исходные позиции: Бенедикт с гарпуном, насаженным на палку, расположился на плоском носу лодки, Субраманиям — сзади с мотком веревок, а Мария — на корме.

При охоте на черепах, впрочем как и при всякой другой охоте, определенную роль играет элемент удачи. Мы начали охотиться на западе, куда животные приплывают вместе с приливом из открытого моря, но, не обнаружив ни одной черепахи, двинулись сначала на север, потом на юг. Двигались очень медленно, так что охотники могли производить тщательные поиски. Долгое ожидание, по-видимому, надоело Бенедикту, который, свесившись с борта, пристально смотрел в воду: оно надоело и Берну, застывшему в лодке с фотоаппаратом на груди — он жаждал запечатлеть охоту на пленке.

 — В прошлый раз мы сразу же увидели черепах, — проговорил Берн, — но, когда надо, их, как назло, нет.

Не успел он сказать это, как Бенедикт жестом приказал Марии остановиться и метнул гарпун. Но нам не повезло — добыча ушла.

 — Ошибся всего на несколько дюймов, — со вздохом проговорил Бенедикт, закрепляя наконечник гарпуна.

 — Возвращайтесь на более мелкие места — там, может быть, что-нибудь и попадется, — посоветовал Хла Дин.

Мы повернули на восток. Прилив уже достиг средней отметки. Приближалось полнолуние. Вода все прибывала. Наши суденышки подпрыгивали высоко на волнах, захлестывавших корму, но это нисколько не влияло на охотников, замерших словно изваяния. Вдруг в какую-то долю секунды тело Бенедикта изогнулось и выпрямилось — гарпун полетел в воду.

Видимо, он попал в цель, так как веревка в руках Су-браманияма начала быстро разматываться. Когда она уже совсем погрузилась в воду, лодку потащило дальше. Напрасно Субраманиям пытался остановить ее, натягивая веревку изо всех сил. В конце концов ярдов через триста лодка остановилась, и Бенедикт, который насадил новый наконечник на гарпун, снова метнул его. И опять нас страшно понесло, но на этот раз как будто ненадолго. Лодка закружилась на месте и остановилась. Охотники начали вытаскивать веревку и, когда вся она оказалась в лодке, свесились за борт и стали шарить руками в воде. На поверхности появилась черепаха, сначала задние лапы, потом туловище; ее панцирь был пробит гарпунными наконечниками. Черепаха оказалась огромной и тяжелой, и нашим парням пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить ее из воды. Когда они наконец втолкнули черепаху в лодку, то сами свалились без сил.

Во время охоты Берн непрерывно щелкал затвором фотоаппарата; и, как только полицейские пришли в себя, он сказал им:

 — Вам придется убить еще одну. Бенедикт, вы слишком быстро метнули гарпун, и я не успел сфотографировать.

Слова Берна прозвучали бессердечно. Полицейские лишь слабо кивнули головой.

Свою жертву мы обнаружили в восточной части бухты и никак не могли понять, как она утянула нас на запад, где было гораздо глубже. Поэтому пришлось возвратиться в центральную часть бухты. Погода благоприятствовала нам; солнце светило ярко, но жары не ощущалось, море было беспокойным, но не штормило, а сильный ветер казался даже приятным.

Счастье, по-видимому, улыбнулось нам: черепахи сами поднимались на поверхность. Они высовывали головы и некоторое время медленно плыли, а потом ныряли. Бенедикт внимательно смотрел в воду, но, когда он занес гарпун, Берн вдруг закричал:

 — Подожди, я подойду поближе.

Но неожиданное происшествие испортило все дело: наш мотор вдруг заглох и его никак не удавалось завести. Некоторое время Бенедикт еще продолжал держать гарпун наготове, но, убедившись, что мы не в состоянии двигаться, решил отдохнуть. Обнаружив в моторе серьезные неполадки, Берн уныло проворчал:

 — И надо же было ему сломаться в такое время! — Затем раздраженным тоном он обратился к Хла Дину: — Говорил тебе взять с собой запасной мотор! Всему виной твое упрямство!

Хла Дин, ни слова не говоря, принялся разбирать мотор. Он вытащил несколько дисков, подул на них, потом вставил на место, потянул за веревку, и мотор заработал.

Теперь, к нашему удовольствию, мы видели черепах повсюду. Бенедикту это, вероятно, не очень нравилось; когда его спросили, почему он не воспользуется благоприятной ситуацией, охотник сказал:

 — Я не могу охотиться на плывущих черепах. Они должны лежать на твердом грунте, иначе их не пробить гарпуном.

В конце концов он улучил удобный момент, лодка остановилась, и гарпун стремительно полетел в воду.

 — Снял, теперь снял! — закричал Берн, обезумевший от радости — ему удалось сделать снимок, о котором оп мечтал всю жизнь.

Мы разделяли его восторг. Лодка плыла на запад. Загарпуненные черепахи, как мы успели заметить, искали спасения в открытом море. Нашу лодку, совершенно потерявшую управление, уносило все дальше и дальше. Мы изо всех сил старались не отставать от полицейских, а когда в конце концов догнали их, то увидели, что Бенедикт стоит на носу в довольно мрачном настроении: оказывается, здесь было слишком глубоко и гарпунной веревки уже не хватало. Субраманиям пытался ему помочь. Стараясь вытащить черепаху на мелкое место, он дергал изо всех сил за веревку, но черепаха не двигалась с места. Мы чувствовали себя такими беспомощными! Хла Дин предложил прибегнуть к последнему средству — дать веревку нам, чтобы отбуксировать черепаху в направлении берега. Но, пока мы собирались что-то предпринять, Бенедикт уже нырнул в воду. На минуту, показавшуюся нам вечностью, мы потеряли его из виду и уже начали сомневаться в разумности его поступка, как вдруг Бенедикт появился на поверхности, держа перед собой черепаху, как щит. Мы понимали, какую тяжелую борьбу ему пришлось выдержать, ведь черепаха сопротивлялась изо всех сил. Но Бенедикт крепко вцепился в нее и толкал к лодке до тех пор, пока Субраманиям и Мария не помогли ему. Они все вместе схватили черепаху, с большим трудом вытащили из воды и, как мешок, бросили в лодку.

Эта черепаха была крупнее первой и ее панцирь оказался шире лодки. Голова ее свисала за борт, а рот, как у астматика, то открывался, то закрывался, судорожно хватая воздух.

Последняя охота была настолько напряженной, что даже мы почувствовали себя страшно усталыми. Некоторое время сидели спокойно, а когда отдохнули, то пришли к выводу, что уже по горло сыты охотой на черепах. Наши спины устали от трехчасового неподвижного и напряженного положения, да и Хла Дин убедился, что мяса черепах вполне достаточно для двух форпостов. Поэтому было принято решение вернуться, но» разными путями, так как сержант имел свои особые планы. Он пристально смотрел на чирков, гнездившихся на восточном берегу бухты, возле устья протоки. Хла Дин собирался взять дробовик и отомстить за свои промахи в прошлый раз. Итак, наша динги поплыла на восток, а полицейские с убитыми черепахами получили приказание вернуться на форпост.

До восточного берега бухты было около мили, но прилив помог нам добраться за пять минут. Чтобы не спугнуть птиц, остановились в добрых пятистах ярдах к югу от гнезд. Мы остались в лодке, а Хла Дин пошел вброд и скрылся на берегу в роще панданусов. В течение четверти часа ничего не было слышно, потом раздался выстрел, чирки беспорядочно взметнулись ввысь, а на земле остались лежать две птицы. Летящие чирки были удивительно красивы — они напоминали разноцветные гирлянды на фоне гладкого, чистого неба. Птицы не улетели далеко — сделали всего один или два круга и снова опустились в устье. И тотчас же раздался второй выстрел, чирки опять взлетели, но, хотите верьте, хотите нет, снова вернулись на прежнее место. Третий выстрел: ужасное кудахтанье, однако чирки снова возвратились туда, где их ждала смерть. Это соответствовало планам Хла Дина. Он знал: раз солнце сильно печет, птицы не могут летать на дальние расстояния. К тому же был прилив, все отмели скрылись под водой и чиркам негде было спрятаться. Вновь и вновь возвращались птицы в устье, становясь легкой добычей нашего сержанта. Когда в конце концов из-за отсутствия патронов стрельба прекратилась, выяснилось, что за утро Хла Дин смог сделать только дюжину выстрелов. Берн и я подсчитали трофеи — четырнадцать чирков за каких-то полчаса. Невероятная удача!

Мы помогли ему собрать птиц, причем только тех, которые упали возле берега. Чирков, которых течением отнесло в более глубокие места, Хла Дину пришлось доставать самому. Он был настолько окрылен успехом, что бросился в воду в одежде.

Одну птицу поймать было нелегко. Хла Дин ранил ее, она не могла летать, но сил у нее еще оставалось достаточно. Чирок уплывал все дальше и дальше. С огромным трудом Хла Дин подплыл к ней на близкое расстояние, но птица нырнула и надолго скрылась под водой. Эта игра «поймай меня» продолжалась бы весь день, если бы совершенно неожиданно не вмешалась третья сила — пустельга, хищно кружившая над легкой добычей. Чирок перехитрил и ее. Положение становилось критическим: Хла Дину следовало думать и действовать незамедлительно. Не теряя времени попусту, он вернулся на берег и, взяв винтовку Берна, выстрелил в хищника. Пустельга поспешно ретировалась, а чирок был сражен этим удачным выстрелом. Вернувшись с добычей, Хла Дин сказал: «Теперь в лагере будет много мяса». Вот уж поистине настоящий бирманский охотник!

Черепахи были окончательно добиты в тот же день. Делалось это жестоким и ужасным способом. В силу особенностей нервной системы черепахи очень живучи. Наши парни вытащили их на берег неподалеку от хижин и перевернули на спины, чтобы черепахи не могли двигаться. Было очень неприятно смотреть, как животные мучительно корчились под палящим солнцем, и мы попросили поскорее избавить их от этих мучений.

На Андаманах существует поверье, что черепаху можно убить лишь одним способом — пронзив ее мозг. Поэтому Бенедикт воткнул длинные иглы в глаза черепах. На песок упали крупные капли крови. Но черепахи все еще были живы и судорожно дергали лапами. Тогда, как будто одного ослепления было недостаточно, — на них накинулись собаки и стали вгрызаться животным в брюхо. Это было уже слишком и нам пришлось отогнать их.

Взяв острый нож, Бенедикт стал отрезать большие куски мяса и бросать их на джутовый мешок. Вскоре выросла гора красного мяса — его было очень много. А животные не умирали еще долго: даже когда у них были вынуты и выброшены кишки, сердца продолжали биться.

В Тируре Алвис употребил все свое искусство, чтобы приготовить суп, но я не мог его есть. И не потому, что видел, как убивали черепах, — просто от бульона пахло тиной, и он был слишком крепким. Мясо черепахи, по-видимому, следует долго вялить, а затем варить в нескольких посудинах, несколько раз при этом меняя воду. Тогда оно не будет таким жирным.

Когда мясо доставили на форпост в Констанс-Бей, там отказались взять его, заявив, что черепашье мясо никто не любит. Но это было лишь предлогом. В действительности же ранчи всегда отказываются от мяса земноводных, так как, по их поверьям, от его употребления они якобы утрачивают мужскую силу. Мы не стали настаивать.

На следующее утро, собираясь на охоту, долго сгоняли собак и задержались с выходом. Полицейские с форпоста Констанс-Бей просили нас привезти с собой собак, так как их было там недостаточно для поисков животных в таких непроходимых джунглях. Трудность состояла не в том, чтобы набрать нужное количество собак, а в том, чтобы отогнать ненужных. Мы швыряли в них камнями, оттаскивали в другое место, но они все равно следовали за нами до самой пристани.

С наступлением лета наблюдать за птицами на острове становится все интереснее. Все утро я смотрел, как дятел доставал червей из гнилой ветки мохвы, а малиновки и пчелоеды летали вокруг него и весело щебетали. Голуби и белые цапли встречались в Тируре повсюду, а вот кукушку я услышал впервые. Всю ночь она куковала на холме, расположенном к северу от нас, а утром из соседней долины ей стала отвечать другая. Но самыми великолепными были две певчие майны, кокетничавшие на ветвях хлопкового дерева. Они были настолько поглощены друг другом — то переговаривались, то скрещивали клювы, — что вряд ли заметили нашу динги, проплывшую под ними.

 — Как вы думаете, смогут ли охотники поймать для меня пару таких птиц? — спросил я Берна, показывая на великолепных пернатых, родина которых Юго-Восточная Азия.

 — Попросите меня лучше о чем-либо другом, — ответил Берн. — Местное население не умеет ловить птиц, так как они ими не интересуются. Видели ли вы хоть одну птицу в клетке в Порт-Блэре?

В Констанс-Бей многие охотники решили отложить охоту, поскольку большая часть утра уже прошла: ведь в жаркие часы животные прячутся в укромных уголках и их трудно выгнать из густых зарослей. Таким образом, у нас оказалось два или три свободных часа, и я предложил Берну сходить искупаться.