Очерки об историописании в классической Греции

Обращаясь к термину καιρός сразу же необходимо оговорить, что не все случаи его употребления Геродотом вообще связаны со временем. Так, первый случай использования историком этого слова (Herod. I. 30) находим уже в начале его труда — в лидийском логосе, а еще точнее — в рассказе о встрече Креза и Солона[486]. Когда афинский мудрец прибыл к сардскому владыке, тот показывал гостю свои сокровища. Наконец, Солон осмотрел «всё, что ему подобало», — именно так мы считаем наиболее уместным перевести оригинальную конструкцию πάντα… ώς οι κατά καιρόν ήν. Здесь καιρός вряд ли имеет временное значение; скорее уж можно говорить о значении статусном.

То же можно сказать и о втором пассаже с καιρός (1.125), содержащемся в «мидийско-персидском логосе). Строго говоря, мы встречаем здесь не само существительное καιρός а его дериват — прилагательное καίριο?: Кир размышляет о том, как склонить персов к восстанию против мидийского владычества, и в конце концов решает, «что наиболее подходящим (καιριώτατα) является следующее…». В том же логосе (I. 206) правительница массагетов Томирида через глашатая предлагает Киру, вторгшемуся в ее земли, отказаться от своего намерения: «Ибо ты не можешь знать, пойдет ли тебе на пользу (èς καιρόν) то, что ты совершаешь». Уже во «втором персидском логосе», повествующем о деяниях преемниках Кира, вновь встречаем прилагательное καίριο? (III. 64): Камбис случайно ранил себя мечом (в бедро, то есть именно в то место, в которое он сам незадолго до того поразил египетского священного быка Аписа) и «решил, что удар был смертельным (οί καιρίην εδοξβ τετύφθαι)».

Перед нами прошли четыре случая, когда καιρός у Геродота употреблен, кажется, не во временном смысле. Впрочем, мы не исключаем, что цитированные места (пожалуй, кроме последнего) могут быть при желании поняты и с временным оттенком. Так, пассаж в I. 30 считаем возможным перевести «всё, что у него (sc. Креза) к тому моменту было», пассаж в I. 125 — «что наиболее своевременным является следующее», пассаж в 1.206 — «ибо ты не можешь знать, будет ли для тебя своевременным то, что ты совершаешь».

А далее начинаются примеры использования термина καιρός в собственно временном значении. Сразу два таких случая находим мы в «скифском логосе», причем оба — в пределах одной небольшой главы (IV. 139), в речи милетского тирана Гистиея, обращенной к скифам (последние предложили грекам разрушить мост через Дунай, по которому Дарий с войском перешел в Скифию). Данное обстоятельство уже само по себе привлекает к себе внимание, если учитывать большую редкость рассматриваемой нами лексемы в труде Геродота.

Гистией говорит: «О мужи-скифы, вы пришли, неся дельный совет, и успеваете вовремя (èς καιρόν)». И чуть ниже: «Пока мы разрушаем его (мост. — И.С), вам самое время (καιρός έστι) искать их (персов. — И.С.) и, найдя, отомстить им за нас и за вас». Для лучшего понимания этих двух тесно взаимосвязанных пассажей необходимо учитывать следующее. Гистией лжет: разрушать мост он вовсе не намерен и только что убедил других греческих военачальников не делать этого. А теперь ему нужно ввести скифов в заблуждение и сделать так, чтобы они убрались. Потому-то он и поторапливает их, убеждает спешить, напоминает о καιρός. Здесь предельно четко выступает сущность этого самого καιρός как «точки во времени», краткого момента, который легко можно упустить.

Во второй части «Истории», посвященной всецело Греко-персидским войнам, καιρός тоже встречается несколько раз. Повествуется о посольстве восставших ионийцев в Балканскую Грецию, в частности в Афины. В последних как раз сформировались враждебные настроения по отношению к персам, и «в это самое время (èv τούτω δή τω καιρω) в Афины прибыл милетянин Аристагор, изгнанный из Спарты Клеоменом-лакедемонянином» (V. 97). В принципе, в подобном контексте с тем же успехом могло стоять έν τούτω τω χρόνω. Однако употреблено все-таки слово καιρός, и, очевидно, не случайно. Как мы предполагаем, таким образом подчеркивается точность и одновременно важность момента, что мы и постарались передать в переводе посредством выражения «в это самое время» (находя для подобного акцента основание в усилительной частице δή).

Очень похожую конструкцию встречаем ближе к концу труда, в рассказе о Саламинском сражении (VIII. 87): «Ибо, когда дела царя пришли в расстройство, как раз в это время (έν τούτω τω καιρω) корабль Артемисии подвергался преследованию со стороны аттического корабля». И далее рассказывается о военной хитрости, с помощью которой Артемисии удалось уйти от погони. Здесь, как видим, подчеркивается то же самое — точность и важность момента.

Повествуется об афино-эгинском конфликте в конце 490-х гг. до н. э. Эгинец Никодром тайно перешел на сторону афинян и обещал сдать им свой город. Условились о дне, в который к Эгине должен быть прибыть афинский флот; но афиняне промедлили и опоздали. «Никодром же, поскольку афиняне не прибыли в срок (ές τον καιρόν), взойдя на корабль, бежит с Эгины (VI. 90). Здесь καιρός имеет значение условленного срока, заранее назначенного момента.

Эпизод о морской программе Фемистокла: «Еще до этого предложения Фемистокла[487] прославилось его другое, своевременно поданное (ές καιρόν) предложение…» (VII. 144). Схожие контексты с ές καιρόν мы уже встречали выше (I. 206; IV. 139). Как в них, так и здесь силен оттенок именно своевременности: имеется в виду, что предложение Фемистокла не только само по себе оказалось удачным, но и сделано было в самое подходящее время.

Слова Аристида, обращенные к Фемистоклу (VIII. 79): «Нам и в другое время, и особенно в нынешнее (έν те τβω άλλω και ρω και δή και ev τωδε)[488] надлежит соревноваться в том, кто из нас сделает родине больше добра». Термин καιρός здесь опять же маркирует значимость, ключевое значение момента: разговор происходит в ночь перед Саламинской битвой, и Аристид, еще не знающий о планах Фемистокла, прибыл с важной новостью о перегруппировке персидских сил и об окружении ими греческого флота.

Слова афинян спартанским послам в период переговоров об общем выступлении против персов, приведшем в конечном счете к сражению при Платеях: «Прежде чем он (враг. — И.С.) придет в Аттику, вам самое время (καιρός έστι; ср. IV. 139) выступить на помощь в Беотию» (VIII. 144). И вновь абсолютно аналогичная ситуация: акцентируется некий ответственный, важный, ключевой момент.

И, наконец, последний случай употребления καιρός в труде Геродота (IX. 87) — опять, как неоднократно ранее, в конструкции ές καιρόν «своевременно, вовремя». Союзное эллинское войско осаждает Фивы, ранее выступавшие на стороне Ксеркса. Тимегенид, один из лидеров фиванского полиса, предлагает согражданам купить мир путем выдачи грекам его самого, Тимегенида, и нескольких других влиятельных граждан. Такое самопожертвование, конечно, было воспринято фиванцами с энтузиазмом: «…им показалось, что его предложение весьма хорошо и своевременно (ές καιρόν)».

Какие возможны выводы о семантике лексемы καιρός у Геродота? Бесспорно, καιρός означает момент, точку во времени. Но нам хотелось бы привлечь внимание еще и к тому, что, как правило, появление данного термина связано не с любыми, а с важными, ответственными, ключевыми моментами. καιρός менее нейтрален, чем χρόνος; он, если можно так выразиться, несет в себе некий оттенок императива. Это хорошо видно, в частности, в том единственном месте геродотовского труда (VIII. 144), где καιρός и χρόνος появляются рядом: первое из этих слов содержится в настоятельной просьбе прийти на помощь, обращенной афинянами к спартанцам, а второе — в констатации возможности вторжения персов в Аттику. Модальность здесь, вне всякого сомнения, совсем неодинаковая.

Кαιρός часто относится к сложным ситуациям (обычно военного характера), когда возникает необходимость принятия ответственного решения, от которого будет серьезно зависеть дальнейший ход событий. Причем нередко перед субъектом принятия решения стоит альтернатива. Кир может начать войну с массагетами, а может и отказаться от нее, как советует ему Томирида (I. 206); он выбирает первое, и это самым фатальным образом сказывается на его судьбе. Греки могут принять предложение скифов, разрушить мост через Дунай и оставить войско Дария погибать в степях Северного Причерноморья, а могут и не делать этого (IV. 139); они выбирают второе, что тоже приводит к самым глобальным последствиям — Греко-персидским войнам. Афиняне могут послать военную помощь ионийцу Аристагору, а могут и не посылать (V. 97); они выбирают первое, и результаты хорошо известны: удар Ахеменидов с тех пор наносился в первую очередь по Афинам. Те же афиняне могут принять морскую программу Фемистокла, а могут и не принимать (VII. 144); они выбирают первое, и в итоге их флот оказывается сильнейшим в Греции, вносит главный вклад в разгром Ксеркса, а впоследствии позволяет им создать морской союз — главную реальность новой эпохи (об этой реальности у Геродота прямо не упоминается, но современники историка, читатели/слушатели его труда, конечно, никогда о ней не забывали). Спартанцы могут выступить на помощь афинянам, а могут и не выступить (VIII. 144); они выбирают первое, что оканчивается Платейской битвой и полным изгнанием персов из Балканской Греции. Во всех перечисленных ситуациях у Геродота появляется термин καιρός и это, надо полагать, не случайно. Мы даже рискнули бы сказать, что в καιρός есть что-то от «точки бифуркации», но опасаемся, что это будет уже слишком смело.

Всего-навсего 13 раз встречается καιρός (вместе с дериватами) в «Истории», но два из этих случаев приходятся на рассказ о Саламинском сражении. А этот рассказ, как уже было справедливо отмечено[489], представляет собой подлинную кульминацию труда Геродота, «вершину» характерной для него фронтонной композиции. Другое необычное накопление выражений с καιρός (два раза в одной главе), как мы уже отметили выше, имеет место в «скифском логосе», тоже весьма важном как для повествования «отца истории», так и для реального хода событий. В скифском походе персов как бы завязывался узел Греко-персидских войн; в нем вместе появились на сцене главные герои первого этапа этого вооруженного конфликта, люди, чьи пути впоследствии столь радикальным образом разошлись, — Дарий, Гистией и Мильтиад. Упомянем, кстати, что «скифский логос» с его необычной частотой лексемы καιρός при этом чрезвычайно беден на лексему χρόνος (о чем еще будет сказано ниже). Не возьмемся категорично судить, значит ли это что-нибудь и нет ли тут какого-либо скрытого противопоставления.

Переходим, наконец, к термину αιών, который у Геродота совсем редок — всего пять употреблений. Первое из них обнаруживаем в эпизоде встречи Креза и Солона (этот не очень пространный пассаж вообще чрезвычайно насыщен временной терминологией, в нем есть и χρόνος и καιρός). В беседе о счастье человеческом афинский мудрец говорит своему лидийскому гостеприимцу, что не может назвать его счастливым, «пока я не узнаю, что ты достойно окончил свой век (τόν αιώνα)» (Herod. I. 32).

Следующее место, где встречается αιών, — письмо египетского фараона Амасиса тирану Самоса Поликрату (Herod. III. 40), которое, естественно, представляет собой литературную фикцию. Амасис насторожен тем, что его корреспонденту во всем сопутствует счастье, считает это дурным предзнаменованием. Он пишет: «А я хочу, чтобы и мне самому, и тем, кто мне небезразличен, как-нибудь было дано в одних делах достигать успеха, в других же — терпеть неудачу, и чтобы таким образом я проводил свой век (τον αιώνα) в переменах; это лучше, чем во всем преуспевать».

В дальнейшем αιών начинает появляться только уже ближе к концу труда Геродота. Персидский вельможа Артабан говорит Ксерксу: «…Α бог, дав ему (человеку. — И.С.) вкусить сладкое время жизни (γλυκύν… τον αιώνα), оказывается по отношению к нему завистливым» (Herod. VII. 46). Весь этот очень пессимистический пассаж в высшей степени созвучен и словам Солона перед Крезом, и словам Амасиса перед Поликратом; в нем также звучит идея «зависти богов» — одна из ключевых для религиозного мировоззрения «отца истории».

Два последних упоминания αιών у Геродота — оба в практически аналогичном контексте — содержатся в рассказе о сухопутной кампании 479 г. до н. э. Военачальник фокидян Гармокид говорит своим воинам: «Ведь лучше окончить свой век (τον αιώνα), свершив что-нибудь и обороняясь, чем позволить себя погубить позорнейшей гибелью» (Herod. IX. 17). Чуть ниже (IX. 27) точно такую же конструкцию встречаем в речи афинян, полной прославления подвигов их предков и в этом отношении чрезвычайно напоминающей т. н. эпитафии (надгробные речи) — жанр, типичный для афинской риторической традиции[490]. В перечне великих дел прошлого говорится, в частности, следующее: «Мы утверждаем, что, когда аргосцы двинулись с Полиником на Фивы[491] и, окончив свой век (τον αιώνα), лежали непогребенными, мы пошли войной на кадмейцев, отобрали тела и похоронили их в нашей стране, в Элевсине».

Можно ли на основании столь скудной информации (всего несколько пассажей) делать какие-то ответственные выводы о семантике αιών в геродотовской «Истории»? Как нам представляется, все-таки можно. И прежде всего сразу бросается в глаза, что, хотя под αιών во всех разобранных случаях подразумевается определенный промежуток времени, данная лексема нигде не обозначает «абстрактного» и «нейтрального» времени, времени, взятого «само по себе», как χρόνος. Αιών — это всегда время чьей-либо жизни, время, неразрывно связанное, слитое с жизнью, с ее событиями. Это — время «наполненное», как мы и отмечали выше в связи с термином αιών как таковым.

Если χρόνος более или менее равномерно распределен по всему тексту труда «отца истории» (об отклонениях от этого равномерного распределения см. ниже), если καιρός кульминирует в рассказах о скифском походе и о Саламинском сражении, то кульминация αιών (два случая из пяти), как видим, приходится на повествование о Платейской битве, точнее, о ее преддверии. Похоже, в этом тоже есть определенный скрытый смысл. По мере приближения к делу при Платеях напряженность в труде нарастает, читатель подводится к мысли о ключевом, судьбоносном значении надвигающихся событий. Если Саламин — это некий καιρός, важный момент, который был в высшей степени удачно использован Фемистоклом, то у Платей решается сама судьба, сама жизнь Эллады и эллинов, их αιών, который может бесславно окончиться, как бесславно окончился αιών Креза и Поликрата, но может и славно продолжиться. Время именно на данном отрезке «Истории» становится наименее абстрактным, наиболее «наполненным», пересекающимся с пространством, и на этом пересечении происходит столкновение двух миров — эллинского и «варварского».

Возможно, не лишен некоторого значения и тот факт, что из пяти употреблений αιών в геродотовском труде ни одно не находится в авторской речи. Во всех случаях без исключения лексема вложена в уста кому-либо из действующих лиц: три раза она приписана грекам, два раза — «варварам». Сказанное ни в коем случае не означает, что Геродот, не используя в высказываниях от своего лица термин αιών, стремится как бы отстраниться от него; напротив, как нам представляется, он хочет таким образом погрузить αιών в самую глубину конкретных жизненных ситуаций. Кстати, небезынтересно, что все без исключения пассажи, где встречается αιών у Геродота, являют собой увещевания.

Если еще немного углубиться в этот вопрос и рассмотреть его с точки зрения системы «субъект речевого воздействия — объект речевого воздействия», то картина вырисуется следующая. Из пяти пассажей с αιών два обращены эллинами к эллинам, один — эллином к варвару (Солоном к Крезу), один — варваром к эллину (Амасисом к Поликрату) и один — варваром к варвару (Артабаном к Ксерксу). Таким образом, αιών оказывается тесно связан с межцивилизационной коммуникацией, «диалогом культур». Как известно, тенденция к такому диалогу у Геродота и в целом гораздо сильнее, нежели у любого другого древнегреческого автора классической эпохи (впоследствии эту «цивилизационную диалогичность» автора «Истории» часто понимали как пресловутый «филоварваризм» — ср., например, «О злокозненности Геродота» Плутарха). Αιών в подобном контексте оказывается своего рода пограничным термином, лексической «контактной зоной».

Итак, смело можно утверждать, что у Геродота καιρός χρόνος и αιών выстраиваются в целостную систему, взаимодополняют друг друга. Материал интересующего нас здесь автора вполне подтвердил выдвинутую в начале главы рабочую гипотезу о соотношении трех категорий или «трех ликов» времени — «времени-точки», «времени-линии» и «времени-плоскости», как мы их условно назвали. Перед нами, очевидно, одна из базовых структур древнегреческого сознания. Разумеется, предлагаемый тезис настоятельно нуждается в проверке на материале других авторов. Такая проверка, которая предоставит в наше распоряжение необходимые сравнительные данные, конечно, не может быть осуществлена в рамках данной работы и представляется делом будущего. В качестве первого и наиболее подходящего «кандидата» на сравнение с Геродотом по развернутым здесь параметрам выступает, само собой, Фукидид[492].

Наконец, обратим внимание на уже отмечавшееся выше обстоятельство — решительное преобладание у Геродота «линейного» времени (χρόνος) над «точечным» (καιρός) и «плоскостным» (αιών). Если это обстоятельство вообще что-нибудь означает (а в этом у нас пока нет полной уверенности), то оно может означать только следующее. Хρόνος как становится вполне ясным из приводившихся его словоупотреблений, — это, помимо прочего, еще и время движущееся. А интерес «отца истории» очевидным образом прикован именно к движению времени, к происходящим во времени процессам[493].

«Время эллинское» и «время варварское»: некоторые статистические подсчеты. В последней части главы нам хотелось бы остановиться еще на одном вопросе, а именно на вопросе частотности временной терминологии у Геродота, как в «Истории» в целом, так и в ее отдельных частях. Поскольку эти части имеют существенно различное содержание, то, возможно, немаловажным окажется, в каких из них мы чаще будем сталкиваться со временем.

О каких частях идет речь? Подчеркиваем, что мы не имеем в виду традиционное деление «Истории» на девять книг. Это деление, скорее всего, не принадлежит самому автору и было сделано позже, а главное — оно имеет по большей части вполне условный характер. Нам же важно членение труда с точки зрения его содержания.

Прежде всего отметим, что всё произведение может быть достаточно четко разделено на две большие, примерно равные части (границу между ними уместнее всего провести по главе V. 18) — «Предысторию Греко-персидских войн» и «Историю Греко-персидских войн». В первой части речь идет о событиях до 500 г. до н. э., в основном о возникновении и росте державы Ахеменидов, о персидских завоеваниях. Во второй части рассказывается о событиях 500–479/478 гг. до н. э., начиная с Ионийского восстания, знаменовавшего открытие полувекового вооруженного конфликта между греческим миром и Персией. Иными словами, первая часть охватывает весьма значительный хронологический отрезок, вторая — лишь два десятилетия. Уже поэтому время оказывается в ней намного более «спрессованным».

Каково дальнейшее структурирование труда? Первая часть достаточно четко подразделяется на отдельные рассказы — «логосы». Хотя все они связаны друг с другом единой нитью повествования, но в то же время и каждый из них представляет собой определенное целостное единство. Обычно выделяют (помимо введения) «лидийский логос», «мидийско-персидский логос», «египетский логос», «второй персидский логос» («Дариев логос»), «скифский логос», «ливийско-киренский логос» и «фракийский логос»; итого восемь логосов.

Вторая часть структурирована не столь четко, что определяется ее тематикой. Однако и в ней можно выделить (пусть и с несколько большей долей условности) пять логосов, которые могли бы быть озаглавлены следующим образом: «Ионийское восстание», «Кампания 490 г. до н. э.: Марафон», «Воцарение Ксеркса и его подготовка к походу на Грецию», «Кампания 480 г. до н. э.: Фермопилы и Саламин», «Кампания 479 г. до н. э.: Платеи и Микале».

Внутри «логосов» присутствуют наименьшие структурные единицы — экскурсы, многочисленные отступления Геродота от основного сюжета изложения. На этом текстовом уровне труднее всего говорить о каких-то системных принципах. Здесь больше всего хаотичности: в одних «логосах» экскурсов весьма много, в других — практически нет.

Исходя из этих представлений о членении труда «отца истории», мы произвели некоторые статистические подсчеты, связанные с терминологией времени, и попытаемся на основе этих подсчетов сделать определенные обобщения и выводы. Оговорим сразу, что в наших подсчетах мы учитывали только χρόνος (с дериватами), поскольку лишь данная лексема встречается у Геродота с достаточной степенью частотности, чтобы сделать предлагаемые здесь выкладки хотя бы в какой-то степени репрезентативными. καιρός и αιών (менее двух десятков употреблений обоих терминов, вместе взятых) такой репрезентативности дать не могут.

Чтобы обобщения стали возможными, потребовалось формализовать полученные данные и с этой целью ввести специальный коэффициент частотности использования интересующей нас лексемы. Назовем его Т-коэффициентом (Т — от tempus) и поясним на конкретном примере способ его выведения. Т-коэффициент выражает отношение количества встречаемости термина χρόνος к количеству относительно минимальных отрезков текста; за такие относительно минимальные отрезки мы принимаем главы, на которые принято в современных изданиях делить труд Геродота. В виде формулы: Т = х : у, где х — число употреблений лексемы χρόνος (с дериватами), у — число глав. Например, для всей «Истории» Т-коэффициент определяется так: х = 298, у = 1535[494], следовательно Т = 298 : 1535 = 0,19 (во всех случаях округляем цифру до сотых долей единицы). Теперь нам предстоит вывести значение этого коэффициента для различных по содержанию частей труда.

Подчеркнем, что все нижеследующие цифры будут иметь сугубо приблизительный, даже грубо-приблизительный характер. Их точности не способствует целый ряд обстоятельств. Во-первых, глава сама по себе отнюдь не является эталоном точного отрезка текста: главы в «Истории» Геродота, как и в любом другом античном нарративном памятнике, весьма сильно разнятся друг от друга по размеру, причем различия имеют, в общем-то, случайный характер, закономерность в них не услеживается. Впрочем, здесь нам на помощь приходит закон больших чисел П. Л. Чебышева, согласно которому, как известно, совокупное действие большого числа случайных факторов приводит, при некоторых весьма общих условиях, к результату, почти не зависящему от случая. Иными словами, главы, сильно отклоняющиеся от среднего размера в ту или иную сторону, взаимно нивелируют друг друга, и в результате удается получить среднюю же, достаточно репрезентативную картину.

Второе обстоятельство, препятствующее точности подсчетов, — в известной мере условный характер деления «Истории» на «логосы»: между последними зачастую весьма трудно провести сколько-нибудь строгую границу. Например, рассказ о покорении Камбисом Египта и его пребывании в этой стране обычно включают в состав «второго персидского логоса» (так сделаем и мы), но он ведь с тем же успехом может быть отнесен и к «египетскому логосу». Наконец, в-третьих, единство «логосов», как мы уже отмечали, разбито экскурсами; на этом уровне текста его структура становится особенно дробной, а проследить ее элементы во всех деталях не позволят ограниченные рамки главы. Поэтому, повторим еще раз, ни на что большее, чем весьма грубые и приблизительные подсчеты, мы не претендуем; но, может быть, уже и это позволит прийти к каким-то результатам.

Начиная конкретный анализ, прежде всего отметим, что Т-коэффициент двух основных частей труда оказывается практически одинаковым и совпадающим с Т-коэффициентом для всего произведения, а именно: для «Предыстории Греко-персидских войн» он равен 0,2, а для «Истории Греко-персидских войн» — 0,19. Это убеждает нас в том, что закон больших чисел в нашей ситуации действительно работает и, следовательно, мы можем рассчитывать на определенную репрезентативность полученных в дальнейшем данных. Хотя цифры по различным структурным элементам «Истории» Геродота, как увидим, будут порой довольно сильно отличаться от усредненного значения, которое мы имеем для памятника в целом (впрочем, «довольно сильно» нужно, конечно, понимать в относительном смысле: так, коэффициент нигде не превзойдет единицу).

Установим теперь значения Т-коэффициента для отдельных логосов. Они таковы:

Введение (I. рrооеm. — I. 5) — 0,33;

«Лидийский логос» (I. 6–94) — 0,35;

«Мидийско-персидский логос» (I. 95–216) — 0,14;

«Египетский логос» (II. 1–182) — 0,25;

«Второй персидский логос» (III. 1–160) — 0,21;

«Скифский логос» (IV. 1–144) — 0,1;

«Ливийско-киренский логос» (IV. 145–205) — 0,2;

«Фракийский логос» (V. 1–27) — 0,15;

«Ионийское восстание» (V. 28–126, VI. 1–93) — 0,23;

«Кампания 490 г. до н. э.: Марафон» (VI. 94–140) — 0,22;

«Воцарение Ксеркса и его подготовка к походу на Грецию» (VII. 1–178) — 0,15;

«Кампания 480 г. до н. э.: Фермопилы и Саламин» (VII. 179–239, VIII. 1–129) — 0,13;

«Кампания 479 г. до н. э.: Платеи и Микале» (VIII. 130–144, IX. 1–122) — 0,26.

Можем ли мы на основании этих значений позволить себе установить какие-то закономерности? Кажется, да. Так, невозможно не заметить, что полученные цифры для «логосов» первой части труда сильнее отличаются друг от друга и от средней цифры по всей «Истории», чем соответствующие цифры для «логосов» второй части труда. При этом ранее мы уже заметили, что «логосы» первой части и в целом выделены более четко и сильнее разнятся между собой; каждый из них посвящен какой-либо «варварской» стране и народу. Вот тут-то, как нам представляется, имеют право на существование некоторые соображения по поводу соотнесения Геродотом тех или иных «варварских» этносов с течением времени. Исходим из того, что меньшее значение Т-коэффициента соответствует меньшей вовлеченности субъекта повествования во временной, исторический процесс.

Меньше всего цифра Т для «скифского логоса» (0,1). А для той его части, которая повествует собственно о Скифии (IV. 2–82) она еще более незначительна — 0,04. Скифы у Геродота — типичный образчик отдаленного «варварского» народа, живущего на окраине ойкумены, отчужденного от цивилизации эллинского типа. А подсчеты показывают, что и время в их жизни играет незначительную роль. Оно как бы не движется, остановлено.

В связи с этим небезынтересно привести соответствующие цифры для других рассказов Геродота о столь же отдаленных, периферийных странах. Это уже не «логосы», а экскурсы. Обнаруживаем, в частности, что для экскурса об Эфиопии (II. 17–25) Т-коэффициент составляет 0,11; для экскурса об Индии (III. 98–106) — также 0,11; для экскурса о Ливии (IV. 166–205), входящего в состав «ливийско-киренского логоса», получаем цифру 0,1 (как и для рассказа о скифах), для экскурса о массагетах (I. 201–216) — еще меньшую цифру 0,06. А в экскурсе об Аравии (III. 107–113) она вообще равняется нулю: ни одного упоминания χρόνος! Это для Геродота застывшие, «холодные общества», живущие вне линейного, исторического времени[495]. Близок к перечисленным пассажам «фракийский логос», но в нем Т-коэффициент всё же несколько больше (0,15). Фракийцы воспринимались античными греками в некоторых отношениях как эталон «варваров». Однако это были «варвары» более близкие (хотя бы в чисто географическом плане), более «знакомые» и тем самым более включенные в эллиноцентричный исторический процесс.

Весьма интересную картину представляют наблюдения с принятой нами точки зрения над теми пассажами Геродота, которые повествуют об иранских народах — мидийцах и персах, которых греки, как правило, воспринимали в неразрывном единстве (ср. обычное обозначение Греко-персидских войн как τα Μηδικά). Т-коэффициент для «мидийско-персидского логоса» в первой книге «Истории», как было показано, и в целом невелик (0,14). При этом следует отметить, что на долю самих мидийцев (I. 95–130) и персов (I. 131–140) приходятся еще меньшие цифры: для первых 0,11, а для вторых 0,1. А более высокий коэффициент для данного «логоса» в целом достигается в первую очередь за счет того, что в него включен экскурс о Вавилоне (I. 178–200) с довольно значительной цифрой 0,22. Приведенные соотношения вполне объяснимы: мидийцы и персы до покорения Лидии, выхода к Эгейскому морю и вступления в прямой контакт с эллинским миром оставались для грека столь же отдаленными, периферийными «варварскими» народами, как какие-нибудь скифы или индийцы. Совсем другое дело — Вавилон, эта символическая «столица Востока», о которой греки давно уже были прекрасно наслышаны и включали ее в рамки своего «исторического космоса».

Во «втором персидском логосе» Т-коэффициент для персов возрастает (0,21), что, безусловно, свидетельствует о большей вовлеченности персов на новом этапе в греческие дела и тем самым — в исторический процесс. При этом чем больше степень такой вовлеченности для того или иного конкретного эпизода — тем чаще появляется χρόνος. Отмеченную закономерность легко продемонстрировать численными данными. В тех частях «логоса», где греки не появляются и речь идет о чисто «варварских» делах, Т-коэффициент по большей части остается по-прежнему малым. Например, для рассказа о покорении Камбисом Египта (III. 1–16) он составляет 0,12; для рассказа о перевороте Дария (III. 70–88) — 0,11; для перечня сатрапий державы Ахеменидов (III. 89–97) — тоже 0,11.

А вот в тех пассажах «второго персидского логоса», где появляются греки, Т-коэффициент сразу существенно возрастает. В рассказе о завоевании Самоса (III. 139–149) имеем цифру 0,27; в экскурсе об отношениях Самоса и Спарты (III. 39–60) — 0,32; в эпизоде с гибелью самосского тирана Поликрата (III. 120–128) — 0,44. Наконец, в истории грека Демокеда, лейб-медика персидского царя (III. 129–138) Т-коэффициент достигает весьма высокого уровня: 0,6.

Здесь мы выходим на важную закономерность, которая, несмотря на оговоренную выше предельную грубость подсчетов, кажется, не может быть оспорена. Эта закономерность в упрощенной форме может быть передана так: чем больше в том или ином эпизоде греков — тем больше в нем χρόνοςа. Чем больше в эпизоде «варваров» и чем более они «варвары», чем дальше они от греков (в географическом и/или цивилизационном смысле) — тем реже встречается нам χρόνος. Названную закономерность нам еще предстоит верифицировать на дальнейших примерах[496].

«Ливийско-киренский логос» (общий Т-коэффициент 0,2) делится на две части — «киренскую» и «ливийскую». Для последней, чисто «варварской», коэффициент, как упоминалось выше, мал — 0,1. А вот для «киренской» части (IV. 145–165) он, напротив, велик, почти в четыре раза больше — 0,38. И не удивительно: ведь здесь речь идет об эллинах, колонизовавших и освоивших Киренаику.

Значение Т-коэффициента, несколько превышающее среднее по «Истории», имеет «египетский логос» (0,25). Это тоже вполне объяснимо. Египтяне для греков, конечно, «варвары», однако отнюдь не «периферийные варвары», подобные скифам или эфиопам, скорее, напротив, «срединные варвары». Геродот сплошь и рядом акцентирует древность египетской цивилизации, ее влияние на становление греческой. Египтяне и греки уже с эпохи архаики самым тесным образом взаимодействовали в единой системе международных контактов в Восточном Средиземноморье[497]. Иными словами, в эллинском восприятии египтяне — «варвары», но в то же время не вполне «чужие», они включены в греческий «ментальный космос» в качестве одного из важных звеньев.

Сказанное в такой же и даже в большей степени относится к лидийцам. «Лидийский логос» во всем труде Геродота дает, пожалуй, самый замечательный материал по интересующей нас тематике. По своему Т-коэффициенту (0,35) он занимает первое место среди всех «логосов», входящих в состав «Истории». Данное обстоятельство связано, несомненно, с тем, что из всех «варварских» стран Лидия, непосредственно граничившая с регионами обитания малоазийских греков, воспринималась как «наименее варварская» и в наибольшей степени включенная в исторический процесс, — отсюда и частота употребления в «лидийском логосе» лексемы χρόνος.

Ситуация становится еще более занимательной, даже захватывающей, если мы учтем, что даже на общем фоне высокого Т-коэффициента в данном «логосе» выделяются несколько экскурсов, для которых этот коэффициент еще выше. И эти экскурсы, как правило, посвящены греческим делам! В экскурсе о Периандре и Арионе (I. 20–24) Т-коэффициент составляет 0,4; в экскурсе о приходе Писистрата к власти в Афинах (I. 59–64) — 0,5. А в экскурсе о возрастании могущества архаической Спарты (I. 65–70) он достигает поразительно высокой цифры 0,83. Таким образом, подтверждается подмеченная выше закономерность: чем больше греков — тем больше χρόνος'а.

Весьма значителен Т-коэффициент (0,5) также во входящем в «лидийский логос» рассказе о покорении Лидии Киром (I. 71–92). Объясняем это тем, что данный эпизод вообще занимает ключевое место в композиционной и особенно концептуальной структуре труда Геродота: в нем происходит как бы завязка Греко-персидских войн, с появлением персов на берегах Эгеиды событиям дается некий первотолчок, обусловливающий их дальнейшее развитие. Исторический процесс, как его понимает Геродот, на этом этапе находится в одной из своих высших точек, обретает особенный динамизм.

«Логосы», входящие в состав второй части «Истории» и повествующие собственно о военных действиях между эллинами и персами, более трудны и неоднозначны для анализа с помощью используемой нами методики (хотя некоторые закономерности возможно пронаблюдать и на их материале). Они не демонстрируют такой же чистой и четкой структуры, как «логосы» первой части, и почти все имеют «смешанный», «греко-варварский» характер, с некоторым преобладанием греческого элемента. Исключение составляет «логос», который мы обозначаем как «Воцарение Ксеркса и его подготовка к походу на Грецию». Он по своему содержанию чисто «варварский», и значение его Т-коэффициента (0,15) примерно соответствует значению для большинства «варварских» логосов; в дальнейшем мы уже не будем его касаться.

Остальные «логосы» второй части в большинстве своем отличаются единообразием Т-коэффициента: «Ионийское восстание» — 0,23, «Кампания 490 г. до н. э.» — 0,22, «Кампания 479 г. до н. э.» — 0,26. Из этого ряда резким диссонансом выбивается «логос», повествующий о кампании 480 г. до н. э., о Фермопилах и Саламине. Его Т-коэффициент — всего лишь 0,13, как в «логосах» о каких-нибудь отдаленных «варварах». На вопрос о причинах такой специфики мы пока не готовы дать однозначный и категоричный ответ. Можем разве что попытаться высказать некоторые соображения гипотетического характера. Как говорилось выше, данный «логос» — кульминация «Истории», вершина ее фронтонной композиции. Можно предположить, что в «вершинном» моменте действие как бы уравновешивается и застывает в горделивом, гармоничном покое, с тем чтобы впоследствии опять начать движение, уже по нисходящей линии. События достигают высшего накала — на какой-то период «линейное время» (χρόνος) уступает место «точечному времени» (καιρός). Сказанное в полной мере подтверждается тем, что данный логос — действительно один из первых в «Истории» по количеству употреблений термина καιρός (см. выше, где отмечалась параллель со «скифским логосом», в котором картина абсолютно аналогична: меньше χρόνος, больше καιρός).

Напоследок отметим еще некоторые экскурсы второй части с большим значением Т-коэффициента. Среди таких экскурсов, в частности, так называемая «апология Алкмеонидов» (VI. 121–131)[498] — аргументированная защита Геродотом этого рода от обвинений в персидской измене. Т-коэффициент в этом пассаже — 0,45.

Но особенно много среди экскурсов с повышенным Т-коэффициентом таких, которые относятся к Спарте. Перечислим их с указанием цифры коэффициента: экскурс о Клеомене и Дориее (V. 39–48) — 0,6; обширный экскурс о Клеомене и Демарате с включением информации о статусе спартанских царей (VI. 50–86) — 0,38; экскурс об укреплении Клеомбротом Истма в 480 г. до н. э. (VIII. 71–74) — 0,5. Следует сказать, что и в первой части «Истории» спартанские экскурсы отличались высоким Т-коэффициентом, как мы могли увидеть выше.

Данное наблюдение даже несколько озадачивает. Мы привыкли считать Спарту жестко-консервативным, «застывшим» обществом, чуждым прогрессу, а стало быть, в нашем понимании — чуждым историческому процессу, движению времени. Но нет ли здесь некой аберрации, порожденной столь привычным для нас линейным восприятием хода времени, отождествлением этого хода с прогрессом? Как известно, античным грекам такое восприятие было чуждо. И создается впечатление, что, по крайней мере, Геродот смотрел на Спарту несколько иначе; у него она в большей степени, чем многие другие греческие полисы, вызывала ассоциации с временной терминологией.

Да и только ли Геродоту это было свойственно? Процитируем одно место из Платона (Hipp. М. 285d, пер. А. В. Болдырева). Спартанцы, говорит софист Гиппий Элидский, больше всего любят слушать «о родословной героев и людей,, о заселении колонии, о том, как в старину основывались города, — одним словом, они с особенным удовольствием слушают все рассказы о далеком прошлом (πόσης τής αρχαιολογίας)[499], так что из-за них я и сам вынужден был очень тщательно все это изучить». Итак, спартанцам близки и интересны повествования на исторические темы (а чуть выше сам Гиппий отмечает, что их не привлекают ни астрономия, ни геометрия, ни грамматика…). А последний тезис Гиппия имеет просто-таки исключительное значение. Ведь именно этот софист внес едва ли не самый большой вклад в становление древнегреческой хронологии как научной дисциплины, составив и издав список олимпиоников. Выясняется, что он сделал это если не по прямой инициативе спартанцев, то, во всяком случае, в угоду им!

На этой ноте мы и завершаем эту уже, пожалуй, чрезмерно разросшуюся главу. И пусть заключительный аккорд звучит не точкой, а скорее недоуменным многоточием, — точки расставлять явным образом еще рано, мы в самом начале пути. Как писал еще Шеллинг, «достижения науки — не только в том, что она разрешает трудные вопросы; быть может, еще большая заслуга в том, чтобы создавать и отмечать для будущих исследований новые проблемы или же находить новые стороны в старых вопросах»[500].

Глава 5.

Геродот и египетские жрецы

(к вопросу об «отце истории» как «отце лжи»)[501]

Почетный эпитет «отец истории» прочно закрепился за Геродотом уже в античности. Мы встречаем его у Цицерона (De or. II. 55), но в данном случае римский оратор, насколько можно судить, лишь повторил давно сформировавшееся в традиции «общее место». Несмотря на то, что историки в Греции были и до Геродота (мы имеем в виду так называемых логографов), галикарнасец своим трудом полностью затмил и отодвинул на задний план их всех.

Однако с этой, позитивной, стороной его репутации всегда шла бок о бок вторая, негативная. Геродот рано стал восприниматься как pater historiae; но так же рано, если не раньше, в нем стали видеть pater mendaciorum — «отца лжи», безответственного фантазера, выдающего сказочные выдумки за истину. Что и говорить, для многих древних греков имя Геродота звучало примерно так, как в наши дни имя барона Мюнхгаузена.

С пиететом перед Геродотом постоянно соседствовала самая жесткая критика. Фукидид (I. 20–21) не только порицал исследовательские методы своего великого предшественника, но и уличал его в ряде конкретных неточностей (хотя и не назвав его в своем труде ни разу по имени). В IV в. до н. э. Ктесий Книдский полемизировал с Геродотом по многим «восточным» сюжетам, претендуя на то, что сам он, как человек, живший при персидском дворе, гораздо лучше знает эту проблематику. На самом деле, кстати, сравнение информации, предоставляемой Геродотом и Ктесием, в подавляющем большинстве случаев оказывается не в пользу последнего. Как раз у него-то гораздо больше откровенных вымыслов и баснословных историй. В чем-то подобное же можно сказать о египетском жреце и эллинистическом историке Манефоне (III в. до н. э.): он подвергает Геродота весьма жесткой критике по различным египетским сюжетам. Но, как справедливо отмечалось[502], по-настоящему принципиальных расхождений между Геродотом и Манефоном, в общем-то, не так уж и много, а важные совпадения, напротив, изобилуют.

Традиция подобного негативного отношения к «отцу истории» достигла своего апогея в известном трактате Плутарха «О злокозненности Геродота». В нем херонейский моралист обвиняет галикарнасца в сознательном, злонамеренном искажении событий. Разумеется, к этому произведению Плутарха ныне мы уже не можем относиться серьезно. Его критика явным образом субъективна и тенденциозна. Достаточно сказать, что для Плутарха наиболее неприемлемы именно те черты творчества великого историка, которые нам представляются самыми ценными: объективность и непредвзятость по отношению как к грекам, так и к «варварам», нежелание замалчивать нелицеприятные факты, отсутствие морализаторского пафоса[503] и нарочитой патриотической риторики.

Но если Плутарх в данном отношении и стоял на крайних позициях, то всё же он лишь высказал в наиболее откровенной и подчеркнутой форме весьма распространенные, пожалуй, даже преобладающие взгляды. Геродоту не доверяли. Так, Дионисий Галикарнасский в целом оценивал труд своего знаменитого земляка весьма высоко, даже выше, чем «Историю» Фукидида (см. их сравнение: Dion. Hal. Epist. ad Pomp. 767–111 R). Однако сразу бросается в глаза, что Дионисий восхваляет Геродота за всё что угодно — за хорошо выбранную тему, удачную композицию, исторический оптимизм, стилистические и языковые достоинства, — но только не за правдивость повествования. Видимо, на сей счет и у него существовали сомнения.

Традиция недоверия к Геродоту сохранилась и у авторов послеантичного времени, став весьма устойчивой. Корни этой традиции, причины ее формирования с исчерпывающей полнотой вскрыл выдающийся исследователь античной исторической науки Арнальдо Момильяно в этапной статье «Место Геродота в истории историографии»[504]. Момильяно отмечает, что в сочинении Геродота большое место занимает описание событий, в которых сам автор не участвовал, и стран, в которых он не побывал. Это была для своего времени весьма смелая попытка, и уже следующим поколением историков она не была одобрена.

Фукидид счел, что геродотовский подход к прошлому ненадежен, и установил значительно более строгие стандарты исторической достоверности. Это придало труду Фукидида огромные достоинства, но за любое приобретение приходится чем-то платить. Так получилось и здесь: Фукидид резко сузил предметное поле исторического исследования, сведя его к современным автору военно-политическим событиям[505]. Только за изложение этих событий он мог безусловно отвечать перед своей аудиторией.

Именно эта линия решительно восторжествовала в последующей античной историографии[506]. «Служители Клио» либо писали о том, свидетелями или участниками чего им самим довелось быть, либо, если уж им приходилось углубляться в более далекое прошлое, немедленно становились из исследователей компиляторами: штудировали труды предшественников, брали данные оттуда, в лучшем случае подвергали их новой интерпретации. Поиском неизвестных фактов из предшествующих эпох специалисты-историки не занимались — такой поиск был оставлен в удел специалистам-антикварам, профессионально занимавшимся «древностями». А антикварные штудии составляли в античности особый жанр, строго отличавшийся от собственного исторического исследования и практически не влиявший на него[507].

В связи с этим «отец истории» парадоксальным образом оказался выключенным из основного русла развития историописания, чуждым ему. Во-первых, он писал не о своей современности, а о более раннем времени. Во-вторых, его интересы не сводились к войне, политике, дипломатии. Хотя эти последние, безусловно, занимают весьма значительное место в труде Геродота, но внимание автора постоянно бывает привлечено фактами совершенно иного характера — культурного, религиозного, этнографического, географического, биологического… Тематический кругозор Геродота был несравненно шире, чем у любого из следовавших за ним античных историков.

Своей «непохожестью» на коллег, своей ярко выраженной спецификой, выбивавшейся из рамок античного исторического жанра (а как могло быть иначе, если его «История» писалась тогда, когда сами эти рамки еще не зафиксировались?) — уже этими чертами галикарнасец вызывал настороженное отношение читателя. И у того возникали естественные подозрения: а, собственно, как автор узнал то, о чем он пишет, если он не видел этого собственными глазами? Наготове были два ответа, диктуемые изменившимся менталитетом: либо всё это у кого-нибудь списано, либо попросту вымышлено.

Плагиат или ложь — из этих двух альтернатив в толковании Геродота к первой обращались реже, поскольку понимали, что списывать «отцу истории» было, в общем-то, почти не у кого. Соответственно и возобладал пресловутый образ «отца лжи», державшийся в представлениях поколений очень и очень долго. Ведь только в XX в., в связи с расширением исследовательского поля исторической науки от чисто событийной истории к «структурам повседневности» (школа «Анналов»), в связи с появлением в нашей дисциплине принципиально новых методов и подходов (изучение прошлого по устным, а не только письменным свидетельствам и т. п.), Геродот оказался удивительно созвучен этим современным веяниям. По афористичному суждению того же Момильяно, он именно в наши дни реально стал «отцом истории»[508].

Казалось бы, это должно было повести к полной и окончательной реабилитации галикарнасского историка, к снятию с него позорного клейма лжеца и фантазера. К сожалению, этого так до конца и не произошло. Хотя, с одной стороны, появился ряд интереснейших работ, авторы которых плодотворно стараются трактовать «Историю» Геродота в рамках присущих ей категорий, не подгоняя этот памятник под привычные нам критерии[509]. Но, с другой стороны, даже на протяжении XX в. влиятельной оставалась, да и поныне остается, научная школа, по-прежнему ставящая себе целью «развенчание» Геродота (как ее образно назвал У. Притчетт, «школа Геродота-лжеца»[510]). Пожалуй, самым крупным представителем этой школы явился Д. Фелинг, принявший наиболее активное участие в развернувшейся в последние десятилетия дискуссии по вопросу об источниках Геродота[511]. Фелинг в полемичной и даже намеренно провокативной монографии высказал крайне гиперкритическое отношение к традициям, отразившимся в труде «отца истории»[512]. Характерно уже название книги — «Геродот и его "источники": цитирование, вымысел и повествовательное искусство». Даже слово «источники» применительно к Геродоту поставлено в кавычки, что, разумеется, должно знаменовать известную долю иронии.

Выкладки Фелинга и его единомышленников, в свою очередь, тоже подвергались критике — наиболее суровой в указанной выше работе Притчетта[513]. Тем не менее взгляды такого рода продолжают прокламироваться, и сущность их осталась, по большому счету, ровно той же самой, что и у античных «ниспровергателей» Геродота: последний обвиняется в лжи и/или плагиате.

Насколько плодотворен такой подход и не предлагает ли он решений, на вид заманчивых из-за своей простоты и кажущейся очевидности, а в действительности несостоятельных в силу явного или скрытого редукционизма? Самый простой, «лежащий на поверхности» ответ на вопрос — далеко не всегда самый правильный. То, что лежит на поверхности, скорее всего, и будет поверхностным. Сплошь и рядом встречаются случаи, когда нужно «копнуть чуть поглубже», интенсивнее проанализировать контекст, — и появится истинное решение проблемы, хотя, может быть, и не столь очевидное.

В данной работе мы попытаемся продемонстрировать верность высказанных положений общего характера на примере своеобразного case-study. Речь пойдет об одной из самых известных частей геродотовой «Истории» — о так называемом египетском логосе[514], целиком занимающем ее вторую книгу. Это самый обширный из многочисленных разбросанных по всему произведению экскурсов, отступлений от основного сюжета — Греко-персидских войн. Тематика египетского логоса весьма разнообразна: в нем повествуется о природе долины Нила, о нравах и обычаях жителей страны (особенно о религиозных ритуалах), приводятся сведения из ее истории, сводящиеся к перечню ряда фараонов и их деяний.

Геродот, согласно его собственным утверждениям, много путешествовал по Египту и, в частности, посвятил немало крупных святилищ, где общался с жрецами. Эксплицитно историк говорит в данной связи о жречестве «Гефеста» (Пта) в Мемфисе (II. 2–3), «Зевса» (Амона) в Фивах (II. 54; II. 143), «Афины» (Нейт) в Саисе (II. 54), но чаще предпочитает говорить просто о «жрецах», без дальнейшей конкретизации. Собственно, если верить самому автору, то главным источником подавляющего большинства полученных им сведений явились именно жрецы. Геродот упоминает о них постоянно.

Но вопрос заключается как раз в том, должны ли мы верить этому указанию «отца истории» на свой источник. У. Хайдель, наиболее детально занимавшийся этой проблемой и посвятивший ей специальное, довольно обширное исследование[515], решительно отвечает: нет, не должны. Геродот, по его мнению, сознательно вводит в заблуждение читателей, а фактически с египетскими жрецами он не общался и не беседовал.

Для подобного взгляда выставляются следующие основания. Многое во второй книге «Истории» никак нельзя считать исходящим от жрецов, хотя ссылка делается именно на них. Ряд сюжетов, влагаемых Геродотом в их уста, в действительности несут специфически греческий колорит. В особенной степени это касается рассказа о царе Протее, о прибытии в Египет Елены Прекрасной и о Троянской войне (II. 112–119)[516]. Есть и другие примеры, на которых мы еще остановимся ниже.

Как же объяснить это недоразумение? Хайдель указывает[517], что есть точка зрения, согласно которой Геродот был сам введен в заблуждение: его собеседниками были какие-то люди (возможно, полукровки греко-египетского происхождения), которые выдавали себя за жрецов или которых историк ошибочно принял за таковых[518]. Однако это мнение исследователь приводит только для того, чтобы тут же его отвергнуть. Сам он стоит на совершенно иных позициях, которые здесь необходимо кратко очертить.

На самом деле Геродот построил свой египетский логос почти исключительно на информации из сочинения Гекатея Милетского — своего непосредственного предшественника на поприще «служения Клио», ученого, которого Хайдель считает истинным «отцом истории»[519]. Он некритически брал все сведения из Гекатея, попросту переписывал его. А для того, чтобы плагиат остался незамеченным, и заодно для того, чтобы повествование выглядело более авторитетным и убедительным, Геродот выставил в качестве своих информаторов жрецов различных храмов долины Нила.

Гекатей несколько раз упоминается в «Истории» Геродота, в том числе один раз — именно во второй книге и как раз в связи с жрецами. Этот пассаж (II. 143) исключительно важен для проблематики нашей работы, и потому мы приводим его in extenso:

«Когда однажды историк Гекатей во время пребывания в Фивах перечислил жрецам свою родословную (его родоначальник, шестнадцатый предок, по его словам, был богом), тогда жрецы фиванского Зевса поступили с ним так же, как и со мной, хотя я и не рассказывал им своей родословной. Они привели меня в огромное святилище Зевса и показали ряд колоссальных деревянных статуй… Каждый верховный жрец ставил там в храме еще при жизни себе статую. Так вот, жрецы перечисляли и показывали мне все статуи друг за другом: всегда сын жреца следовал за отцом. Так они проходили по порядку, начиная от статуи скончавшегося последним жреца, пока не показали все статуи. И вот, когда Гекатей сослался на свою родословную и в шестнадцатом колене возводил ее к богу, они противопоставили ему свои родословные расчеты и оспаривали происхождение человека от бога. Противопоставляли же они свои расчеты вот как. Каждая из этих вот колоссальных статуй, говорили они, это — "пиромис" и сын пиромиса, пока не показали ему одну за другой 345 колоссальных статуй (и всегда пиромис происходил от пиромиса), но не возводили их происхождения ни к богу, ни к герою. "Пиромис" же по-эллински означает «прекрасный и благородный человек».

Безусловно, из данного рассказа однозначно следует, что Геродот был прекрасно знаком с трудом Гекатея (в чем, кстати говоря, никто и не сомневается). Не исключаем даже, что, путешествуя по Египту, галикарнасский историк пользовался произведением историка милетского в качестве своеобразного «путеводителя»[520]. Но какие импликации делает из процитированного эпизода Хайдель? По его мнению[521], сам Геродот, вопреки тому, что он утверждает, вовсе не имел подобной беседы с фиванскими жрецами. Эпизод полностью взят из Гекатея. Но самое интересное в том, что и Гекатей тоже не имел подобной беседы со жрецами, а сочинил ее сам. Зачем ему это понадобилось? Исследователь выстраивает следующую цепь рассуждений.

Гекатей имеет справедливую репутацию автора-рационалиста (с чем никто и не спорит). Поэтому странно было бы, по мнению Хайделя, если бы он действительно верил в собственное (или чье бы то ни было) происхождение от божества. Напротив, именно это расхожее в греческой среде мнение он и хотел оспорить, опровергнуть. Опровержение такого рода на фоне традиционных религиозных воззрений звучало «иконоборчески». Для того, чтобы сделать свою критику мифов более весомой, Гекатей и решил вложить ее в уста по возможности авторитетного источника. В глазах среднего грека египетские жрецы, несомненно, являлись таковыми.

Итак, получаем следующую картину. Гекатей для подкрепления неких своих идей придумал определенный аргумент. Этот аргумент он облек в художественную форму и, дабы придать ему убедительности, дал ложную ссылку на источник (египетских жрецов). Геродот этот выдуманный рассказ у Гекатея переписал, да к одной лжи прибавил вторую: будто бы он сам тоже был свидетелем аналогичного эпизода. Выражаясь без экивоков и называя вещи своими именами, выходит, что перед нами не два выдающихся историка, а два выдающихся враля, а второй из них (Геродот) — к тому же еще и беззастенчивый плагиатор. Спрашивается, какое право в таком случае мы имеем считать их сочинения сколько-нибудь надежными историческими источниками и доверять им в чем бы то ни было? Как говорится, «единожды солгав…».

Не вызывает никакого сомнения, что здесь мы имеем явную крайность, в высшей степени уязвимую точку зрения, которая поэтому и подвергалась заслуженной критике[522]. Хайделя не спасает и его апелляция к общему соображению о том, что ранняя греческая прозаическая литература (будто бы) отличалась не столько стремлением к строгой истине факта, сколько, напротив, огромным числом вымыслов[523]. Иными словами, одно сильно преувеличенное суждение обосновывается другим, столь же сильно преувеличенным, но более общего характера.

Во всяком случае, необходимо отметить вещь, на наш взгляд, вполне очевидную. Если Геродот действительно занимался столь систематическим плагиатом у Гекатея, почему вплоть до Хайделя этого никто не заметил? Скажем конкретнее: почему этого не заметили читатели античного мира, которым, в отличие от нас, труд Гекатея был доступен полностью, а не в незначительных фрагментах? Любому образованному человеку достаточно было просто сопоставить два текста, чтобы плагиат немедленно всплыл на поверхность. По какой-то причине этого не произошло[524]. Например, достоверно известно, что Дионисий Галикарнасский внимательно читал обоих историков[525]. Почему этот наблюдательный и вдумчивый критик не обнаружил подделки? Или же ее обнаружили, но не афишировали из симпатии к «отцу истории»? Но нет, мы уже видели, что у последнего было более чем достаточно недоброжелателей, которые уж не преминули бы в данном случае вывести его «на чистую воду», если бы было за что.

Что же касается рационализма Гекатея, который якобы толкал его на ложь, нам остается по этому поводу только повторить то, что уже неоднократно приходилось писать ранее[526]. Этот рационализм имел свои границы. Так, Гекатей, вопреки Хайделю, ни в коей мере не отрицал существование олимпийских богов и возводимые к ним аристократические родословные, в том числе и свою собственную. Не случайно один из двух его главных трудов так и называется — «Генеалогии». Вряд ли стоит видеть в подобном воззрении признак «наивности» Гекатея, который мог бы служить основанием для пренебрежительного отношения к нему как ученому. Дело, как представляется, несколько в ином. Великий логограф в своем подходе к родовым преданиям опирался на вековые традиции, сложившиеся в среде греческой аристократии, к которой он принадлежал. Божественное происхождение знати в глазах не только ее самой, но и рядовых граждан, было чем-то само собой разумеющимся, фактом, не нуждающимся в доказательствах и не подверженным каким бы то ни было сомнениям.

Не говорим уже о том, что Геродота ни в коем случае нельзя считать компилятором сочинений предшественников, вроде какого-нибудь Диодора: среди его источников решительно преобладают свидетельства устной традиции[527].