Помоги проекту - поделись книгой:
На этом закончилась поездка на запад Алжира. Благодаря ей мне удалось познакомиться с жизнью и обычаями самого плодородного в стране края, издавна подвергавшегося европейскому влиянию и наименее пострадавшего от войны 1954–1962 гг. Чтобы получить более всестороннее представление об Алжире, необходимо было посетить восточные районы страны.
В ГОРАХ АТЛАСА
Поезд Алжир — Константина, называемый почему-то «омнибусом», идет медленно, останавливаясь у каждого полустанка. Большинство пассажиров это раздражает: они спешат попасть в Константину, до которой ехать на скором поезде около восьми часов, а на «омнибусе» — более десяти. Но для путешественника малая скорость поезда, его частые остановки имеют явное преимущество: можно гораздо больше увидеть, чем в бешено мчащемся экспрессе.
Проезжаем одну за другой небольшие станции: Руиба (тут находится автосборочный завод Берлие, половина акций которого принадлежит Алжиру), Регайя (в 1960 г. здесь была ставка главнокомандующего французскими войсками). Вокруг — равнина с пашнями, иногда — зеленые, как на западе страны, холмы с оранжевыми поселками. Ближе к железной дороге попадаются пятиэтажные дома причудливой бело-синей раскраски с балконами, изогнутыми в виде ковша. Слева временами неожиданно близко показывается море.
От Менервиля уже начинается Кабилия. Поросшие кустарником и деревьями, усеянные виноградниками холмы придвигаются все ближе и ближе, закрывая горизонт. Поезд минует один темный туннель за другим. Туннели чередуются с обрывистыми скалами, почти лишенными растительности. Иногда в низинах мелькают одинокие домики или остроконечные хижины, плетни вокруг садов и огородов. Кое-где попадаются разрушенные дома. Они здесь не белые, как на западе, выстроены в основном из серого камня или кирпича.
Миновав гористую Большую Кабилию, поезд мчится по степным просторам Малой Кабилии. Эта область когда-то была берберской, но теперь почти полностью арабизирована, хотя кое-где здесь и говорят на смеси арабского с кабильским. Достигнув центра области — города Сетиф, поезд едет прямо по улицам. Сначала мелькают сколоченные из всякого хлама жалкие лачуги местного «бидонвиля» (типичного для многих североафриканских городов окраинного бедняцкого квартала, застроенного в основном самодельными хибарками ушедших из деревни крестьян), потом — новые многоэтажные дома, один дом даже в десять этажей. Забор стадиона сплошь об леплен мальчишками: футбол в Алжире очень популярен, и ему отводят почти по целой полосе все центральные и провинциальные газеты. Чувствуется, что горы Кабилии, оставшиеся позади, служат климатическим барьером: в Сетифе — всего 8 градусов тепла, а на побережье — 34 градуса. На перроне сетифского вокзала все в пальто. Небо — свинцовое. Накрапывает мелкий дождик.
После Сетифа местность пошла еще более ровная, повсюду — широкая степь. Земля здесь лучше, чем в кабильских горах. То тут, то там виднеются обработанные поля. Но очень много и необработанных участков. Населенные пункты пошли реже. Проезжаем один из них — Телергму. На столбе около станции — восьмиконечный лотарингский крест и надпись по-французски: «Единственный вождь». Очевидно, это память о посещении Телергмы в 1959 г. президентом Франции генералом де Голлем. Здесь, как и всюду в Алжире, никто не стирает старых лозунгов, и по ним можно восстановить живую историю страны за последние годы.
В Константину поезд приходит поздно. В отелях здесь работает отопление — холодно! Любопытно, что осенью и зимой в Алжире чем дальше от моря, тем холоднее, а летом и весной — наоборот. К тому же Константина расположена сравнительно высоко: верхняя часть города лепится на гигантских скалах, разделенных пропастью от 50 до 200 метров глубиной. В свое время город был из-за этого почти неприступен. Недаром еще в III в. до нашей эры стоявшая на месте Константины древняя Цирта стала столицей знаменитого агеллида (царя) Нумидии Масиниссы, которого алжирцы почитают примерно так же, как тунисцы — Ганнибала, а египтяне — Рамсеса II.
В Константине нет столь резкого деления на европейскую и мусульманскую части города, как в других местах Алжира. Обе они тесно сплетены друг с другом, почти незаметно переходят одна в другую. На архитектуре европейских домов — налет мусульманского влияния, улицы и переулки в европейских кварталах бывают столь же узки и запутанны, как и в мусульманских. Некоторые дома словно гроздьями свисают в пересекающее город извилистое ущелье, лепятся по его отвесным стенам. Улица по краю ущелья так и называется — Дорога бездны. Через ущелье переброшены мосты: исполинская каменная эстакада Сиди Рашед, как бы опоясывающая наиболее старую часть города у самого входа в ущелье, прямой и широкий массивный мост Аль-Кантара, висячие мосты Перрего и Сиди Мсид. По Сиди Рашеду обычно едут от вокзала, чтобы попасть к центру — площади Бреши, на которой расположены мэрия, суд, лучшие гостиницы и рестораны. С моста Аль-Кантара открывается великолепный вид на прямую линию расположенного много выше моста Сиди Мсид, узкие шоссе, вырывающиеся из туннелей на склонах ущелья, дальние холмы, селения и горы в рваном треугольнике обрыва. Если посмотреть в другую сторону, виден следующий мост — Антонина. Внизу, на дне пропасти, — трава, деревья, паутина тропинок. Потом следует обрыв, ниже его — «второе» дно ущелья, по которому протекает обмелевшая речка Рюммель. Трудно найти в Алжире место красивее Константины!
Сегодня Константина — третий по величине город Алжира (в 1960 г. здесь было около 300 тыс. жителей, сейчас намного больше) и центр восточных районов страны, в наибольшей степени пострадавших от войны 1954–1962 гг. На любой улице можно встретить хромых, слепых, изувеченных. Здесь гораздо больше плохо одетых, чем в западных районах. Попадаются нищие, главным образом старики. Некоторые из них, закутавшись в рваное пальто или бурнус, спят прямо на тротуаре, невзирая на холод и сырость. Другие роются на мусорных свалках или сидят, безучастно глядя перед собой. Лишь немногие просят милостыню.
Следует учесть, что большинство из 9 тыс. алжирских деревень, разрушенных в течение войны 1954–1962 гг., приходится как раз на восточные районы. Уцелевшие жители этих деревень ушли в города. Много их и в Константине. А так как работы не хватает даже для молодых и здоровых, то старикам и больным ее и подавно не найти. Бедственное положение многих тысяч крестьян, вынужденных уйти из деревни в город, является, следовательно, тяжелым наследием колониализма и войны. Молодой республике, естественно, очень сложно в короткий срок избавиться от подобного наследия. Кроме того, восточные районы, центром которых является Константина, вообще беднее алжирского запада: здесь почвы похуже, горы и лесные массивы занимают больше площади, да и климат суровее.
Жители Константины в отличие от западных алжирцев почти не носят тюрбанов и белых длинных джелляб. Даже бурнусы попадаются здесь сравнительно редко. Большинство местных алжирцев — в одежде европейского покроя и красных шешиа вполне тунисского вида. Выглядят они поэтому гораздо менее экзотично, чем, допустим, завсегдатаи мавританских кафе где-нибудь в Мостаганеме, Тлемсене, Аль-Аснаме. Весьма своеобразны в Константине женские наряды. Большинство мусульманок ходят здесь с открытыми лицами, без покрывал и лааджаров, в цветастых платьях, в таких же платках, завязанных как-то по-особому, узелками вперед. Как рассказал один из местных жителей, почти все открытые женщины в Константине — это берберки «шавийа» из расположенной много южнее горной области Аурес. По его словам, арабские женщины стараются носить покрывало (которое здесь называется не «хаик», как на западе, а «млия») и лааджар, но «по бедности не всегда могут это себе позволить». Действительно, традиционное белое покрывало здесь почти не увидишь, Иногда можно встретить и черную млию, которую мне потом довелось видеть только в ОАР.
В Константине убеждаешься, что те или иные имена исчезают из названий улиц алжирских городов вовсе не потому, что они — французские. Вполне естественно, что одна из главных улиц, называвшаяся ранее именем Клемансо, ныне переименована в улицу Ларби Бен Мхиди. Но алжирцы прекрасно помнят, что француз французу рознь. В частности, мне пришлось видеть в Константине, а потом и в Аннаба площади, названные в честь французского патриота-коммуниста Пьера Семара, погибшего в годы гитлеровской оккупации Франции.
Память о прошлом, далеком и более близком, жива здесь во всем: в архитектуре, собственных именах, внешнем облике людей. Великолепный отель в мавританском стиле (белоснежный, весь в зубцах, ступеньках, арках, резьбе по камню) называется «Сирта» — по имени древней нумидийской столицы. Четырехэтажное белое здание, похожее на мечеть, только без минарета, нависает над самым ущельем Рюммель. «Это — лицей Бен Бадиса», — отвечает на мой вопрос один из местных жителей. Имя шейха Абд аль-Хамида Бен Бадиса, основателя Ассоциации алжирских улемов, видного публициста и общественного деятеля, окружено здесь всеобщим почетом. Он был одним из выдающихся борцов за распространение среди алжирцев образования на арабском языке, за самобытность алжирской национальной культуры. Ему принадлежит крылатая фраза, брошенная в полемике с ассимиляторами, пытавшимися офранцузить алжирцев: «Алжирская нация — не Франция: она не может и не хочет быть Францией». Ближайшим сподвижником Бен Бадиса был шейх Ахмед Реда Хоху, видный алжирский просветитель и литератор, писавший на арабском языке. Он был убит колонизаторами, но память о нем живет. Местные жители вспоминают о нем, проходя мимо невысокого белого здания с надписью: «Лицей Реда Хоху».
Вчерашний и сегодняшний день Константины иногда сливаются воедино, что ставит перед местным населением много сложных проблем. «Посмотрите, как тут все благоустроено, — говорил мне знакомый алжирец в Константине. — Раньше здесь жили одни европейцы, а нас и близко не подпускали». Мы стояли с ним в чисто «парижском» по внешнему виду квартале Сен-Жан, где лишь стилизованная под мечеть католическая церковь напоминала, что мы — в Алжире. «Но сейчас здесь живут алжирцы!» — возразил я, оглядевшись вокруг. «Конечно, — подтвердил мой собеседник, — сейчас почти все европейцы уехали. Однако большинство алжирцев все еще живут в неблагоустроенных домах, таких, как в квартале Ламин, где колониальные власти в свое время не позаботились даже провести электричество и водопровод. Осмотрите новостройки на окраинах. Тогда вам будет ясно, чего мы хотим», — добавил он с улыбкой.
Взяв такси, я специально поехал на новостройки через квартал Ламин, что было довольно трудно, так как улицы этого верхнего «фобура» (т. е. предместья) во время дождя превращаются в сплошное болото. Лачуги фобура Ламин — это горькое прошлое, унаследованное от эпохи колониализма. Другие фобуры — Мансура, Аль-Кантара — кажутся после Ламина чуть ли не фешенебельными. Зато новые пригороды Константины — городок Охотников, городок имени ауресской героини Фадилы Саадан — действительно великолепны: рационально спланированные многоэтажные дома оригинальной архитектуры и раскраски (преобладают малиновые и золотистые тона), спортивные площадки, школы, клубы.
Поездка в Константину и вообще в восточные районы Алжира позволяет наглядно представить себе наиболее острые экономические и социальные проблемы страны. Решаются эти проблемы по-разному. Но ясно, что быстро их решить за счет мобилизации внутренних средств и трудового напряжения очень и очень трудно. Необходима помощь извне. Эта помощь оказывается самыми различными путями: в Алжир поступают займы из Франции и Кувейта, промышленное оборудование и машины из социалистических стран; сюда едут учителя, врачи, инженеры и другие технические специалисты из СССР, Франции, Болгарии, Югославии, Чехословакии, ОАР, Сирии и других стран.
Соединенные Штаты Америки, в свое время пытавшиеся потеснить Францию в Алжире, сейчас предпочитают выждать более удобного момента. Алжирцы в массе не испытывают симпатии к американцам и их политике. Они гневно осуждают агрессию США во Вьетнаме, их пособничество колонизаторам в Африке, расовую сегрегацию в самих США. В этой обстановке американской пропаганде приходится всячески изворачиваться, избегать «горячих» вопросов, обращаться не столько к разуму, сколько к чувству. На витрине американского культурного центра в Константине в конце ноября 1963 г. была выставлена фотография президента Джона Кеннеди, убийство которого вызвало волну возмущения в Алжире. Под фотографией — выдержки из бесед Кеннеди с руководителями независимых государств Африки. Рядом — фотография Жаклин Кеннеди с маленьким сыном и цитата из речи покойного президента: «Мы должны обеспечить будущее наших детей, так как все мы смертны».
Из Константины мы отправились в Аннаба (бывший Бон) — крупнейший порт восточного Алжира. Поезд медленно идет сквозь лысые горы, по виду напоминающие крымские, и пассажиры, обернувшись назад к Константине, восхищаются великолепным зрелищем: город раскинулся высоко в горах, подобно белым гнездам на гигантских скалах, в самой большой из которых пробиты два туннеля: для железной дороги и для шоссе. Затем горы исчезают, и за окном возникают почти русские картины: широкая холмистая равнина, вполне северные деревья, стога сена, каменные дома, чернеющие пашни.
Мы едем по территории бывшей «вилайи № 2» — одного из военных округов, на которые ФИО поделил страну в период войны 1954–1962 гг. Первым командиром округа был национальный герой алжирской революции Мурад Дидуш, вторым — соратник и заместитель Дидуша скромный кузнец Юсеф Зирут. К северу от Константины все помнят Юсефа Зирута, наводившего ужас на: колонизаторов стремительными налетами плохо вооруженных партизанских отрядов. Когда поезд остановился на станции Конде-Сменду, проводник объявил: «Станция Юсеф Зирут». Оказывается, здесь родина Юсефа Зирута, и земляки и боевые соратники бесстрашного командира решили увековечить память о нем.
После станции «Юсеф Зирут» поезд преодолевает кряжи горного хребта Эдуг и мчится к морю среди холмов, соломенных хижин, садов, виноградников, апельсиновых рощ, зеленых лугов со стадами. Чем ближе к морю, тем теплее и тем больше похоже на западные районы. Промелькнул городок Иппон — родина святого Августина — с двумя колокольнями возвышающейся на холме старинной церкви. За ним потянулись «бидон-вили» в предместьях Аннаба.
Аннаба напоминает наши южные причерноморские города. Это — своего рода Сухуми, застроенный новенькими небоскребами. В киоске на привокзальной площади Пьера Семара можно купить советскую газету «Нувель де Моску». В книжном магазине на широкой густозеленой улице Революции — что угодно: от «Истории Москвы» до мемуаров Кейтеля. Город весь оранжево-белый, уютный, тихий и комфортабельный, с тенью пальмовых ветвей на стекле витрин. Но это только первое впечатление. Бросается в глаза обилие безработных, собирающихся в основном у порта. В то же время в городе немало европейцев, может быть чуть поменьше, чем в Оране. У них, как везде в Алжире, достаточно шикарные автомобили и наряды, резко контрастирующие со скромной одеждой коренных жителей. В магазинах, кроме французской и арабской речи, можно услышать также и итальянскую.
На рынке торгуют почему-то в основном мебелью: столиками, тумбочками, этажерками, стульями. Все это, очевидно, вещи, без которых раньше обходились новые обитатели европейских кварталов. На улицах этих кварталов, уже населенных в основном арабами, еще сохранились надписи периода разгула местных оасовцев. У входа в арабские кварталы — надписи другого содержания «Запретная для военных зона». Относится это, конечно, не к нынешним военнослужащим Национальной народной армии Алжира. Надпись была сделана в годы освободительной войны, когда французские парашютисты, терроризировавшие население алжирских городов, опасались кары со стороны патриотов подпольщиков. Сегодня в Алжире человек любой национальности, в штатском или в военной форме, может спокойно ходить где угодно. Например, в касбе Аннаба, наиболее аккуратно спланированной из всех мною виденных, появление европейца не вызывает удивления. В центре касбы — довольно широкая улица Айссата Идира, названная в честь первого лидера национальных профсоюзов, погибшего в колониальной тюрьме. Недалеко от этой улицы помещение местной федерации ФНО. Она предпочла разместиться именно здесь, в сердце арабской части города, а не среди модерна и шика европейских небоскребов.
В целом Аннаба производит впечатление «маленького Орана». Здесь нет диковатой красоты и «восточного колорита», характерных для Константины. Все ровно, современно и рационально. Кажется, что снова попал на запад страны. И только когда вечером покидаешь Аннаба и поезд углубляется в предгорья Эдуга, вспоминаешь, что находишься на востоке страны, там, где хребты Атласа особенно разветвлены и близко выходят к морю. А горы Атласа вечером изумительно красивы! Недаром все пассажиры поезда стоят у окон и любуются закатом: синие горы, голубоватые облака, а между ними — золотые и кое-где бледно-серебристые отблески. Все это кажется почти нереальным и напоминает картины Куинджи.
ЛЕГЕНДАРНАЯ КАБИЛИЯ
Моим соседом по купе на обратном пути из Константины в столицу оказался студент Алжирского университета, изъездивший всю страну и хорошо знавший особенности говора каждой области и района. Из беседы с ним выяснилось, что принятый в Алжире диалект арабского языка далеко не един. В разных концах страны для обозначения одного и того же понятия часто употребляют разные слова. Например, если на западе, чтобы ответить утвердительно, скажут «уа», то во всем остальном Алжире скажут «ан’ам». В городе Алжире хлеб называют «кисра», а в Константине — «хобз». Мой собеседник приводил множество примеров такого рода и со смехом рассказывал, как ему приходилось вызволять из трудного положения оранца, оказавшегося в Константине, или обитателя деревни под Аннаба, приехавшего в Тлемсен. «Поэтому вы не удивляйтесь, — говорил он мне, — если услышите, что два алжирца, притом не получивших никакого образования, разговаривают между собой по-французски. Это не значит, что они не говорят по-арабски. Просто они из разных мест, могут друг друга понять, но не хотят переспрашивать через каждые два-три слова, тем более что иногда одно и то же слово имеет разное значение в разных местах. Кроме того, обычно по-французски общаются араб с кабилом. В городе Алжире это повсеместное явление».
В купе кроме нас двоих сидел еще осанистый старик с пышными седыми усами, в высокой красной феске и пальто стального цвета. Не прислушиваясь к нашему разговору, он безмятежно читал газету, пока его не окликнул проходивший по вагону железнодорожный служащий. Между ними завязался разговор. Студент слушал их с улыбкой, а я ничего не понимал. Когда старик со своим знакомым вышел из купе, студент объяснил мне: «А вот так иногда общаются арабы и кабилы к востоку от Кабилии. Как вы слышали, они говорили на смешанном наречии, употребляя и арабские и кабильские слова».
Кто такие кабилы?
Арабские завоеватели, привыкшие кочевать на равнине, почти не проникали в труднодоступные районы Магриба, где берберское население сохранило благодаря этому почти нетронутыми свой язык, обычаи и всю этническую специфику, восприняв лишь религию ислама. В Алжире такими берберскими островками являются горно-лесные массивы Дахра, Уарсенис, Аурес и Большая, или Джурджурская (в отличие от Малой — Баборской), Кабилия. Берберы составляют более 20 процентов населения Алжира. Больше половины их (т. е. свыше миллиона человек) сосредоточено в Кабилии.
Кабилия всегда была оплотом освободительной борьбы алжирцев. С началом революционной войны 1954–1962 гг. Кабилия наряду с Ауресом (кстати, тоже берберской областью) стала крупнейшим очагом партизанского движения. Естественно, ей пришлось поэтому принять на себя наиболее тяжелые удары колонизаторов. Их отборные войска при поддержке танков, авиации, артиллерии и флота шесть раз огнем и мечом проходили Кабилию, и каждый раз им все нужно было начинать сначала. На Кабилию приходится значительная часть погибших во время войны алжирцев и разрушенных селений. Многие видные руководители алжирской революции— кабилы по происхождению.
Выдающемуся вкладу кабилов в национально-освободительную революцию алжирского народа во многом способствовали их древние традиции свободолюбия. Название «кабилы» происходит от арабского «кабаиль», что означает «племена». Арабы назвали так берберские племена, не подчинившиеся центральной власти, сохранившие свою организацию и независимость. Самоназвание кабилов — «имазирен», т. е. «свободные люди». В кабильских деревнях до сих пор важнейшие вопросы решает народное собрание — «джемаа», в котором все вопросы обсуждаются публично и горячо (любовь к дискуссиям считается характерной для кабилов), но особое уважение оказывается главам патриархальных семей. Следует отметить при этом, что ныне геронтократия у кабилов начинает исчезать: уже во время войны 1954 1962 гг. не только молодые мужчины, но и девушки уходили в партизаны или вообще покидали родную деревню, часто против воли стариков. Помимо коранического права (шариата) у кабилов широко распространено обычное право («адат»), основанное на устной традиции и «урфе», т. е. на толковании традиционных обычаев местным джемаа.
Труднодоступность гористой Кабилии определила независимый характер ее населения, стойкость, выносливость и некоторую замкнутость кабилов. В то же время исключительная скудость почв в кабильских горах объясняет многое другое: относительную бедность большинства кабилов, выработавшуюся у них привычку к отходничеству ввиду невозможности всем прокормиться на родной земле, трудолюбие, бережливость. Все эти обстоятельства в известной мере обусловили многие особенности социальной жизни кабилов и их роли внутри алжирского общества. Поскольку, согласно мнению некоторых французских авторов, около 80 процентов кабильской молодежи выезжает на заработки во Францию, за последние десятилетия «здравый смысл крепкого крестьянина» сочетается у кабилов с «марксистским влиянием профсоюзов». Другие же авторы указывают на наличие у кабилов «развитого коммерческого духа», ла то, что они еще до начала войны 1954–1962 гг. во многих городах Кабилии выкупили у европейских дельцов почти все дома, лавки, магазины, кафе, отели, рестораны, парикмахерские, даже аптеки. Не секрет, что вообще среди алжирской национальной буржуазии, занятой прежде всего в торговле, сельском хозяйстве и сфере услуг, кабилы составляют значительную часть, если не большинство.
…Наш поезд медленно пробирается меж холмов и обрывов Кабилии. На горизонте сверкают снежные вершины Джурджуры. Узкие дороги вьются блестящими лентами, карабкаясь все выше и выше к прилепившимся на вершинах гор небольшим селениям. На каменных домах крыши на европейский манер (а не плоские, как у арабов). Почва везде каменистая, песчаная или глинистая, с редкими пучками травы. Рощ и кустарников хватает, но обработанных полей мало. Однако иногда попадаются сады и небольшие клочки возделанной земли.
Кабильские ребятишки в большинстве светловолосые. В Палестро, Дра аль-Мизане, Бордж-Бу-Арреридже и на других станциях с веселым шумом и гамом снуют эти бойкие малыши, проявляя «развитый коммерческий дух»: торгуют всякой всячиной на платформе или влезают в вагон и пробегают по нему с громкими, по-базарному призывными криками, рекламируя свой товар. Взрослые снисходительно посмеиваются, наблюдая за шустрой детворой. Мужчины — почти все в европейских костюмах и красных шешиа, иногда обмотанных белыми повязками. Женщины — с открытыми лицами. Кабилы обычно более коренастого телосложения и менее высокого роста, чем алжирские арабы. Но, как правило, по внешности их очень трудно различить. В частности, французский социолог Жан Сервье, родившийся и большую часть жизни проживший в Алжире, затруднялся это делать. Говорят кабилы мягко, несколько в нос, с придыханиями на бесконечно повторяющихся «т». Поэтому их язык всегда можно отличить от резкого и гортанного арабского.
Разумеется, наблюдения из окна вагона, лишь изредка останавливавшегося на затерянных в горах станциях, неизбежно поверхностны и не могут удовлетворить даже чисто туристический интерес. Поэтому, вернувшись, в город Алжир, я решил специально съездить в Кабилию. Отвезти меня в центр области, город Тизи-Узу, взялся Иратни Слиман, плотный плечистый парень в старой кожаной куртке, надетой поверх толстого свитера.
Иратни Слиман — обладатель потрепанного «Пежо», курсирующего между столицей и Тизи-Узу. Его фамилия происходит, очевидно, от названия крупного кабильского племени айт-иратен (в переводе «сыновья Иратена»), прославившегося борьбой против колонизаторов в 1871 г. Но Иратни Слиман не подозревает об этом. Его дело — кормить семью, которая живет в Тиш Узу, на бульваре Беллуа. Было странно видеть, что этот здоровый парень, очень ловко и умело действовавший за рулем, не мог даже расписаться. «А мне это не нужно. Я и так заработаю», — добродушно сообщил он мне. Будучи неграмотным, он тем не менее безукоризненно изъяснялся по-французски.
Шоссейная дорога сначала шла вдоль железнодорожного полотна, а потом — среди поросших кустарником зеленых холмов. Мы почти не встречали пропастей, обрывов, крупных скал. И все же нам то и дело попадались подъемы, спуски, виражи. Иногда над дорогой нависал крутой склон горы, а затем машина проносилась по каменному виадуку над ущельем, по дну которого-журчала мелкая, но быстрая речушка. Оглядываясь по-сторонам, легко себе представить, как трудно было здесь действовать бронетанковым и механизированным частям карателей: местность в стороне от шоссе почти непроходима, дорога легко простреливается с холмов, взрыв моста или даже порча шоссе может перекрыть движение-на несколько дней.
Названия небольших городов, встречающихся по пути (то ли поселков городского типа, то ли полугородов-полуселений), напоминают о битвах за национальное освобождение: в свое время и Мирабо и Бордж-Мепаиль не сходили с первых полос французских газет и часто упоминались в листовках ФНО, сообщавших о столкновениях с колониальной полицией и войсками, об актах саботажа и диверсиях, осуществленных патриотами Сейчас здесь все тихо. На ровных местах и даже на склонах холмов — аккуратно возделанные участки: пригодная для обработки земля тут на вес золота.
«Тизи» означает по-кабильски «холм». Но город стоит не на холме, а в низине. Над ним вздымаются холмы и горы. В многочисленных лавках — сувениры, керамика, свежие газеты, как алжирские, так и французские. Коммерческая деятельность протекает столь же спокойно, как и в других алжирских городах. Только торговцы проявляют побольше изворотливости в спорах о цене.
Почти через весь город тянется бульвар Беллуа, на котором стоит дом Иратни Слимана. Это довольно широкая пыльная улица, спускающаяся с одного из холмов и затем вновь ползущая вверх. В самом низком ее месте — площадь перед мэрией. От нее под прямым углом и еще больше вниз отходит улица Аббана Рамдана, одного из наиболее выдающихся руководителей алжирской революции, автора первой (Суммамской) программы ФНО, создавшего четкую структуру военно-политической организации повстанцев Кабилии (впоследствии эта структура легла в основу организации ФНО и Армии национального освобождения по всему Алжиру). Вплоть до своей гибели в 1958 г. Аббан Рамдан играл видную, если не решающую, роль в руководстве алжирской революцией. Кабилы считают его самым крупным организатором и теоретиком революции.
Улица Аббана Рамдана пересекает площадь, на которой стоит небольшая церковь. На площади — рынок под матерчатыми навесами. Торговля идет всякой мелочью, в основном старой одеждой. Церковь здесь — не просто след былого пребывания французов. Католическим миссионерам именно в Кабилии удалось обратить в христианство несколько тысяч человек (о драме этих людей, которых соотечественники считали отступниками от веры отцов, очень хорошо рассказал в своих произведениях Мулуд Фераун). Есть в Тизи-Узу и мечеть. Она больше церкви, украшена характерным для берберского искусства геометрическим орнаментом.
Большинство домов в городе — в один-два этажа. Над ними возвышаются два одиннадцатиэтажных оранжево-красных здания. Перед ними — небольшой сквер с пальмами. Старики-горожане и приезжие крестьяне одеты традиционно: красная (иногда белая) шешиа, напоминающий бурнус белый балахон или нечто вроде длинного серо-голубого сюртука. Прошествовавший по скверу старик в тюрбане и турецких шароварах выглядел чересчур экзотично, почти «по-тлемсенски». Женщины ходят с открытыми лицами, за исключением, как это ни странно, молодых девушек из богатых семей. Они даже за рулем собственного автомобиля не снимают хаика и лааджара.
Осмотреть Тизи-Узу можно за несколько часов. Сделав это, я вернулся на бульвар Беллуа, где встретился с Иратни Слиманом, только что сытно пообедавшим в кругу семьи. Он завел мотор, и мы с ним поехали обратно. По дороге он расспрашивал меня, как понравился мне его родной город, рассказывал, что большинство туристов стремятся почему-то ехать к морю или в Сахару, не понимая, что лучше гор нет ничего на свете. В столице мы с ним расстались после несколько оживленной дискуссии по вопросу о размерах платы за поездку (мой собеседник явно не страдал отсутствием «развитого коммерческого духа» и, не умея писать, прекрасно считал). Но, преодолев все разногласия, мы пришли к обоюдному соглашению. «Хорошего настроения на дорогу, — пожелал мне на прощание Иратни Слиман. — Приезжайте еще раз. Тогда мы сможем съездить высоко в горы».
РЕВОЛЮЦИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ
Всякий раз, возвращаясь в город Алжир, поражаешься тому, как гармонично сочетает в себе алжирская столица особенности и своеобразие различных районов страны. «Каждая область Алжира имеет свое лицо, — говорил по приезде в Москву виднейший алжирский художник Башир Йеллес. — Но в городе Алжире вы можете встретить все эти лица». Это свидетельство человека с утонченным зрительным восприятием, к тому же — уроженца Тлемсена, влюбленного в свой родной город, заслуживает всяческого внимания. Действительно, в алжирской столице находишь и фешенебельный модерн европейских кварталов Орана, и седую старину мусульманской части Константины, и специфический колорит мавританских лавок Тлемсена, и аромат Кабилии. Сюда стекается народ со всех концов страны: энергичные и предприимчивые кабилы (благо их край начинается в 50
На многих зданиях столицы и на специальных щитах вывешены плакаты: «Да здравствует социалистический Алжир!», «Уничтожить эксплуатацию человека человеком!», «Осуществить аграрную революцию!», «Искоренить буржуазию!», «Равномерно распределить богатства страны!». Последний лозунг имеет особое значение — он напоминает об усилиях правительства устранить неравномерность в распределении продовольствия и других ресурсов между различными областями страны, например между цветущим западом и гористым востоком.
На улицах Алжира еще можно встретить прожигающих жизнь щеголей, а в кафе и ресторанах иногда собираются шумные компании с пышно разодетыми дамами, прибывающие на великолепных автомобилях. Буржуазия, еще есть в стране, а особенно в столице. Но ее время безвозвратно уходит в прошлое. Даже слово «буржуазия» стало в Алжире бранным. Сами буржуа его стыдятся и всячески от него открещиваются. В прессе даже писали о каком-то владельце кафе, который подал в суд на профсоюзную газету за то, что она назвала его «буржуа». Отмечались также случаи, когда собственники мелких гостиниц, мастерских, лавочек, кафе нанимались на службу, чтобы иметь возможность именоваться «трудящимися».
Демократия и демократичность здесь в большом почете. Однако одними выборами, митингами и речами новой жизни не построишь: нужны квалифицированные кадры, финансовые и технические средства. Во Франции и других странах учатся тысячи алжирских студентов, проходят стажировку и переподготовку высшие и средние служащие государственного аппарата и специалисты различного профиля. Но алжирцы отнюдь не желают уповать лишь на помощь извне. Они сами готовят инженеров, врачей, учителей, техников. По данным министерства социальных дел, Алжир, имевший летом 1963 г. одного врача на 44 тыс. человек, к июлю 1967 г. должен будет иметь одного врача на 5300 человек. Поставлена задача иметь одного врача на 800 человек. Но для этого министерство предполагает вначале создать «медицинскую службу социалистического типа»; пока что оно объявило набор в трехгодичные школы санитарных техников (т. е. фельдшеров), куда принимаются все, достигшие 17—24-х лет и имеющие начальное образование. Широко развернулось в стране профессионально-техническое обучение: техник, мастер, квалифицированный рабочий сейчас нужны не менее инженера.
При Алжирском университете существует Институт политических наук, в котором студентам читаются курсы юриспруденции, политэкономии, всеобщей и национальной истории, географии, современных социальных и экономических проблем. Официально о профиле выпусков ничего не сообщается, но совершенно ясно, что он готовит политические кадры для молодой республики. Они нужны и государственному аппарату, и общественным организациям, и партийному активу ФНО. Необходимость глубокого научного подхода к решению злободневных политических, социальных и экономических вопросов остро ощущается в Алжире после завоевания независимости, особенно после возникновения в народном хозяйстве значительного общественного сектора.
Алжирское студенчество настроено очень революционно. Оно поддерживает тесные связи с прогрессивными международными организациями Всемирной федерацией демократической молодежи, Международным союзом студентов. Среди студентов очень сильна тяга к идеям научного социализма, к марксистско-ленинскому объяснению процесса общественного развития. Мне пришлось присутствовать на организованной в студенческом клубе лекции советского эксперта тов. Бахтова об экономической помощи СССР развивающимся странам… Студенты слушали очень внимательно, а затем задавали вопросы, по характеру которых было легко догадаться, что они знакомы с основами марксистской политэкономии.
Марксистская литература весьма популярна в Алжире. Многие официальные органы ФИО периодически публикуют произведения классиков марксизма. Например, еженедельник «Аль-Муджахид» в ноябре 1963 г. опубликовал доклад В. И. Ленина о новой экономической политике, сделанный им в 1921 г. В тексте доклада жирным шрифтом были выделены абзацы, которые редакция, еженедельника считала особо важными в применении к конкретным условиям Алжира. Мне самому не раз приходилось быть свидетелем того, как ответственные работники алжирских министерств выражали желание изучить литературу по научному социализму, прежде всего — произведения В. И. Ленина.
Экономическая, финансовая и техническая помощь социалистических стран Алжиру очень значительна. По подсчетам французских буржуазных экономистов, только помощь СССР составляет не менее пятой части всей помощи, получаемой Алжиром извне, и по своим размерам уступает только французской. Советские специалисты помогают налаживать работу простаивавших после войны 1954–1962 гг. алжирских предприятий. Советские геологи исследуют природные ресурсы Алжира. Советские преподаватели работают как в высших, так и» средних учебных заведениях Алжира. Алжирцы с восторгом отзываются о деятельности советских врачей, выполняющих иногда сложные операции в трудных условиях. В Алжире до сих пор поминают добрым словом советских минеров, обезвредивших около полутора миллионов мин, установленных колонизаторами на алжирской территории.
Официант в столичном ресторане, узнав, что мы из СССР, немедленно вспомнил, что советский врач, приехавший в глухую кабильскую деревушку, вылечил его друга от, казалось, неизлечимой болезни. Шофер такси в-Константине, останавливая машину около дома своего-приятеля, с гордостью сообщал ему, что везет советского человека. На алжирских киноэкранах идут советские фильмы, а в витринах книжных магазинов во многих городах страны выставлены «Тихий Дон» и «Судьба человека» Шолохова, «Тишина» — Бондарева, мемуары. Эренбурга. Алжирские газеты постоянно пестрят сообщениями из Советского Союза, а материалы об Алжире в советской печати подаются алжирской прессой под рубрикой «Что говорят о нас наши друзья». За полтора месяца пребывания в Алжире я ни разу не слышал плохого отзыва о нашей стране и, наоборот, всюду замечал уважение и доверие к СССР.
Народ Алжира при поддержке всех прогрессивных сил мира строит новую, независимую жизнь. Наблюдателю со стороны вначале кажется, что это строительство происходит в обыденной, будничной обстановке. Но в трудовых — буднях алжирцы сохраняют героический пафос тех дней, когда они с оружием в руках завоевывали право быть хозяевами своей судьбы. Алжирская революция продолжается.
ОТ ПИРАМИД К ВЫСОТНОЙ ПЛОТИНЕ
ПУТЕШЕСТВИЕ В ПРОШЛОЕ
Величественные пирамиды, загадочный сфинкс на фоне солнечной желтизны бескрайних песков, характерные профили настенных росписей — таковы привычные символы Египта. Поэтому всякому прибывающему сюда впервые трудно избавиться от несколько сентиментального стремления везде выискивать следы одной из самых древних и самых ярких в истории человечества цивилизаций. И это вполне закономерно: не поняв всего величия неповторимого вклада древних египтян в мировую культуру, нельзя понять живую душу народа Объединенной Арабской Республики, источники его национального самосознания и национальной гордости, побуждающие к победоносному завершению борьбы с империализмом и неоколониализмом, к творческому созиданию новой жизни.
Память о могуществе Египта эпохи древних царств, о войнах и подвигах великих фараонов представляет собой как бы неотъемлемую часть современной жизни страны, особенно той жизни, которая прежде всего бросается в глаза туристу. Наиболее известные фрагменты настенных росписей древних храмов и гробниц часто можно увидеть в виде изящно выполненного барельефа на фасаде нового здания, графического рисунка на обложках только что отпечатанных книг, золотого тиснения на коже сумок и портмоне, чеканки на металлической посуде. Древнеегипетские сюжеты преобладают и в керамических изделиях местных ремесленников. В бесчисленных лавках почти любого города смотрят на вас изготовленные из бронзы, мрамора или глины головки царицы Нефертити, блиставшей красотой за полторы тысячи лет до Клеопатры, статуэтка застывшего в меланхолической позе фараона Рамсеса II, фигура сидящего писца, известная по всем школьным учебникам истории древнего мира. В ювелирном магазине вам предлагают маленькую блестящую пирамиду на серебряной цепочке или медаль с профилем Нефертити, на рынке — искусно сделанный нож из слоновой кости с рукоятью в виде сражающегося фараона.
Проникнувшись своеобразным ощущением неразрывной связи древнего и современного Египта, весьма естественно совершить путешествие в эпоху фараонов. Лучше всего начать с посещения Национального, или Египетского, музея. Его рекомендуется осматривать несколько раз. Но даже побывав там однажды, трудно забыть впечатление, производимое подлинными боевыми колесницами фараонов, сокровищами царских гробниц, саркофагами, стелами, статуями из известняка, меди, дерева, черного гранита, керамическими изделиями, по которым можно судить об определенной преемственности традиций египетского ремесла. Все, о чем много приходилось читать раньше, выглядит здесь по-иному, создает ощущение конкретности и в то же время необъятности времени, прожитого человечеством в условиях цивилизации.
Например, золотые саркофаги и маски из гробницы фараона Тутанхамона поначалу не производят большого впечатления. И лишь постепенно проникаешься чувством восхищения перед людьми, создавшими это великолепие, ибо начинаешь понимать, что видишь не просто красивые вещи, а вещи, которым по меньшей мере 3300 лет. Становится ясно, что у людей всегда и всюду было развито чувство прекрасного, желание создавать красоту и наслаждаться ею, стремление отождествлять ее с добром и воплощать в красоте доброе начало.
В музее есть специальный зал мумий, за вход в который взимается дополнительная плата. Здесь покоятся мумии фараонов с раскрытыми лицами. К сожалению, время их не пощадило и лица большинства мумий не сохранились. По, например, черты Рамсеса II, внимательно осмотрев его мумию, можно себе представить. Рамсес был горбонос, надо лбом у него — рыжеватая прядь (возможно, она изменила цвет за три с лишним тысячелетия). Во всяком случае, самый известный из древнеегипетских фараонов, доживший до 97 лет, правивший 64 года и имевший 170 детей, очевидно, мало похож на все воздвигнутые в его честь гигантские статуи, где он изображен в условно стилизованной манере.
Символом мощи Египта эпохи Древнего царства считаются пирамиды, выстроенные над могилами фараонов. Крупнейшая из них — пирамида Хуфу (или Хеопса) — когда-то достигала 146,5 метра в высоту, сейчас — 137 метров. Рядом с ней — пирамиды Хафра (Хефрена) и Менкаура (Микерина), поднимавшиеся соответственно на 143,5 (ныне 136
Пирамиды еще издали весьма величественны, а вблизи их гораздо удобнее не обходить пешком, а объезжать на автомашине. Попытки некоторых туристов фотографироваться на фоне пирамид выглядят жалко: либо приходится стоять у самого основания (чтобы дать представление о грандиозности пирамиды), и тогда в кадр попадает лишь кусок стены, либо фотографировать пирамиды издали, что также не дает представления об их размерах.
В нескольких сотнях метров от пирамиды Хеопса — сфинкс. О нем, как и о пирамидах, рассказывать очень трудно: все это уже много раз описывалось, фотографировалось, зарисовывалось. Сфинкс выглядит именно так, каким его видишь в кинохронике, па картинах и фотографиях. Может быть, поэтому он кажется давно знакомым и поначалу не поражает ни размерами, ни внешним видом. Невольно обращаешь гораздо больше внимания на трещины и углубления в могучем теле сфинкса. Лишь при повторном осмотре обнаруживаешь, что у сфинкса исключительно выразительные лапы. Это — лапы не отдыхающего льва (как говорится в путеводителях), а скорее льва, готового к прыжку. А лицо сфинкса уже не кажется, как в первый раз, стертым от времени, мертвым и невыразительным. Нет, все выщербины и повреждения на нем теперь уже воспринимаются как морщины, шрамы и гримасы, как бы свидетельствующие, что это с виду спокойное и бесстрастное лицо способно выражать и другие чувства — боль, гнев, торжество, разочарование, осуждение и прощение. Сфинкс в Гизе — это не только самая большая скульптура, созданная руками человека (20
Путешествие в эпоху фараонов можно продолжить, посетив развалины столиц древнего Египта. Особенно интересно побывать в Луксоре, стоящем на месте древних Фив.
…Из окна самолета хорошо видна долина Нила: узкая зеленая полоса обжитой земли вдоль сероватой изогнутой ленты реки, а по обеим сторонам золотятся песчаные барханы. Но вот самолет идет на посадку, и через четверть часа мы в Луксоре, который еще Гомер называл «прекрасным городом ста ворот». Сейчас это небольшой городок, располагающий самым богатым в мире собранием древнеегипетских памятников.
Руины Луксорского храма, расположенного в центре города, вначале действуют угнетающе: двенадцатиметровые статуи стоящего фараона Рамсеса II, шестнадцатиметровая колоннада, даже обломки стен, поражающие своими размерами, создают впечатление фантастическое, нереальное, словно переносят зрителя в мир сказочных великанов. Однако, постепенно привыкнув к необычайной объемности, начинаешь восхищаться: грандиозность храмов, статуй и колонн, призванная доказать всемогущество фараонов и их полновластие над жизнью и смертью подданных, фактически оборачивается гимном человеку — замечательным архитекторам, ваятелям, художникам и мастерам древнего Египта, его простым труженикам, создавшим все это великолепие с помощью самой скромной техники. Сколько таланта, сил и терпения было необходимо, чтобы вытесать капители колонн в виде распустившегося цветка лотоса, знаменитый обелиск из розового гранита, чтобы выполнить замечательные росписи о военных победах фараонов, торжественных шествиях, триумфах, сельских работах!
Еще более величественное зрелище представляет собой Карнакский храм, расположенный в нескольких километрах от Луксорского. Здесь гигантские колонны (некоторые высотой более 20
Переезжаем на пароме в «город мертвых» на левый берег Нила. Здесь — руины многочисленных храмов, гораздо меньших по объему, чем Луксорский и Карнакский, но впечатляющих тонкостью выполнения росписей и барельефов. Из них самый большой — «Рамессиум», или храм Рамсеса II Великого, напоминающий издали развалины старой крепости, а вблизи — гигантский двор с хаотическим нагромождением обломков колонн и статуй. Уцелевшие стены храма покрыты росписями, изображающими сцены сражений Рамсеса II с хеттами. На одной из стен храма сохранились изображения 23 из 59 сыновей фараона. Среди руин «Рамессиума» выделяется самая большая в Египте (около 19
Интересен также храм царицы Хатшепсут — как бы выдолбленные в гигантской скале три длинные открытые террасы с колоннадами, одна над другой. Росписи и скульптуры этого храма (ему 3500 лет) посвящены в основном жизнеописанию царицы Хатшепсут. Почти везде она изображена в виде мужчины, что должно было, по представлениям того времени, укрепить власть царицы. Многие изображения Хатшепсут не пощадило время. Некоторые были уничтожены сразу же после ее смерти при фараоне Тутмосе III, сыне и преемнике царицы, ненавидевшем свою мать.
В Тебесе (так именуется в местных справочниках «город мертвых») много и других достопримечательностей. На осмотр всех их нужно потратить не один день.
На обратном пути от Тебеса к Нилу проезжаем мимо двух сидящих гигантов — колоссов Мемнона. Это воздвигнутые чуть ли не за полторы тысячи лет до нашей эры статуи фараона Аменофиса IV. Когда-то они назывались «поющими», ибо издавали при восходе солнца (очевидно, от вибрации камня) звук, подобный голосу человека. Но еще во времена римского владычества «пение» колоссов прекратилось после неумелой починки (землетрясением один из колоссов был серьезно поврежден). Колоссы производят грандиозное впечатление. Они очень разрушены и выветрены, особенно вверху: лицо, руки, грудь только угадываются. И тем не менее очень живо представляешь себе, какими же были эти двадцатиметровые каменные гиганты раньше.
Самое главное в «городе мертвых» — это бесчисленные гробницы, особенно гробницы 40 фараонов в знаменитой «Долине царей». Живопись и внутренняя отделка царских гробниц поражают тонкостью и изысканностью исполнения, совершенством работы древних мастеров. Великолепны филигранная графическая роспись гробницы Аменофиса II, яркое и пышное украшение усыпальницы Сети I, роскошный саркофаг в известной египтологам всего мира гробнице Тутанхамона. Наибольшее впечатление редкостным сочетанием красок (черной, белой, золотистой, красной, голубой, коричневой и др.), четкостью рисунка и настенных надписей производит гробница Сети I. Гробница Аменофиса II запоминается изумительно сохранившимся, будто только вчера законченным небесно-синим потолком с золотыми звездочками.
Разумеется, все рассказанное об имеющих всемирное значение исторических памятниках Луксора представляет лишь часть того, что там можно увидеть. Каждый приезжающий в ОАР иностранец стремится хоть одним глазком взглянуть на археологические богатства, представляющие собой национальную гордость египетского народа. «Тот, кто не был в Луксоре, не видел Египта», — говорят здесь. Луксор — это память о древнем величии страны. Справедливо гордясь им, народ ОАР, сбросивший оковы колониальной летаргии, стремится сегодня возродить свое национальное величие. Поэтому, закончив рассказом о Луксоре путешествие в блистательное прошлое долины Нила, мы переходим к рассказу о сегодняшнем ее дне.
КАИРСКИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ
Автомобиль мчит нас с аэродрома в город. Каир возникает внезапно, надвигаясь на пустыню новыми кварталами Гелиополиса. Дома, преимущественно окрашенные в различные оттенки песочного цвета, довольно разнообразны: строгие здания чередуются с претенциозными виллами. Но вместе они создают удивительное впечатление единого ансамбля. И это — несмотря на исключительную разностильность каирского зодчества: здесь встречаются дома вполне парижского, римского, турецкого, арабского или африканского стиля. Попадающиеся изредка коптские церкви по архитектуре напоминают армянские.
После выезда из Гелиополиса долго едем по длинной, то широкой, то суженной, пестрящей вывесками и рекламными щитами улице Рамсеса II. На привокзальной площади — гигантская статуя самого фараона.
Сворачиваем на главную магистраль города — проспект 26 июля (в этот день в 1952 г. отрекся от престола последний правивший в стране монарх — король Фарук) и, пересекая пыльный район Булак, в прошлом известный своими типографиями, а ныне примечательный лишь множеством старых лавок, выезжаем на берег широкого и спокойного Нила. В глазах рябит от отблесков солнца, отражающегося в медленно текущей мутноватой серо-зеленой воде. Через гигантский мост (тоже имени 26 июля) попадаем на остров Гезиру, северная часть которого занята бывшим аристократическим районом Замалек, а южная — огромным парком.
В Замалеке утопают в зелени здания посольств и иностранных миссий. На улицах — много иностранцев, среди которых выделяются индийские женщины в цветных сари. Ближе к улице 26 июля чаще встречаются военнослужащие — здесь расположен офицерский клуб, сыгравший значительную роль в подготовке июльской революции 1952 г.
Парк Гезиры стал доступен египтянам лишь после революции 1952 г. Раньше его посещение было привилегией англичан, не пускавших сюда даже премьер-министров египетского правительства. Рядом с парком — знаменитая Каирская башня: двухсотметровый цилиндр, как бы закованный в белокаменную решетку. Со смотровой площадки башни можно полюбоваться видом города. Отсюда хорошо видны расположенная у подножия горы Мукаттам и господствующая над старинными кварталами старая крепость — цитадель с длинными, как копья, минаретами изящной мечети Мухаммеда Али, густо застроенный правый берег Нила с великолепными отелями «Хилтон» и «Шеппард», изображения которых глядят на вас с тысяч красочных рекламных открыток местного производства. Южнее, вверх но Нилу, — остров Рода с дворцом Маниаль, а на левом берегу все разрастающиеся районы Агуза, Докки, Гиза. В самом конце Гизы виднеются пирамиды.
При первом знакомстве с Каиром прежде всего бросаются в глаза его разнообразие и многостильность, гораздо более явно выраженные, чем в Тунисе, Триполи, Алжире. Здесь друг с другом соседствуют узкие кривые улочки старых кварталов и широкие прямые магистрали в центре города, здания, стилизованные под средневековую мусульманскую архитектуру, и последние достижения западного модерна. Торговые ряды в районе Хан аль-Халили напоминают одновременно тунисский сук и среднеазиатский базар. Каирские мечети приводят на память скорее Бухару и Самарканд, нежели Африку, но каирские небоскребы не дают забыть и о западном влиянии. Азия и Африка, встречаясь здесь с Европой, не теряют своей самобытности, а порождают оригинальные сочетания местного и заимствованного, национального колорита и интернационального универсализма. Чернокожий африканец и светловолосый европеец, мусульманин из Пакистана и католический патер, бедуин и коптский священник, оказавшись рядом, ничуть не удивляются этому. Такое положение вполне естественно для страны, в которой с глубокой древности не существовало расовой нетерпимости и в истории которой видную роль играли представители других народов — эфиопы, ливийцы, греки, персы, курды, турки, уроженцы Средней Азии, албанцы, грузины, черкесы, абхазцы. Потомки их давно смешались с коренным населением, и сейчас их не отличишь от «чистых» обладателей «древнефараонического» профиля или тех, чьи предки пришли в Египет из пустынь Аравийского полуострова.
Египтяне очень разные и по внешности, и по манере вести себя, и по одежде. Если тунисцы прежде всего любезны, ливийцы — сдержанны, а алжирцы — преисполнены чувства собственного достоинства, то в характере египтян, как мне показалось на первый взгляд, трудно выделить сразу какую-либо преобладающую черту. Им, пожалуй, свойственно держаться с большей свободой, чем несколько застенчивым магрибинцам. Иногда свободные манеры переходят в небрежность: каирскому щеголю, например, ничего не стоит пройтись по Замалеку с локтем, вымазанным известкой. Но щеголи не составляют большинства каирцев, среди которых преобладает трудовой люд в засаленных комбинезонах, кожаных куртках, доверху застегнутых (несмотря на 23 градуса тепла в январе) пальто и разноцветных, чаще всего полосатых, балахонах — галабиях. Среди них снуют шустрые, быстроглазые и почти сказочно предприимчивые ребятишки.
Достопримечательностью Каира являются местные привратники-бавабы. Обычно это — славящиеся своей честностью темнокожие нубийцы в белых тюрбанах и длинных белых, темно-коричневых или синих галабиях. Они величественно восседают у входа в дом, строго оглядывая, а иногда и расспрашивая всех входящих. Как правило, в их распоряжении несколько помощников помоложе, в галабиях похуже. Помощники подметают улицу, моют лестницу, носят бавабу кофе и чистят ему ботинки. У каирских бавабов есть и помощницы. Но характерно, что в Египте всю «черную» домашнюю работу (мойку полов, стирку и т. п.) делают мужчины. Если при этом обратить внимание на то, что почти все египтянки — с открытыми лицами, то может возникнуть впечатление, что положение женщин в ОАР лучше, чем в других арабских странах. Официально это так, а что делается дома, в семейном кругу, об этом, конечно, ни один уважающий себя мусульманин болтать не станет.
Если от площади Ат-Тахрир проехать по фешенебельной улице Каср ан-Ниль, попадешь в самый центральный пункт города — сквер Аль-Эзбекийа (названный в честь одного из мамлюкских эмиров — Эзбека; среди мамлюков, правивших Египтом в средние века, было немало выходцев из Средней Азии). Рядом со сквером — оперный театр, открытый к моменту завершения строительства Суэцкого канала в 1869 г. От оперного театра, вернее — от стоящей перед ним бронзовой статуи знаменитого полководца Ибрахим-паши, ведет длинная прямая улица Аль-Гумхурийа, упирающаяся в площадь того же названия («Гумхурийа» означает «республика»). На площади — большой дворец с решетчатой оградой. У ворот — вооруженная охрана.
Это Абдинский дворец, служивший в свое время зимней резиденцией последнего египетского короля Фарука.
Сейчас одно крыло дворца отведено под военный музей, другое — под «гражданский» музей, который лучше всего было бы назвать «музей свергнутой монархии». Внутри дворца — умопомрачительная роскошь: белые мраморные лестницы с золочеными перилами из хрусталя, бесконечные анфилады кабинетов, гостиных, спален, столовых, будуаров с вызолоченными потолками и дверьми. Мебель, ковры, различная утварь, роспись на стенах — все очень богато, но безвкусно и разностильно. В целом посещение дворца производит тяжелое впечатление: король и его семейство купались в роскоши, в то время как народ голодал, страдал от болезней и нищеты, не имел возможности обеспечить себе минимум сносного существования. Хочется скорее уйти туда, где можно увидеть все лучшее в современной жизни ОАР.
Каир — общепризнанный центр культуры не только ОАР, но и всего Арабского Востока. Здесь сосредоточены лучшие в арабских странах библиотеки, музеи, киностудии, театральные и музыкальные коллективы. В центре города, на площади Ат-Тахрир, находится Национальный музей, о посещении которого уже было сказано. Недалеко от музея — резиденция Лиги арабских стран. Сотрудник отдела рукописей Лиги Муталиб Рашад рассказал нам о том, как тщательно собираются и учитываются арабские рукописи, как внимательно фиксируются все публикации и переводы рукописных материалов на арабском языке, вышедшие в любой стране мира. Особый интерес проявляют в Каире к работе над арабскими рукописями в Советском Союзе, хранилища которого располагают богатейшими фондами арабских рукописей.
В Гизе расположен Каирский университет. Недалеко от университета высится знаменитая группа скульптора Мухтара «Пробуждающийся Египет» — женщина, положившая руку на тревожно поднятую голову сфинкса. Темно-оранжевые здания 12 факультетов, имеющих в общей сложности 2 тыс. преподавателей и 33 тыс. студентов, раскинулись на огромной территории за черной стрельчатой оградой. На главном здании, прямо перед воротами, купол с национальным флагом и гербом ОАР в виде орла. Большой круглый двор перед главным зданием заполнен студентами, готовящимися к экзаменам. При этом девушки (здесь их довольно много) зубрят особенно рьяно, разложив учебники на скамейках, на ступеньках лестницы, на крыле стоящего у ворот автомобиля. Юноши, как и всюду, относятся к экзаменам спокойнее и подшучивают над усердием своих подруг.
История и современные проблемы арабских стран изучаются здесь на факультете искусств, факультете экономики и политических наук. Начальник департамента (т. е. заведующий кафедрой) истории факультета искусств д-р Мухаммед Анис сообщил нам, что в настоящее время во всех университетах ОАР основное внимание уделяется преподаванию истории египетского народа, а не правивших страной династий. Но это встречает сопротивление буржуазных профессоров, работающих в американских университетах Бейрута и Каира, а также в Лондонской школе азиатских и африканских проблем. Тем не менее новое направление пробивает себе дорогу. С 1955 г. главное внимание уделяется изучению национально-освободительного движения в Египте и других арабских странах.
На факультете сейчас — около 9 тыс. студентов. Они живо интересуются Великой Октябрьской революцией и вообще историей СССР, помощью Советского Союза развивающимся странам. Студенты и преподаватели высоко ценят поддержку, оказываемую ОАР Советским Союзом. Вместе с тем историки, экономисты и социологи, преподающие в университете, уже сейчас занялись исследованием того, что они называют «арабским путем к социализму». В центре их внимания — будущее национального капитализма в ОАР, анализ отношений между национальной буржуазией и другими классами, теория и практика арабского национализма. В этой связи д-р Анис выразил надежду на то, что работы советских исследователей, посвященные арабским странам, будут в скором времени переведены на языки, имеющие хождение в ОАР (арабский, английский, французский). «Мы думаем, — сказал д-р Анис, — что к социализму ведет много путей, но главные черты социализма — всюду одни и те же». Д-р Анис, внимательно следящий за работами советских арабистов, высоко оценивает труды А. Ф. Ротштейна. Он даже поинтересовался, не опубликованы ли мемуары А. Ф. Ротштейна о его встречах с лидерами египетских патриотов Мустафой Кямилем и Мухаммедом Фаридом.
Весьма солидное впечатление производит университетская библиотека. Она имеет ряд специализированных читальных залов. Есть зал иностранной литературы, зал арабских стран и «арабского социализма», зал гуманитарных наук и т. п. На одной из книжных полок (не помню, в каком уже зале) мы обнаружили энциклопедический словарь Брокгауза и Ефрона на русском языке, изданный в 1890–1907 гг. Литературы на русском языке или хотя бы советской литературы на иностранных языках очень и очень мало, но русский язык сейчас усердно изучается. Некоторые молодые преподаватели и ассистенты, как нам говорили, настолько владеют русским языком, что свободно читают и переводят соответствующие учебные пособия. На каждом факультете есть своя библиотека с читальным залом.
В северо-восточной части Каира расположен второй по значению университет столицы — Айн-Шамс, основанный в 1950 г. На 9 факультетах обучаются 36 тыс. студентов (в том числе 2 тыс. из 33 стран Азии, Африки и Европы). Есть специальный «факультет девушек», хотя, разумеется, и на других факультетах имеются студентки. Во всяком случае, во дворе университета девушки явно преобладали. Среди 724 преподавателей университета Айн-Шамс — восемь советских граждан, а также представители профессуры Югославии, Индии, Франции. На двух факультетах читаются курсы всеобщей истории, экономической истории, истории Египта и арабского мира, а также особые лекции по темам «политические институты» и «теория истории». Обязательны «национальные курсы»: арабский социализм, арабское общество, июльская революция 1952 г. В беседе с проректором университета д-ром Ахмедом Иззатом Абд аль-Керимом выяснилось, что профессора и преподаватели проявляют большой интерес к научным исследованиям, ведущимся в СССР, и к советским учебным пособиям. Д-р Иззат Абд аль-Керим высказался за широкий обмен преподавателями, аспирантами и студентами между СССР и ОАР. Сам он, будучи специалистом по средневековой и новой истории арабских стран, особенно интересовался работами советских авторов по истории феодализма в Египте.
Общественным наукам в ОАР уделяется значительное внимание. При каждом университете планируется создать в ближайшее время научный институт социальных исследований. Уже создан Центр изучения национальной истории, который заново пересматривает всю египетскую историографию и составляет официальный проект ново го курса истории страны. Центр подразделяется на комитеты экономической, культурной, социальной и политической истории. Историков, социологов и экономистов, работающих в этих комитетах, волнуют самые острые проблемы современного этапа развития ОАР. В частности, в беседах с советскими историками некоторые египетские ученые-обществоведы затрагивали вопрос о роли религии при социализме, касались проблемы политической организации масс в социалистическом обществе, интересовались путями социалистического преобразования аграрных отношений и новыми возможностями движения к социализму в молодых афро-азиатских странах.
В этой связи для общественности ОАР характерен все возрастающий интерес к достижениям науки и культуры в СССР. Мы в этом убедились во время встречи с представителями каирской интеллигенции в советском культурном центре. Журналисты, литераторш, преподаватели, работники различных культурных учреждений живо интересовались исследованиями советских ученых в области арабистики вообще и современных проблем ОАР в особенности, положением ислама и верующих мусульман в СССР, успехами науки и просвещения в республиках Закавказья и Средней Азии. Выступивший на встрече генеральный директор Национальной библиотеки и Национального архива ОАР Абд аль-Монейм Омар подчеркнул необходимость налаживания постоянных связей между возглавляемыми им учреждениями и библиотеками Со ветского Союза, регулярного обмена литературой, каталогами, микрофильмами рукописей и редких книг. Другие выступавшие затрагивали проблемы взаимного перевода, научной информации и научного обмена. Беседы с журналистами также свидетельствовали о большом интересе общественности ОАР к советским исследованиям по жизненно важным для арабов вопросам.
КАНАЛ И ДЕЛЬТА
Кроме Каира нам удалось побывать на африканском берегу Суэцкого канала в районе Исмаилии и во втором по величине городе страны — Александрии, расположенном в центре нильской дельты. Зона Суэцкого канала и дельта Пила — это экономически наиболее развитые и густонаселенные области страны. По ним можно судить о том, как живет большинство египтян, феллахов и горожан. Здесь расположены самые большие города, самые крупные периферийные предприятия.
Дорога к Суэцкому каналу проходит через пустыню. Издали все время кажется, что на блестящем асфальте дороги, а иногда и в стороне от нее разлита вода. Но по мере приближения мираж исчезает. Вокруг — ни селения, ни деревца, ни кустика. Все неопределенного желто-серого песчаного цвета. В этот же цвет выкрашена форма солдат, сидящих в обгоняющих нас военных грузовиках. Если наша машина останавливается, то проезжающая мимо обязательно тормозит и водитель справляется, не нужна ли помощь. Такова солидарность автомобилистов в пустыне.
Въезд в Исмаилию напоминает въезд в Габес: почти такие же пальмы, густая листва садов, общее впечатление цветущего оазиса, невысокие дома. После шумного, огромного и преисполненного контрастов Каира утопающая в зелени тихая небольшая Исмаилия производит очень приятное впечатление. За мощными оградами среди пальм и садов прячутся изящные виллы, в свое время выстроенные французскими чиновниками печальной памяти компании Суэцкого канала, национализация которой в 1956 г. привела к англо-франко-израильской агрессии против Египта. На берегу красивого озера Тимсах — клубы и рестхаузы, придающие городу вид курортного местечка. По узкой (всего около 200
Важным экономическим и стратегическим значением Суэцкого канала объясняется ожесточенность борьбы за него в прошлом. Следы этой борьбы видны в Исмаилии и сейчас: в память о подвиге солдат полицейских частей «булук низам», с оружием в руках отбивавшихся в январе 1952 г. от окруживших их казармы английских войск, в городе сооружен монумент. С отражением тройственной агрессии в ноябре 1956 г. борьба за обладание Суэцким каналом окончательно завершилась победой египетского народа. С тех пор вся полнота власти в зоне канала принадлежит назначенному национальным правительством страны главному управлению, резиденция которого находится в Исмаилии.
Раньше большинство лоцманов на канале были иностранцами, работавшими за подлинно министерские оклады. Теперь с этим покончено. Республика воспитывает национальные кадры, успешно работающие почти во всех отраслях экономики страны. Эксплуатацию Суэцкого канала вполне можно считать одной из важных сфер египетского хозяйства.
Поделиться книгой: