У арабов Африки

Как и всякая столица страны, недавно ставшей самостоятельной, Триполи полон контрастов, следов борьбы старого и нового. Центральная площадь города на-звана площадью Мучеников в память о тех, кто отдал жизнь в борьбе за независимость родины. В эту площадь вливается большая улица, названная в честь народного героя Ливии шейха Омара аль-Мухтара. Но на площадь Мучеников выходят и окна «Банко ди Рома» и «Банко ди Сичилиа» — итальянских банков, продолжающих господствовать в экономике страны. На улице Омара аль-Мухтара окопался французский аграрный банк «Кредифонсье», на улице Независимости — английский «Бэрклейз бэнк» и итальянский «Банко ди Наполи». На площади Мучеников продолжает стоять мраморная колонна с капитолийской волчицей — гербом Рима. Воздвигнута она была в честь посещения Триполи итальянским дуче Муссолини, рекламировавшим себя в качестве «друга арабов» и «покровителя ислама». Колонну не разрушают, и она остается как память о тяжелых годах, перенесенных ливийским народом.

На улицах города, особенно под высокими навесами, защищающими тротуары самых больших улиц, продаются газеты на арабском, английском и итальянском языках. Здесь можно встретить помимо ливийских изданий прессу ОАР, Италии, Англии и США. В кинотеатрах идут преимущественно американские и итальянские фильмы с субтитрами на арабском языке. Тем не менее нельзя говорить о какой-либо односторонности и узости восприятия триполийцев. Мы сами были свидетелями восторженного приема, который они оказали советской балетной труппе, выступившей в триполийском казино Уаддан после гастролей в Тунисе. Еще больший интерес ко всему советскому наблюдался на вечере в советском информационном центре, куда пришло немало студентов местного университета.

Европейский Триполи отделен от мусульманского старой крепостью и, как и в Тунисе, большим рынком. У входа на рынок — огромные каменные ворота, очевидно, бывшие когда-то частью старой крепостной стены.

Триполийский сук просторнее тунисского, производит менее пестрое и экзотическое впечатление. Большинство торговцев чинно восседают в лавках, степенно поворачивая к покупателям усатые головы в кобусах о или высоких турецких фесках (их называют «шешиа стамбулийа»). Они — явно спокойнее своих тунисских коллег, не суетятся, иногда даже читают газеты, словно не обращая внимания на текущую мимо толпу. Но нравы остальных торговцев, особенно тех, кто сам бегает по рынку, навязывая свой товар покупателям, просто поражают. Здесь нет смысла торговаться и спорить, если вы не знаете заранее цену товара. Например, один из членов нашей группы, человек бывалый, повидавший Европу, Восток и даже Тропическую Африку, попытался было вступить в состязание с местными виртуозами на поприще торговли. Однако он сразу же отказался от этого неблагодарного занятия после первого же столкновения с одним из слонявшихся по рынку молодых людей, назойливо предлагавшим всем проходящим какие-то безделушки. Продать их было, очевидно, не очень легко, но малоудачливый коммерсант, следуя древнейшему обычаю всех торгашей, сначала заламывал несусветную цену, а затем начинал осторожно уступать. Нашему товарищу он назвал цену: двести миллимов. В ответ он услышал: двадцать! Это явно должно было ошарашить его. К нашему удивлению, он тут же согласился. Мы сразу даже не поняли, в чем дело. Однако буквально через минуту все стало ясно: точно такую же вещицу, оказывается, можно было купить не за двадцать, а за пятнадцать миллимов.

Недалеко от площади Мучеников — старая крепость: квадратные башни с прямоугольными зубцами, серые от времени мощные стены с контрфорсами. Когда-то крепость служила резиденцией местным феодалам, арабским шейхам, турецким пашам и итальянским комендантам. Сейчас здесь — исторический, этнографический и краеведческий музей. Наше внимание помимо наглядных экспонатов (предметов одежды, украшений, оружия) привлекли имеющиеся в музее ценные рукописи. Сотрудники музея в свою очередь интересовались постановкой изучения арабских рукописей и вообще исследованиями по арабской историографии в СССР.

С верхней площадки крепости виден весь город. Мы издали узнаем свой отель, королевский дворец, четырехугольную, наподобие маликитского минарета, башенку казино Уаддан. Обернувшись в другую сторону, видим мусульманские кварталы старого города, узкие кривые улочки, глухие стены, ступеньки плоских крыш. Несмотря на использование традиций арабской архитектуры при строительстве нового Триполи, разница между современным и старым городом резко бросается в глаза. Здесь еще не разрушена, как в Тунисе, стена, отделяющая мусульманские кварталы от европейских, традиционный уклад жизни от современного, старые представления от новых взглядов.

ДРЕВНИЕ РИМЛЯНЕ

И СОВРЕМЕННЫЕ ЛИВИЙЦЫ

В старой части Триполи возвышается древнеримская арка, названная в честь императора Марка Аврелия. Это один из немногих сохранившихся до наших дней следов существования древнеримского города Эя, выросшего из финикийской колонии. Недаром и сейчас гербом Триполи является финикийский корабль с надутыми парусами. Побережье Ливии было с незапамятных времен связано с Южной Европой. В VII в. до нашей эры в Восточной Ливии возникла древнегреческая колония Кирена (отсюда Киренаика — название восточной области современной Ливии). Одновременно в Северной Африке началась финикийская колонизация. Основав крупную колонию с центром в Карфагене, финикийцы стали расширять экспансию. В течение двух столетий они создали еще десять значительных колоний, в том числе Эю, Сабрату и Лептис Магну. Эти-то три города (полиса — по-гречески) и дали западной части нынешней Ливии название Триполитания. Затем пришли римляне, победившие Карфаген и постепенно прибравшие к рукам все пунические владения в Африке. На территории нынешней Ливии главными оплотами римлян стали города Эя, Сабрата и Лептис Магна.

Наш автобус мчится на запад от Триполи. Гид Али, весело рассказывая об итальянском фильме, посвященном стриптизам Америки (он смотрел этот фильм уже четыре раза), как бы между прочим сообщает, что мы едем смотреть развалины Сабраты. Прибыв на место, убеждаемся, что департамент древностей — одно из наиболее деятельных государственных учреждений в стране. Порядки здесь строже, чем в Тунисе. Вход на территорию Сабраты хорошо охраняется. Цены на билеты — довольно солидные, а брать билет надо обязательно. Перед входом — щит с надписями на нескольких языках. Надписи в основном запрещают посетителям причинять ущерб памятникам старины и обязывают их прилично вести себя на территории Сабраты, в частности не наступать на сохранившиеся мозаики. Сабрата производит сильное впечатление: мозаики из цветного мрамора, остатки общественных учреждений, реставрированный древнеримский амфитеатр.

Еще более внушительны руины Лептис Магны, расположенные недалеко от современного города Хомса. Здесь раскопаны длинные мощеные улицы, ряды мраморных колонн, статуи, остатки стен, по которым можно только догадываться, сколь огромны и великолепны были здания города — родины Септимия Севера, первого римского императора ливийско-пунического происхождения. Гигантской террасой руины Лептис Магны спускаются к морю. Даже сейчас то, что осталось от этого некогда большого города, дает представление о его величии. А ведь Лептис Магна неоднократно разрушался кочевниками и прибывавшими с моря завоевателями, заносился песками. Уже после того как город был окончательно покинут, его колонны и мозаики усердно расхищались, вывозились за пределы Ливии, просто разрушались забавы ради или использовались окрестными жителями как строительный материал.

Арка Марка Аврелия, памятники Сабраты и Лептис Магны и прочие следы пребывания древних римлян тщательно охраняются департаментом древностей как память о существовавшей на территории Ливии высокой цивилизации, в развитие которой предки ливийцев тоже внесли определенный вклад.

Однако следует прямо сказать, что современным ливийцам просто некогда любоваться памятниками старины и вспоминать о славе древнего Рима. Их занимают более актуальные проблемы. О характере этих проблем можно получить представление довольно быстро, даже осматривая руины древнеримских городов. В Сабрате мы видели двух летчиков с английской военно-воздушной базы. Когда мы были в Лептис Магне, над развалинами несколько раз с ревом пронесся американский военный самолет. Английские войска находятся в Ливии со времени второй мировой войны. С тех пор утекло немало воды. Однако вооруженные силы британской короны, несколько поубавившись числом, вроде бы и не думают совсем очистить ливийскую территорию. Нет никаких оправданий и для пребывания в Ливии американских войск. Тем не менее США, навязавшие Ливии в 1954 г. неравноправный договор, держат на базе Уилус-Филд около 14 тыс. своих военнослужащих, практически пользующихся правом экстерриториальности[5]. Американская база — своего рода государство в государстве: там свои порядки, даже собственные телевизионный центр и радиостанция, регулярно ведущие пропаганду «американского образа жизни» на всю Ливию. По сути дела это — захваченный военным ведомством США кусок ливийской территории, используемый отнюдь не в интересах ливийского народа. И если раньше еще можно было говорить о том, что Ливия вынуждена сдавать Уилус-Филд в аренду по экономическим соображениям (США обязаны выплачивать за аренду базы в общей сложности около 17 млн. долл, в год), то после 1960 г., когда в Ливии были обнаружены огромные запасы нефти, эти соображения отпали. Теперь финансирование экономических проектов ливийского правительства осуществляется прежде всего за счет концессионных платежей нефтяных компаний (правда, главным образом тоже американских).

Страна уже много лет политически независима, но по-прежнему для нее не потеряли остроты вопросы об иностранных войсках и иностранных базах на ее территории, об иностранных компаниях, распоряжающихся основным природным богатством Ливии — нефтью, об иностранных советниках, без помощи которых пока что не могут обойтись органы ливийского правительства, особенно экономические ведомства.

Еще одна проблема, существующая в Ливии и замечаемая с первого взгляда, связана с наличием итальянского населения и итальянским влиянием вообще. В одной Триполитании живет свыше 35 тыс. итальянцев, значительная часть которых сконцентрирована в Триполи. В европейских кварталах Триполи иногда создается впечатление, что город населен по преимуществу итальянцами, хотя они составляют не более десятой части его жителей. Вывески итальянских банков, магазинов, ателье и мастерских по количеству почти не уступают арабским (хотя и вытесняются постепенно английскими и американскими). Но немало итальянцев и на периферии. Достаточно вспомнить траттории близ руин Сабраты и Лептис Магны, врача-итальянца в Зуаре. И это не просто следы тридцатилетнего господства Италии. Дело обстоит гораздо сложнее. В стране, где подавляющее большинство населения неграмотно и около трети жителей еще ведет кочевой или полукочевой образ жизни, есть свои феодалы и купцы, свой торгово-ремесленный люд, но очень мало представителей тех социальных групп, которые принято называть современными средними слоями: врачей, учителей, инженеров, техников, механиков, квалифицированных служащих. Итальянцы в Ливии составляют большинство лиц указанных профессий. Поэтому ливийское правительство проводит в отношении итальянского меньшинства политику довольно либеральную, доходящую, например, до сохранения за итальянскими колонистами их земель, захваченных во времена владычества Италии в Ливии.

Нельзя сбрасывать со счета и такой немаловажный факт, как итальянское влияние в области культуры. Даже сравнительно молодые ливийцы в начале 60-х годов (например, наш гид Али, которому на вид не было и 30 лет) говорили по-итальянски более бегло, чем на арабском литературном языке, так как получили образование на итальянском языке. А это обстоятельство уже в известной мере предопределяет влияние итальянской прессы, итальянской литературы, необходимость выпуска на итальянском языке и чисто ливийских изданий.

Вполне очевидно, что по мере роста численности ливийской интеллигенции (прежде всего за счет выпусков существующего в Ливии уже 10 лет национального университета и за счет увеличения числа ливийских студентов за границей) будет возрастать значение арабского литературного языка, арабской культуры и арабской литературы. Однако не следует думать, что этот процесс пойдет быстро. До сих пор в Ливии, как и во многих других арабских странах, нет возможности вести преподавание многих дисциплин (особенно технических) на арабском языке: нет ни подготовленных кадров, ни соответствующих пособий. Поэтому большинство преподавателей высшего и средних специальных учебных заведений — иностранцы.

Все это свидетельствует об исключительно трудных условиях, в которых ливийский народ продолжает борьбу за достижение полной независимости, прежде всего в военном и экономическом отношении. Однако нет сомнения, что ливийцы, в свое время упорно сопротивлявшиеся турецкому владычеству, а затем сменившей его итальянской колонизации, добьются своего.

На общественно-политическую жизнь страны вплоть до настоящего времени сильнейшее влияние оказывает религиозно-политический орден сенуситов. Он был основан в 1837 г. близ Мекки Мухаммедом ибн Али ас-Сенуси. Целью ордена провозглашалось восстановление чистоты первоначального ислама. Сенуситы проповедовали строгость нравов, точное соблюдение всех предписаний Корана, вели суровый, почти аскетический, образ жизни. У ордена появилось немало приверженцев среди бедуинских племен Хиджаза и Киренаики-При преемнике основателя ордена сенуситов Мухаммеде аль-Махди ас-Сенуси влияние ордена распространилось почти на всю Ливию, Судан, Египет, Тунис и Экваториальную Африку. Из всех военно религиозных братств, известных в то время в Северной Африке, сенуситы отличались наибольшей воинственностью. «Джихад» (война с «неверными») был для них подлинным, символом веры. Иногда «джихад» осуществлялся и против мусульман-турок под предлогом их религиозного отступничества; на самом же деле это была борьба против угнетателей ливийского народа. Под лозунгом, «джихада» велась и борьба с итальянскими захватчиками в 1912–1932 гг., в которой особенно прославился шейх ордена сенуситов народный герой Ливии Омар аль-Мухтар.

Главой ордена сенуситов с 1918 г. является прямой потомок основателя ордена Мухаммед Идрис ас-Сепуси, в 1951 г. провозглашенный королем Ливии под именем Идриса I.

Огромная роль ордена сенуситов в национально-освободительном движении объясняет высокий престиж, которым он пользуется и сейчас. Примерно каждый третий ливиец — сенусит. В Киренаике же последователи сенусизма составляют большинство населения. Это объясняет и распространение по всей стране проповедуемого сенуситами неуклонного выполнения всех требований ислама.

В Ливии строже, чем в Тунисе, соблюдаются обычаи седой старины, больше внимания уделяется внешней обрядности. Мы в этом убедились сами, наблюдая как-то в Триполи похоронную процессию. На улицах ливийских городов, в том числе и наиболее передового-из них — Триполи, редко можно увидеть мусульманина с непокрытой головой и никогда — мусульманку с открытым лицом. Ливийские женщины закутываются в традиционное покрывало так, что наружу смотрит только один глаз, обычно левый. Не только женщины, но, как правило, и мужчины не разрешают себя фотографировать. Навязчивому фотографу грозят кулаками, а то и каким-либо подвернувшимся под руку тяжелым предметом. Ливийцы возмущаются, даже когда их пытаются фотографировать через окно автобуса или когда снимают на кинопленку мусульманскую похоронную процессию. Мы почти не видали ливийцев, которые бы курили на улице, а уж о пьяных и говорить не приходится.

Разумеется, невозможно за пять дней составить правильное и полное представление не только о целой стране, но даже о таком большом городе, как Триполи. В то же время именно приехавшему в страну на короткий срок больше бросается в глаза все специфическое, наиболее характерное, наиболее непривычное для чужеземца. Ведь недаром говорят, что тот, кто приезжает в страну на неделю, — пишет статью, на месяц — книгу, а на год или больше — ничего не пишет…

Мы покидали Ливию, увозя с собой воспоминания о набережной и отелях Триполи, о пещерах Тарпана и верблюжьем рынке Зуары, о памятниках Сабраты и Лептис Магны, о славе древних римлян, о спокойствии и гордости современных ливийцев.

РАСКОВАННЫЙ АЛЖИР

ПРАЗДНИК ПОБЕДИВШЕЙ РЕВОЛЮЦИИ

Ноябрь 1963 года. Переполненный автобус мчит меня из столицы Алжира в пригород, недавно сменивший французское название «Мэзон-Бланш» на арабское «Дар аль-Бейда». И то и другое означает «белый дом», но здания там окрашены, кажется, во все цвета, кроме белого. Впрочем, накрапывает дождь, от которого все предметы за окном автобуса кажутся серыми. Мелькнула вывеска: «Народный банк». Рядом — двое алжирских жандармов в шинелях салатного цвета разговаривают с французским полицейским в кепи и черной пелерине. Как он здесь оказался, неясно. Обогнув новенький тринадцатиэтажный небоскреб (у самых дверей его — аккуратно высаженные грядки капусты), выезжаем в поле. Автобус битком набит крестьянами, приехавшими со всех концов страны на празднование девятой годовщины алжирской революции. На большинстве из них — серые, коричневые и полосатые бурнусы с характерным запахом верблюжьей шерсти, белые тюрбаны. Под бурнусом иногда мелькает европейская одежда: пиджак, брюки, даже полосатые пижамные штаны. У многих в мускулистых бронзовых руках — транзисторы, монотонно рокочущие голосами парижских, тунисских, мадридских, каирских и прочих дикторов.

В Дар аль-Бейда расположен отличный аэродром. Рядом с ним — поле, отведенное для празднества. Оно заполнено бескрайним морем людей: белые тюрбаны крестьян и сельскохозяйственных рабочих, поношенные куртки и комбинезоны трудящихся-горожан, белые покрывала мусульманок, черные, с прорезями для глаз, кожаные маски прибывших из пустынь Сахары кочевников-туарегов, разноцветные галстуки подростков-скаутов. Над головами лозунги и транспаранты с надписями: «Единство в борьбе — гарантия социализма! Фронт национального освобождения — с народом и для народа! Социализм — это развивающийся Алжир! Мелкие феллахи — символ социализма!»

Дождь прекращается, и сразу начинает нещадно палить солнце. Пролетающий над полем вертолет сбрасывает кипы листовок, к которым тянутся десятки тысяч рук. Гремят аплодисменты: на правительственной трибуне появляются руководители Алжирской Народной Демократической Республики. Они все — в полувоенной форме защитного цвета, без знаков различия, которую обязались носить вплоть до окончания алжиро-марокканского пограничного конфликта, тогда еще не урегулированного[6]. Среди защитных френчей алжирских министров резко выделяются штатские костюмы почетных гостей — генерального секретаря тунисской партии Новый Дестур Бахи Ладгама и вице-президента ОАР Хусейна Шафаи.

Праздничное шествие открывают ветераны революции— те, кто в памятную ночь на 1 ноября 1954 г. приняли участие в первых боях за свободу и независимость Алжира. Они несут портреты павших героев — Мурада Дидуша, Мустафы Бен Булаида, Ларби Беи Мхиди. За ними идут многочисленные делегации профсоюзов, молодежи Фронта национального освобождения (ФНО), Союза алжирских женщин, оставшиеся сиротами дети «шухада» (т. е. мучеников, погибших в революционной войне), представители Национального союза студентов с лозунгом «Социализм или смерть!», кадеты, гардемарины, жандармы, воинские подразделения. Восторг публики вызывает бедуинская кавалерия, особенно — джигитовка перед правительственной трибуной. Наиболее виртуозный из всадников — огромного роста, в живописном одеянии и черных очках от солнца. У него — две сабли в руках, одна — в зубах, да еще где то сбоку он ухитряется, непонятно как, держать винтовку.

Некоторые делегации проезжают на художественно оформленных грузовиках с плакатами и лозунгами. Один из лозунгов особенно запоминается: «Самоуправление кладет конец эксплуатации человека человеком!» Вспоминаю, что надпись «самоуправление» в Алжире можно увидеть у входа на многие предприятия, на вывесках отелей, кафе и магазинов. По бурным овациям и приветственным возгласам почти полумиллионной толпы, собравшейся в Дар аль-Бейда, чувствуется, какой огромной популярностью пользуется в Алжире принцип самоуправления, при котором всеми делами национализированного предприятия ведает комитет, демократически избираемый рабочими и служащими.

Военный оркестр, подразделения мотоциклистов, армейские офицеры в новенькой парадной форме с белыми ремнями, пограничники с собаками, военные радисты и еще какие-то армейские формирования завершили шествие. Характерно, что на этом симбиозе военного парада и праздничной манифестации не было продемонстрировано почти никакой военной техники. Как мне потом объяснили, регулярная Национальная народная армия Алжира, существовавшая к тому времени не более года, имела очень немного боевой техники, которую почти всю вынуждена была направить после на чала алжиро-марокканского конфликта на границу с Марокко. «Наша армия очень молода, — говорили мне алжирцы. — Ей нужно поменьше думать о парадах».

Празднество хорошо организовано. Полиция в темно-синей форме поддерживает порядок с помощью скаутов. На трибунах эти функции выполняют активисты из молодежи ФНО. Несмотря на почти сорокаградусную жару, сотни тысяч людей, отличающихся к тому же экспансивным темпераментом, ведут себя спокойно и выдержанно. Они выслушивают почти трехчасовую речь президента республики, произносимую частью по-арабски, частью по-французски. В Алжире это — обычное явление, ибо практически большинство населения понимает французский язык, а арабский литературный алжирцы знают неважно, прежде всего — вследствие усиленной политики ассимиляции, проводившейся в течение 132 лет господства Франции.

Праздник завершается. Министры спускаются с трибуны, обмениваются приветствиями и рукопожатиями с присутствовавшими на празднике иностранными гостями и делегатами, в том числе с членами советской правительственной делегации во главе с министром внешней торговли СССР Н. С. Патоличевым. Ликующая толпа скандирует революционные лозунги. Начинается разъезд.

НЕДАВНИЕ ВПЕЧАТЛЕНИЯ

Воспоминания о празднествах в Дар аль-Бейда, пожалуй, самое яркое из моих первых впечатлений от Алжира. Но сейчас, нарушая хронологическую последовательность, хочется рассказать о последней поездке в эту страну, столь же короткой, сколь и впечатляющей.

…Декабрь 1966 г. Алжирская национальная авиакомпания «Эр Альжери» открыла прямую линию Москва — Алжир. На торжественное открытие приглашены алжирские, советские, болгарские, югославские и другие гости. Чрезвычайно насыщенная двухдневная программа включает ознакомление со столицей и ее окрестностями.

Вначале мы едем в местечко Стауэли, где в 1830 г. высадившиеся в Алжире французские войска разбили армию тогдашних янычарских правителей страны. Впоследствии здесь возникло крупнейшее имение «Домэн де ля Трапп», приобретенное семейством Боржо. Прибыв в Алжир из Швейцарии в середине прошлого века, Боржо быстро разбогатели и стали «королями алжирского виноделия». После начала революции в 1954 г. они были в числе ярых врагов независимости Алжира. Поэтому в марте 1963 г. их земельные владения были национализированы в первую очередь.

Теперь здесь образцовое самоуправляющееся хозяйство, состоящее из нескольких домэнов (виноградников, плантаций цитрусовых и т. и.). Каждый домэн имеет свой выборный комитет самоуправления во главе с председателем. Всем хозяйством управляет совет председателей. Годовой оборот хозяйства — 4,5 млн. динаров[7] в год, из которых около 2,5 млн. составляет чистая прибыль. Общее число занятых в хозяйстве рабочих и служащих — 600 (с членами семей — 3,6 тыс.). Начальник участка зарабатывает в день 20 динаров, специализированный рабочий — 10, простой рабочий — 8 динаров. Кроме того, согласно закону, всякое самоуправляющееся хозяйство, рассчитавшись в конце года с налогами и долгами, имеет право остаток прибыли распределить среди всех работников в соответствии с заработком каждого, провести ассигнования на социальные нужды и т. п. Предусмотрена также выплата премий за качество и быстроту труда, за доходность продукции. «За счет прибылей хозяйства выстроены диспансер, школы, больницы, — говорил сопровождавший нас гид. — Все работники бесплатно пользуются медицинской помощью, а все дети посещают школу».

Мы побывали на огромном винном заводе, перерабатывающем выращиваемые в хозяйстве сорта винограда. Показали нам и бывшую виллу Боржо. На вилле все осталось нетронутым, как было при хозяине. Сейчас она представляет собой нечто вроде «музея французской колонизации». Неимоверное количество комнат, старинная мебель, дорогие издания прошлого века на книжных полках, обилие антикварных вещиц и произведений сентиментально-колониальной живописи дают достаточно хорошее представление о быте, обстановке и образе жизни этого колониального магната.

За пределами столицы расположен и выстроенный в 1965 г. Дворец наций, или, как его здесь называют, «Сосновый клуб». Внешняя отделка — в сугубо модернистском стиле, но с соблюдением мавританских традиций в орнаменте, в оформлении арок, окон и внутреннего дворика. Залы, аудитории и салоны дворца копируют соответствующие помещения ООН. В этом здании летом 1965 г. предполагалось созвать совещание глав государств и правительств Азии и Африки. Сейчас во Дворце наций устраиваются официальные приемы. В частности, мы смогли его осмотреть по случаю приема, устроенного здесь компанией «Эр Альжери». Как и все правительственные здания Алжира, Дворец наций усиленно охраняется.

В самом городе Алжире нам удалось повидать немало. Но особенно запомнились посещения Национального бюро по туризму и информационного агентства Альжери Пресс Сервис (АПС). Бюро по туризму занимает выстроенный в XVI в. дворец принцессы Азизы, примечательный великолепными аркадами, мраморными колоннами, причудливой вязью арабесок и резьбы по алебастру. Сквозь решетки верхних окон — прекрасный вид на море. Еще ближе к морю расположено агентство АПС, разместившееся в здании бывшего банка Вормса. В свое время часть здания была взорвана оасовскими террористами. Сейчас помещение хорошо отремонтировано, и работа в нем кипит на всех этажах. В телетайпном зале принимаются на трех языках (арабском, французском и английском) сообщения почти всех агентств мира. Мы осмотрели также зал заседаний Африканского союза пресс-агентств (его местопребывание — в Алжире), различные бюро и служебные кабинеты, ремонтную мастерскую, помещения архивов. Почти весь штат агентства, включая технических специалистов, укомплектован алжирцами. Здесь работают лишь несколько европейцев, принявших алжирское гражданство.

Разумеется, можно было бы рассказать и о прогулке по алжирской столице, и о роскошных кус-кусе и мешви (целиком зажаренном баране), которые нам пришлось отведать в эти дни, и о национальных танцах в клубе Дар аль-Алия. Однако много ли можно увидеть за два дня? Поэтому в дальнейшем рассказ пойдет как о полутора месяцах 1963 г., так и о двух днях 1966 г. Впечатления о двукратном пребывании в Алжире взаимно друг друга дополняют, помогая составить четкое представление о наиболее существенных сторонах жизни страны.

ВОЗРОЖДЕНИЕ НАЦИОНАЛЬНОЙ КУЛЬТУРЫ

Осенью 1963 г. в зале Ибн Халдуна (в самом центре столицы Алжира) было представлено все лучшее, что дала миру современная алжирская культура: миниатюры, графика, полотна живописцев, стихи, романы, сборники пьес и рассказов, дневники и воспоминания. На застекленных полках и столиках аккуратно расставлены и разложены сборники стихов национального героя Алжира Абд аль-Кадира, народного сказителя Кабилии Си Моханда, произведения современных алжирских писателей.

Все экспонаты выставки отмечены печатью недавно закончившейся революционной войны: рядом с произведениями художественной литературы— политические брошюры, рядом с трудами искусствоведов — книги историков и мемуары руководителей национально-освободительной борьбы. На стендах — вырезки из газет и журналов, в которых часто соседствуют лирические стихи и патриотические статьи, критические заметки и политические интервью. Любопытно, что издания на арабском и французском языках лежат вперемешку — никакой дискриминации. Арабские книги Тауфика аль-Мадани, Мбарека аль-Мили и других авторов, подробно освещающие историю, географию и культуру Алжира, мирно соседствуют с недавно выпущенными на французском языке воспоминаниями известных деятелей антиколониальной борьбы — Фархата Аббаса, Ясефа Саади, Зохры Дриф, Амара Узгана.

Лишенные всякой предубежденности, организаторы выставки уделили внимание и произведениям французских авторов, ранее живших в Алжире и писавших на алжирские темы: Эмманюэля Роблеса, Анри Креа, Жана Пелегри. Критерий один: ценность данного произведения для дела освобождения Алжира.

Мастера культуры помогали революционному народу сражаться за свободу Алжира. При этом им часто приходилось вместо пера и кисти брать в руки винтовку, уходить в горы к партизанам, скрываться на тайных явках городского подполья, стойко терпеть мучения в колониальных застенках, а иногда — работать в нечеловеческих условиях тюрем и концлагерей, затерянных среди выжженной солнцем бесплодной пустыни. В местах заключения были созданы, в частности, такие потрясающей силы человеческие документы, как «Допрос под пыткой» и «Бойцы в плену» Анри Аллега, «Лагерь» Абд аль-Хамида Бензина. Многие известные деятели алжирской культуры в годы революционной борьбы лишились не только свободы, но и жизни. Например, Мулуд Фераун, один из наиболее талантливых алжирских романистов, ярко отобразивший в своих произведениях суровую жизнь горцев берберской области Кабилия, незадолго до окончания военных действий в Алжире пал от рук бандитов-налетчиков из колониально-террористической организации ОАС.

Большой интерес представляли также выставленные в зале Ибн Халдуна работы алжирских художников и скульпторов. В первую очередь бросались в глаза полотна художницы из Кабилии Байи. В них наряду с пышной декоративностью поражает приверженность к элементам традиционного берберского орнамента: точкам, кружкам, овалам, цветным полосам в разных вариантах. Несколько в ином стиле выполнены картины другого художника из Кабилии — Резки Зерарти. Это почти абстрактная живопись с элементами сюрреализма, основанная на использовании геометрических фигур. При этом художник очень умело передает настроение полумистического ужаса и запутанной иррациональности человеческой мысли. Картины Зерарти, как мне показалось, отдаленно напоминают некоторые полотна Чюрлиониса. В работах остальных художников, особенно Бенабура, чувствуется большая любовь к родной земле, стремление изобразить ее максимально достоверно. Выделяются полуабстрактные сюжеты Дени Мартинеса: «Напалм» — резкие контуры сожженных тел, вокруг все обугленное, обгорелое, превращенное в золу и пепел; «Пытка» — очертания обнаженного человека с искаженными чертами на темном фоне, а поверх — хаос черных линий, изображающих то ли следы мучений, то ли электропровода. Оба сюжета подсказаны реальностью войны 1954–1962 гг., во время которой сжигались напалмом алжирские деревни и подвергались пыткам алжирские патриоты.

Выставка в зале Ибн Халдуна — не просто экспозиция лучших достижений литературы и изобразительного искусства Алжира. Она — своего рода итог самоотверженной и мужественной борьбы алжирских мастеров культуры за освобождение их страны. Большинству из них до завоевания Алжиром независимости трудно было добиться признания, получить доступ во французские издательства и музеи. Революция, освободив Алжир от колониального гнета, способствовала и возрождению алжирской национальной культуры. В июле 1963 г. был образован творческий союз алжирских художников и скульпторов (Союз пластических искусств). В состав его административного совета вошли 17 видных мастеров живописи и ваяния самых различных творческих направлений. С председателем союза Баширом Йеллесом мне пришлось увидеться в 1965 г., когда он побывал в Москве в составе алжирской культурной делегации. Он отметил, что в алжирском изобразительном искусстве, как и повсюду, существуют разные направления, идет борьба мнений, но никаких антагонистических конфликтов не возникает. Достаточно сказать, добавил Башир Йеллес, что в состав административного совета союза входят представители всех направлений. «Они все нужны Алжиру», — улыбаясь, сказал Башир йеллес.

Об алжирской литературе в СССР известно гораздо больше, чем об изобразительном искусстве. Мухаммеда Диба, Мулуда Маммери, Анри Аллега и других писателей у нас хорошо знают. В октябре 1963 г. алжирские писатели создали свой национальный союз, во главе которого встал исполком из восьми человек, представлявших все течения и поколения литературы свободного Алжира.

Алжирские литераторы очень разнятся и по творческому почерку, и по взглядам на литературу и ее положение в обществе, и по мнениям относительно ее будущего. Например, Малека Хаддада, которого мне довелось увидеть в Москве еще до поездки в Алжир, больше всего волновала проблема непреодолимого, по его мнению, барьера между алжирскими писателями, пишущими по-французски, и народом, говорящим по-арабски. Будущее национальной литературы он видел только в ее полной арабизации, упуская, однако, из виду то обстоятельство, что арабский литературный язык для неграмотного алжирца тоже не является средством общения. Член исполкома Союза алжирских писателей Ахмед Сефта придерживается на этот счет иного мнения. Он считает, что арабизация образования и литературы в Алжире, конечно, произойдет, но не за счет распространения среди алжирцев арабского литературного языка, а за счет превращения разговорного диалекта в письменный язык. «Язык делается народом. Скорее литературный язык исчезнет, чем диалект!» — сказал он. Характерно, что большинство высказывающихся за арабизацию, как и вообще большинство алжирских литераторов, пишут по-французски. И для них, по крайней мере в ближайшие годы, практически не стоит вопрос о переходе на другой язык.

Каддур Мхамсаджи, один из самых молодых литераторов, ставший известным уже после завоевания не-зависимости, не столько говорил о своих взглядах на современную алжирскую литературу, сколько расспрашивал о советской литературе, о писателях из республик Средней Азии, о постановке издательского дела в СССР. Символично, что столь пристальный интерес ко всему советскому проявлял представитель поколения алжирских писателей, рожденного революцией. Мхамсаджи, как автора драмы «Сбросившая покрывало», посвященной рождению новой морали, и романа «Молчание пепла», в котором речь идет о событиях национально-освободительной войны, естественно, интересовало, как решались в свое время в Советском Союзе проблемы, волнующие алжирцев сегодня.

В заключение разговора о деятелях культуры современного Алжира два слова об алжирском театре. Алжирский национальный театр возглавляет Мустафа Катеб, талантливый актер, режиссер и литератор, двоюродный брат знаменитого романиста Ясина Катеба. В репертуаре театра — пьесы основоположника национальной драматургии Рашида Ксентини, его сподвижника Баштарзи Махиддина и других алжирских драматургов, а также пьесы европейских классиков. В ноябре 1963 г., например, Мустафа Катеб перевел на арабский язык (алжирский диалект) «Дон Жуана» Мольера и поставил его на алжирской сцене.

Мустафа Катеб побывал в 1965 г. в Москве. Как шутил он сам, каждый раз он приезжает сюда с новым паспортом. Первый раз он был до 1954 г., т. е. до начала революции, с французским паспортом, второй раз — с тунисским (он жил тогда в эмиграции в Тунисе и возглавлял созданный им из актеров-патриотов Алжирский художественный ансамбль), третий раз — с алжирским. Катеб много рассказывал о работе театра, о подготовке национальных кадров актеров, о трудностях общения с широкими слоями народа из-за относительной дороговизны билетов. Свои финансовые дела театр вынужден поправлять в основном с помощью гастролей зарубежных коллективов.

Важнейший культурный центр современного Алжира— Национальная библиотека. В 1961 г. в ней было зарегистрировано около 15 тыс. постоянных читателей, из них всего 2400 алжирцев. После обретения независимости число читателей-европейцев, естественно, уменьшилось в связи с отъездом большинства из них во Францию. Зато резко увеличилось число читателей-алжирцев. Значение Национальной библиотеки особенно возросло после того, как оасовцы весной 1962 г. взорвали богатейшую на всем африканском континенте (более 600 тыс. томов) библиотеку Алжирского университета и муниципальную библиотеку города Алжира.

Директор Национальной библиотеки г-н Махмуд Буайяд показал нам читальные залы, служебные кабинеты, фонды и каталоги, рассказал о международных связях. Библиотека полностью оснащена современным оборудованием, позволяющим мгновенно передавать требования в книгохранилища и быстро доставлять в залы литературу. Фонды библиотеки насчитывают 500 тыс. томов на европейских языках (главным образом на французском), 40 тыс. томов на восточных языках (в основном на арабском), 3 тыс. арабских, турецких и персидских рукописей, 121 тыс. музыкальных партитур, 2138 названий газет и журналов. Здесь можно найти газеты или журналы, издававшиеся в Алжире в 1837 г. или в 1843 г., причем не в самом городе Алжире, а в провинциальных городах. Богато представлены литература и источники по истории и культуре средневекового Магриба, арабской Андалусии, стран Ближнего Востока и Африки. «Почти все лучшие работы французских ориенталистов написаны на источниках и материалах нашей библиотеки», — сказал с гордостью г-н Буайяд.

В библиотеке два зала: гуманитарных наук и естественных (включая технические дисциплины). Фонды по естественным наукам довольно значительны. Но все же основное богатство библиотеки составляют книги по истории, филологии, искусству, общественно-политическим наукам, по различным вопросам современной экономической, социальной, культурной и идеологической жизни. Среди читателей преобладают студенты Алжирского университета, почти все — алжирцы (раньше алжирцы составляли не более десяти процентов общего числа студентов).

Попадаются здесь иногда и европейцы, но в основном это люди солидного возраста. Раза два я видел в библиотеке католических монахинь в характерных крылатых головных уборах и белом облачении. Несмотря на провозглашение независимости Алжира и отъезд из страны большей части лиц христианского вероисповедания, католические миссионеры не прекратили попыток проповедовать среди местного населения. А чтобы успешнее вести такую работу, надо знать страну, язык, обычаи и нравы народа. Вот и корпят над книгами миссионеры и миссионерши, лелея надежду если и не обратить в христианство все население Алжира, то во всяком случае сохранить и укрепить в этой стране позиции и влияние Ватикана.

«Мы регулярно получаем до тысячи четырехсот названий различных печатных периодических изданий, — говорит г-н Буайяд. — Большинство их — на европейских языках, прежде всего на французском. Но и пресса арабских стран у нас достаточно представлена». В то же время Национальная библиотека не в состоянии полностью удовлетворить запросы историка Алжира новейшего периода. Все национальные архивы вывезены во Францию бежавшими чиновниками колониальной администрации. В библиотеке нет комплектов издававшихся при колониальном режиме патриотических газет, ибо они часто запрещались, конфисковались или прекращали выход. Нет и революционных газет периода национально-освободительной войны, патриотических листовок, подпольных брошюр и других материалов, которые печатались и распространялись нелегально. Г-н Буайяд убежден, что немало подобных материалов находится у частных лиц, но пока еще дирекция Национальной библиотеки не имеет возможности начать их организованно собирать.

Деятельность Национальной библиотеки не ограничивается пределами столицы. Периодически отсюда в различные районы страны направляются передвижные библиотеки. Эти рейды получают обычно высокую оценку, широко освещаются в национальной прессе. Дело тут не в формальном «охвате читателей», а в пропаганде книги, в доведении печатного слова до сознания масс. А это в стране с преобладанием неграмотного населения имеет огромное значение, служит серьезным подспорьем в непрекращающейся кампании по борьбе неграмотностью. В свою очередь связь с периферией помогает Национальной библиотеке играть роль подлинного центра пропаганды национальной культуры.

ГОРОД, ВЫИГРАВШИЙ БИТВУ

Из окон Национальной библиотеки открывается чудесный вид: яркое африканское солнце над темно-синим морем, а на фоне моря — громадные, с пестрыми пятнами разноцветных жалюзи, кремовые небоскребы, с наступлением темноты постепенно приобретающие лиловый оттенок. Выйдя из библиотеки, можно, обогнув расположенную значительно ниже спортивную площадку, выйти к небольшому парку с высокими изогнутыми пальмами и чистым овальным водоемом. Отсюда хорошо наблюдать Дворец правительства — огромное десятиэтажное здание, выкрашенное в белый, оранжевый и зеленый цвета. Перед дворцом большая площадь — Форум[8]. Ниже Форума — зеленый сквер, террасами спускающийся вниз к набережной. В центре сквера стоит Памятник павшим в первой и второй мировых войнах. Недалеко от него висит табличка с распоряжением городских властей, датированным еще 1945 г., о необходимости соблюдать в сквере порядок. Снять табличку, очевидно, некогда, так как алжирцы заняты пока более важными делами. Поэтому кто-то просто зачеркнул в табличке слова «Французская республика», вписав сверху: «Алжирская республика». По выходе из сквера — «Гранд пост» — старое здание алжирского главного почтамта, стилизованное под белый мавританский дворец. Над входом арабской вязью начертано: «Почта и средства сообщения — на службе народу».

Спуск от Дворца правительства к «Гранд пост» — это и есть центр города Алжира, огромного, многоликого, раскинувшегося на 25 километров вдоль круто изгибающегося берега моря. От моря город поднимается в гору еще километров на десять. Улицы, параллельные морю, расположены одна над другой и часто соединены широкими, пологими и длинными лестницами. Есть дома, в которые можно войти с одной улицы, подняться на верхний этаж и выйти на другую улицу, проходящую выше первой. Подъем по улицам, карабкающимся к верхним кварталам города, исключительно труден: если идти пешком, то ноги наливаются свинцом уже через какие-нибудь 100 метров.

От «Гранд пост» отходят две центральные улицы, названные именами погибших руководителей алжирской революции — Мурада Дидуша и Дарби Бен Мхиди. На табличках с названиями других улиц имена героев алжирской революции также вытеснили имена французских генералов-завоевателей. Например, бульвар маршала Бюжо ныне назван именем вождя повстанцев горной области Аурес мельника Мустафы Бен Булаида, погибшего в 1956 г. Один из самых длинных и круто взбирающихся в гору бульваров сменил имя печально знаменитого колониального палача генерала Галлиени на имя полковника Армии национального освобождения Бугара, который под псевдонимом «Си Мохаммед» командовал патриотами в примыкающей к столице зоне и геройски погиб в 1961 г. Но в Алжире еще не все привыкли к новым названиям недавно переименованных улиц. Да и на перекрестках иногда еще можно увидеть потускневшую табличку с прежним, уже упраздненным названием: «Мишле»— на улице Мурада Дидуша, «Изли» — на улице Дарби Бен Мхиди, «Бодэн» — на бульваре полковника Амируша, «Колонна д’Орнано» — на улице Аббана Рамдана. В газетах, сообщая адрес какого-либо учреждения, указывают и новое и старое название.

Если пойти по улице Мурада Дидуша от центра (ехать по ней можно только к центру — здесь почти всюду одностороннее движение), то можно постепенно подняться к бывшему пригороду Аль-Бнару. Это — район новых домов, иногда изощренной модернистской конструкции и оригинальной раскраски, небоскребов в 16 этажей и больше. Аль-Биар стал печально известен в годы национально-освободительной войны даже за пределами Алжира: здесь на уединенных виллах колониальные парашютисты генерала Массю, получившие полномочия действовать по собственному произволу, подвергали бесчеловечным пыткам патриотов, попавших к ним в руки. Через их застенки прошли тысячи людей, в том числе известный публицист Анри Аллег, описавший впоследствии жестокости парашютистов в книге «Допрос под пыткой».

Сейчас Аль-Биар выглядит вполне мирно и респектабельно. Здесь расположен Народный дворец, в котором устраиваются официальные приемы на правительственном уровне. Напротив дворца — вилла Жоли, современное семиэтажное здание, служащее резиденцией главы Алжирского государства. В Аль-Биаре обосновались также многие посольства и миссии, в том числе посольство СССР. Из окон посольства хорошо видна неровная, величественно распахнутая бухта с сооружениями старого и нового порта, бесконечные разноцветные билдинги, как бы уступами поднимающиеся от моря к Аль-Биару. Здесь много магазинов, на некоторых из них (большей частью на булочных и мясных лавках) по четыре-пять надписей сверху вниз — «Самоуправление». Среди прохожих алжирцы составляют подавляющее большинство. А ведь до независимости население Аль-Биара было почти исключительно европейским.

Из Аль-Биара можно вернуться в центр и отправиться в восточные кварталы города — Мустафа, Хамма, Белькур. Здесь мало или почти нет красивых домов с архитектурными «излишествами», шикарных витрин магазинов, роскошных ресторанов и нарядных кинотеатров. Особенно это относится к Белькуру типичному рабочему району, населенному простыми тружениками. Интересно, что здесь в небольших магазинах европейского типа хозяева-алжирцы назначают разную цену за один и тот же товар одинакового качества. Объясняется этот любопытный факт тем, что, как правило, упомянутые хозяева приобрели свои магазины уже после независимости и бегства прежних владельцев — европейцев. Не будучи знакомы с конъюнктурой и не пополняя запаса товаров, новоявленные «капиталисты» иногда просто не знают, сколько в действительности стоит та или иная вещь. Поэтому одни владельцы торгуют по ценам, которые были установлены еще прежними хозяевами, другие «коммерсанты», боясь продешевить, произвольно цены вздувают.

К этим кварталам примыкает с востока Хусейн-Дей, бывший пригород, ныне вошедший в черту «Большого Алжира». Его главная улица, длинная, с двусторонним; движением и преобладанием скромных двухэтажных домов, буквально кишит всевозможными лавками, магазинчиками, простенькими кафе, закусочными, парикмахерскими, небольшими ателье и мастерскими. В Хусейн-Дее сейчас снимают квартиры многие работающие в Алжире советские и болгарские специалисты. Местное население-очень хорошо к ним относится. На стенах домов в Хусейн-Дее, как и в других районах города, много надписей политического характера: «Да здравствует народ! Голосуйте за Фронт национального освобождения!» С ними соседствуют перечеркнутые или замазанные черной краской оасовские лозунги. В Хусейн-Дее часто можно наблюдать живое свидетельство краха попыток оасовцев посеять ненависть между алжирцами и европейцами: около лавчонок и кинотеатров, во дворах и на пустырях играют ватаги ребятишек, алжирцы и европейцы — вместе.

В противоположную от восточных районов города сторону ведет улица Ларби Бен Мхиди — длинная, прямая, узкая, с ярко освещенными магазинами, барами, кафе. Здесь расположены самые дорогие в стране магазины, в том числе крупнейший универмаг «Галери де Фрайс»[9]. На перекрестках — призывы административной комиссии по оздоровлению города: «Алжирцы, белизна и чистота — это символы ислама!» А недалеко от щита с этим лозунгом — старое здание с крестом оригинальной формы и вывеской: «Пивная Мальтийского креста». Примерно в середине улицы — небольшая площадь с пустым постаментом, на котором написано «Бюжо». Бюст самого маршала давно сброшен. В глубине площади прохаживаются часовые перед резиденцией Политбюро Фронта национального освобождения[10]. На тротуарах— густая толпа. Полицейские, все как на подбор молодые, с черными, аккуратно подстриженными усиками, в темно-синих мундирах, регулируют уличное движение с видимым удовольствием.

Прямо с улицы Дарби Бен Мхиди через ползущие в гору извилистые закоулки можно попасть в Касбу — самый старый мусульманский район города. Алжирская Касба сильно отличается от тунисской медины. В медине больше средневековья, больше восточных традиций в архитектуре и одежде. А здесь— очень много домов почти европейских, только очень старых, обветшавших и потемневших от времени. Преобладают надписи на французском языке и одежда европейского покроя. И того и другого в тунисской или триполийской медине нет или почти нет. Там больше солнца (так как дома, как правило, ниже, чем в Алжире), сухой и чистой земли, больше молчания почти безлюдных улочек.

Главная улица Касбы, ранее улица Рандона (одного из генерал-губернаторов Алжира в прошлом веке), теперь названа именем Али Амара, полулегендарного героя происходившей в 1956–1957 гг. «битвы за город Алжир». Окруженный французскими парашютистами в одном из домов Касбы, Али Амар отказался сдаться. Тогда дом был взорван парашютистами. На его месте до сих пор зияет провал.

Дома Касбы весьма разнообразны по архитектуре: есть дома старого французского стиля, с обязательными ставнями на узких окнах, есть андалусские, с характерными навесами, дверными молотками и деревянными решетками на окнах, есть турецкие, у которых верхний этаж выступает над нижним.

Если пройти Касбу сверху вниз — от превращенной в музей тюрьмы Барберус до восстановленной мечети XVIII в. Кечава, — то придется преодолеть запутанную сеть переулков, закоулков и тупиков, иногда всего полтора-два метра шириной. Переулки, как правило, сверху перекрыты выступающими этажами домов. Иногда они представляют собой ступенчатый спуск или подъем между глухих, без окон, постепенно смыкающихся вверху стен. В лабиринте этих тесных и темных (даже в полдень, при ярком солнце), крытых низкими сводами переходов, похожих друг на друга, туристу легко заблудиться.

В Касбе переплетаются прошлое и настоящее Алжира. Это особенно приметно по внешнему виду местных женщин. Почти на всех традиционные «хаик» (мусульманское покрывало) и «лааджар» (платок с кружевной вышивкой, закрывающий нижнюю часть лица почти до глаз). Но иногда лааджар и легкую накидку носят при европейском костюме, а еще чаще хаик, обычно скрывающий фигуру мусульманки с ног до головы, высоко подбирают, так что под ним виднеются одежда и обувь, изготовленные по последней парижской моде. Войдя к себе в дом, алжирская мусульманка обычно снимает хаик и лааджар, после чего может выйти на балкон и спокойно разглядывать снующую на улице публику. Упрекнуть ее не за что — она дома.

От Касбы спускается к морю Баб аль-Уэд. Это был когда-то рабочий район со смешанным населением: алжирцы жили здесь вместе с европейцами, главным образом испанцами, итальянцами, корсиканцами, мальтийцами. Но постепенно Баб аль-Уэд стал почти полностью европейским, утратил былой пролетарский характер, превратившись в район лавочников, мелких служащих, чиновников, владельцев небольших мастерских. Не удивительно поэтому, что Баб эль-Уэд в течение войны 1954–1962 гг. непрерывно поставлял кадры для всех ультраколониалистских манифестаций европейцев города Алжира, а с весны 1961 г. стал цитаделью ОАС. Отсюда направлялись банды фашиствующих молодчиков, устраивавшие бесчинства и линчевания алжирцев в центре Города, отскуда велся обстрел мусульманских кварталов, прежде всего Касбы, из минометов и пулеметов. Некоторые дома в Касбе, примыкающие к Баб аль-Уэду, были взорваны оасовцами. Их руины до сих пор напоминают алжирцам о кровавой вакханалии колониальных фашистов.

После независимости Баб аль-Уэд опустел: многие европейцы уехали из Алжира по призыву ОАС, другие — под страхом оасовского террора, третьи — боясь, что алжирцы за зверства ОАС будут мстить всем европейцам без разбора. Так или иначе, но сегодня на улицах Баб аль-Уэда европейцев почти не видно, зато много алжирцев, переселившихся из трущоб в брошенные европейскими беглецами красивые дома в шесть и десять этажей. Впрочем, о «присутствии Франции» напоминают французские часовые в салатной форме перед военными казармами Пелисье[11].

Некоторые улицы Баб аль-Уэда почти не надо было переименовывать. Например, широкое современное авеню в примыкающей к порту части района, примечательное красивым восьмиэтажным зданием нового почтамта, называлось раньше авеню 8 ноября (в честь высадки войск союзников в Северной Африке в 1942 г.), а теперь называется авеню 1 ноября (в память о первом дне алжирской революции). Оасовские надписи («Да здравствует Салан»[12] и т. п.) и символы (например, кельтский крест — круг с вписанным в него крестом) — повсюду. Кое-где они замазаны краской, зачеркнуты мелом, а поверх них написано: «Да здравствует ФИО!».

За районом Баб аль-Уэд расположено городское предместье Сент-Эжен. Над ним, на высокой горе, как бы контролируя подступы к городу, стоит массивный, похожий на средневековую крепость крестоносцев, католический собор Нотр-Дам д’Африк. Несмотря на отъезд большинства католиков, католический культ продолжает свободно отправляться в Алжире. Перед собором — памятник кардиналу Лявижери, первому архиепископу Ал жира, безуспешно пытавшемуся крестить чуть ли не всех мусульман Северной Африки. На памятнике цитата из послания папы Льва XIII, восхвалявшего деятельность Лявижери, якобы много сделавшего для североафриканцев, каковые, по мнению святейшего папы, «наибольшим образом заслуживают католицизма и цивилизации». Судя по надписям мелом на воротах и стенах внешней ограды собора («Слава нашим борцам! Долой культ личности!»), алжирцы неплохо разобрались в том, что скрывалось за внешним благочестием «католической цивилизации».

В городе Алжире немало и других примечательных районов и кварталов. Например, район Тагарэн стоит на месте деревни, основанной в 1492 г. изгнанными из Андалусии маврами. Разросшись, город поглотил эту деревню. Поэтому в Алжире нет такого музейно нетронутого уголка Андалусии, как Сиди-Бу-Саид в Тунисе.

На одной из автобусных остановок в Тагарэне сохранилась дощечка с лозунгами: «Народ — великий творец освобождения! Вмешательство народных масс создало условия для подлинной революции!» Эти лозунги напоминают о невероятно тяжелой борьбе бойцов патриотического подполья города Алжира против колонизаторов, о подвигах героев Касбы, о массовых народных демонстрациях в столице в 1960–1961 гг., явившихся выдающимся вкладом в дело победы революции. В свое время ультраколониалисты похвалялись тем, что они якобы выиграли «битву за город Алжир», истребив непокорных и схватив неуловимых. Но это оказалось всего лишь очередным пропагандистским блефом. Стойко перенеся трудные годы освободительной войны, город воспрянул духом, став столицей нового Алжира, возрожденного к независимой жизни.

ПОЕЗДКА НА ЗАПАД

Покинув столицу, машина въезжает в сплошной цветущий сад, который тянется до самого Орана. Виноградники сменяются плантациями цитрусовых, оливковыми рощами. За каменными или решетчатыми оградами золотятся апельсины. Мелькают небольшие города — Буфарик, Музайавиль, Афревиль — с обилием зелени, плоскими светлыми зданиями, прямыми улицами и обязательным шпилем католической церкви на площади перед мэрией. Городки удобные, аккуратные. Чувствуется, что строившие их европейские колонисты стремились обосноваться здесь с максимально возможным комфортом и навсегда.

Идеально прямое шоссе, окаймленное аллеями эвкалиптов, пролегло меж тщательно возделанных полей. Зеленые холмы и невысокие горы, то круто вздымающиеся, то тянущиеся параллельными грядами, в некоторых местах близко подступают к шоссе, в других — почти скрываются на горизонте. Чувствуется большее плодородие почвы, чем в Тунисе и Ливии, большее обилие фруктов, овощей. На фоне яркой зелени резко выделяются белые и оранжевые дома поселков и ферм. На полях, где трудятся феллахи, можно увидеть таблички, свидетельствующие о том, что данный участок земли принадлежит тому или иному кооперативу или самоуправляющемуся хозяйству. Кооперативам обычно дают имена героев алжирской революции, павших в боях с колонизаторами. На полях многолюдно, кое-где видны тракторы. На лугах (как в низинах, так и на холмах) — стада овец. На шоссе попадаются бешено мчащиеся автомобили, велосипедисты, иногда — ослы с поклажей, но верблюдов, как в Тунисе и Ливии, не видно. Для этого, очевидно, надо ехать южнее, ближе к Сахаре. В целом запад страны поражает зажиточностью. На дорогах — ни одного нищего или хотя бы босого. Ребятишки (все как один — сносно одетые и в башмаках) предлагают купить у них черных кур, зайцев и прочую снедь. Людей много, даже там, где нет селений, так как повсюду — сады, огороды, ирригационные сооружения. Здесь можно наглядно убедиться, что благословенный край от столицы до Орана — житница страны.

Первая остановка — в Мостаганеме. Почти все здания — европейские. Впрочем, мы находимся в европейской части, которая расположена выше мусульманских кварталов и словно отделена от них крепостной стеной. Планировка европейского города типична для всех уже виденных нами «центров европейской колонизации». — площадь с собором, от нее идут прямые улицы. Недалеко от отеля рынок. У входа на рынок неграмотные столпились перед писарем в тюрбане. Писарь держит себя строго и важно, явно давая просителям почувствовать их зависимое положение. Все — почти как в старину, лишь пишущая машинка, бойко стучащая под умелыми пальцами писаря, напоминает, что дело происходит во второй половине XX в.

В Мостаганеме сразу чувствуешь, что находишься на западе Алжира. Бурнусы феллахов, переполняющих так называемые мавританские кафе, здесь особенно разнообразны по расцветке. Высоких фесок и шешиа не носят: везде сплошь тюрбаны, причем какой-то особой, как бы четырехугольной формы. Мусульманские женщины закрываются в Мостаганеме, как и всюду на западе страны, на ливийский манер, оставляя открытым лишь один глаз. На площади перед собором лениво прогуливаются французские солдаты, очевидно приехавшие в отпуск или по увольнительной из Мерс аль-Кебира, расположенной недалеко от Мостаганема главной военной базы, сохраняющейся за Францией по условиям Эвианских соглашений.

Дорога от Мостаганема до Орана проходит через чистенькие поселки полугородского типа с одноэтажными домами и длинными рядами лавок. Везде памятники павшим в первой и второй мировых войнах. Проехали Арзев — небольшой порт с кипящей на обширной территории многолюдной стройкой. Здесь заканчивается сооружение большого завода по сжижению газа. Природный газ из Сахары доставляется по трубопроводу. После ввода завода в действие жидкий газ станут вывозить из Алжира. Строительство ведется солидно: территория тщательно огорожена, выставлена усиленная охрана. На улицах — много европейцев, в основном занятых на стройке технических специалистов, в которых Алжир испытывает острую потребность.

Оран, второй по величине город страны, вначале кажется занесенным на африканский берег уголком Европы. Алжирцы его называют «маленьким Парижем». Действительно, многие улицы, магазины, дамские наряды отмечены поистине парижским шиком. С набережной Фрон де мер город производит уже иное впечатление: в модернистской архитектуре небоскребов (иногда по 25 этажей), в их будто нарочито хаотичном нагромождении чувствуется какая-то «американизация». На улицах Орана европейцев больше, чем в любом другом городе Алжира. Преобладают среди них испанцы. Много французских военных — рядом Мерс аль-Кебир. Особенно запомнились два майора-парашютиста в леопардовой форме с несколькими рядами орденских ленточек, неторопливо потягивавших пиво у стойки бара. С наступлением темноты по набережной не спеша проходит алжирский военный патруль в походном обмундировании с автоматами на груди. Сразу вспоминается, что Оран — недалеко от границы с Марокко, а мароккано-алжирский конфликт еще не урегулирован.

В Оране алжирцы, особенно из провинции, должны, казалось бы, чувствовать себя более стесненно, чем в столице. Однако следует вспомнить, что этот край давно уже привык к «европейскому духу». Оран около двухсот лет с небольшим перерывом находился в руках Испании (об этом напоминает нависшая над городом на высокой горе старинная крепость Санта-Крус) и был окончательно передан Алжиру незадолго до французского завоевания. Европейская колонизация началась здесь раньше, чем в других районах Алжира: этому благоприятствовали плодородие почвы и равнинный рельеф. От-того-то местные алжирцы издавна привыкли ко всему европейскому и удивляются ему гораздо меньше, чем можно было ожидать.

С улицами и площадями в Оране — та же история, что и в столице: бульвар Клемансо — теперь бульвар эмира Абд аль-Кадира, улица Леклерка — улица Ларби Бен Мхиди, площадь Бастилии — площадь Магриба. На старом троллейбусе указана конечная его остановка — «площадь Фоша». Сейчас это — площадь 1 ноября 1954 г. Здесь — центр города: и префектура, и красивое, с арками и лоджиями, здание оперного театра, и роскошный отель «Мартинес». Отсюда можно подняться (город выстроен с небольшим уклоном к морю) по главным улицам в новые кварталы или спуститься к морю, минуя огромную чашу Зеленого театра и крутые стены старой крепости Шато Неф. Оранская касба остается чуть в стороне — она поменьше, поровнее и почище столичной. Любопытно, что в Оране мусульманок, закрытых по-ливийски, почти нет: большинство либо носит лааджар, либо ходит с открытыми лицами. В то же время католический собор по внешнему виду смахивает скорее на мечеть или синагогу. Длительные контакты между арабами и европейцами, взаимные влияния и за умствования прослеживаются здесь особенно четко. Недаром именно на окраинах Орана издавна существовали так называемые испано-мавританские кварталы со смешанным населением, где в одной семье могли говорить и по-арабски, и по-испански.

Выехав из Орана на машине, можно часа через полтора попасть в Сиди-Бель-Аббес, чистенький светлый городок с прямыми улицами. Когда-то здесь была штаб-квартира печально известного Иностранного легиона. Ныне осталась лишь казарма — мрачное трехэтажное здание за черной решеткой наглухо запертых ворот.

Еще через полтора часа пути, благополучно миновав крутые повороты горного шоссе и едва не перевернувшись в кювет на глазах у изумленного погонщика овец, не ожидавшего такой неуклюжести от нашей «Волги», мы въезжаем в Тлемсен. Несмотря на множество современных зданий, на внешнем облике города — неповторимая печать андалусской культуры, принесенной сюда мавританскими изгнанниками. Многие дома украшены аркадами и узорчатой резьбой по камню. Тюрбаны здесь встречаются редко. Вместо них обычно носят высокую феску с накрученной на нее повязкой. Бурнусов тоже не видно — их заменяет легкая накидка. Женщины, встречающиеся на улице, все закутаны по-ливийски, но на балконах новых домов сидят без хаиков и лааджаров, с открытыми лицами.

Вдоль улиц тянутся одна за другой лавки. Заходим в одну из них. Владелец, г-н Бухаджар, именует свое заведение «восточным салоном». Он торгует изделиями «алжирского, марокканского, тунисского и восточного ремесла» — мебелью, коврами, изделиями из кожи, шелка и металла. Основной его расчет — на туристов и их неистребимую любовь к сувенирам. Мало кто откажется купить, например, кинжал с красиво переплетенной рукоятью и гербом Тлемсена.

В Тлемсене много памятников алжирской старины. Когда-то город был столицей средневекового берберского государства Зайянидов, политическим и культурным центром всего запада страны, чему во многом способствовало его выгодное расположение среди гор, защищавших от непрошеных третей. От былого величия города остались только следы: полуразвалившиеся мечети, минареты, башни, остатки крепостных стен. Осмотреть их все не было времени. Пришлось ограничиться осмотром древней мечети Сиди-Бу-Медин, чрезвычайно почитаемой во всем Алжире. Дорога туда ведет через пустырь и заброшенные сады, мимо мусульманского кладбища и оливковых рощ. Кое-где на пустырях мальчишки играют в футбол, но без обычного для этого занятия шума и гама. Вся обстановка древнего города располагает к молчанию и тишине. Темнеет здесь, как и у нас на юге, мгновенно. В наступившем полумраке фигуры закутанных в хаики мусульманок мелькают на улицах, словно белые привидения.

Мечеть Сиди-Бу-Медин расположена в центре старого арабского города. Ее высокий четырехугольный минарет с зубчатой башней и сложным мавританским орнаментом возвышается над низкими крышами и виден за много километров. Сейчас он искусно подсвечен и, возможно, производит даже большее впечатление, чем днем. Вход в мечеть по мастерству отделки и умелому использованию разноцветной мозаики отдаленно напоминает наши самаркандские ансамбли: Гур Эмир, Шахи-Зин-да, Регистан. У входа — куча обуви. Изнутри доносится монотонное гудение молящихся. Если заглянуть в мечеть (что вообще-то во время молитвы делать не рекомендуется), то поразишься яркости электрического освещения, богатству устилающих пол ковров и сравнительной малочисленности верующих, застывших в разных позах под расписными арками. Больше заметить все равно ничего не успеешь: надо поспешно выходить на улицу и вступать в разговор с мусульманами, отдыхающими после молитвы недалеко от мечети. Это люди в основном пожилые, одетые в длинные кафтаны — джеллябы, накидки в виде плаща с прорезями для рук, по-турецки широкие шаровары (которые в других городах уже почти никто не носит) и тюрбаны с шитьем, похожим на золотое. Смотрят вначале настороженно: после наступления темноты около мечети редко можно увидеть европейца. Потом взгляды теплеют, фразы становятся уже не столь короткими и отрывистыми. Почти все свободно говорят по-французски. Даже когда их что-нибудь спросишь по-арабски, они отвечают по-французски. Делают так, очевидно, либо плохо понимая литературный арабский язык, больше распространенный к востоку от Магриба, либо не привыкнув по-арабски говорить с европейцами.

Обратный путь по узким кривым улочкам со сточными канавами и глухими стенами невысоких мусульманских домов навевает различные воспоминания: то о тунисской медине, то о романах Мухаммеда Диба, родившегося и выросшего в Тлемсене. Улочки буквально забиты беспечно шумливой и хохочущей детворой. Среди таких быстроглазых и оглушительно орущих озорников, наверно, рос и автор романов «Большой дом», «Пожар», «Ремесло ткача». И, может быть, кто-нибудь из его сверстников послужил прообразом смелого и доброго, драчливого и нежного Омара, главного героя романа «Большой дом». А может быть, где-то недалеко находится и описанный в романе «большой дом»?

К сожалению, мы не могли задерживаться в Тлемсене и уже на следующий день выехали в город Алжир. Опять — горная дорога, стада овец, потом бывшие поселки колонистов, ставшие самоуправляемыми кооперативами. После Сиди-Бель-Аббеса горы остаются справа, шоссе тянется по равнине в окружении виноградников и бесконечных апельсиновых рощ. Некоторые полугородки-полуселения, встречающиеся на пути, носят знакомые названия, например Инкерман. Говорят, что есть в Алжире также Альма и Малахов. Все эти названия появились во время Крымской войны 1853–1856 гг., в которой в составе французского экспедиционного корпуса активное участие принимали алжирские зуавы, набиравшиеся не столько из алжирцев (зуауа — название одного из кабильских племен), сколько из французских колонистов Алжира. Сейчас многие из этих названий меняются: Инкерман официально переименован в Уэд Риху, но его еще по старой памяти называют прежним именем.

Останавливаемся на ночлег в Аль-Аснаме (бывшем Орлеанвиле). Размещаемся на третьем этаже «Гранд отель дю Шелиф» — новенького, еще пахнущего известкой здания с белыми колоннами, оранжевой решеткой по фасаду, нишами и лоджиями. Шелиф по нашим масштабам — довольно небольшая река, но долина ее исключительно плодородна, что издавна привлекало сюда европейских колонистов. «Экс-Орлеанвиль» очень типичен для всех населенных пунктов, строившихся здесь европейцами — для себя, всерьез и надолго. Об этом говорят рациональная планировка, обилие зелени, новизна красивых комфортабельных домов. Даже предместья, предназначавшиеся для алжирцев, в основном чистые, с прямыми улицами, только дома попроще и с меньшим количеством этажей. Сейчас Аль-Аснам — центр одноименного департамента. Здесь много вежливых, любезно все объясняющих полицейских, а также крестьян, приехавших по своим делам. Рано утром, до открытия учреждений, они скапливаются в многочисленных дешевых кафе, столики которых, как правило, выносятся на тротуары.

В Аль-Аснаме с нами произошел случай, который свидетельствует об условности многих неписаных обычаев мусульманского быта. Нам надо было узнать лучшую дорогу из Аль-Аснама к Блиде. Мы обратились за разъяснением к солидному мусульманину, шедшему в сопровождении двух женщин в хаиках и лааджарах. К нашему удивлению, мужчина беспомощно посмотрел на своих спутниц, и одна из них бойко и толково, на безукоризненном французском языке тут же объяснила нам, как лучше проехать. Мы поблагодарили ее. «Не за что, месье». — ответила почти с салонной учтивостью наша собеседница, так и не открывшая своего лица. Затем она сделала знак своим спутникам следовать за ней, и нам было уже трудно разобраться, кто кого сопровождал — мужчина женщин или женщины мужчину.

В связи с этим я вспомнил слова одной девушки-кабилки, жившей в городе Алжире: «Мне все равно, носить покрывало или нет. Пока все мусульманки его носят, я тоже буду это делать. А когда все его снимут, я тоже сниму». В доме она ходила с открытым лицом, здороваясь, первая подавала руку и вообще держала себя достаточно смело и с большим достоинством. Очевидно, ношение хаика и лааджара давно уже стало не столько символом покорности мусульманки, сколько просто формальным признаком ее принадлежности к мусульманской общине. Этот жест нельзя расценивать как отказ от эмансипации, как проявление приверженности к затворничеству или как акт религиозного фанатизма. Это скорее демонстрация патриотизма, подчеркивание своей принадлежности к алжирскому народу.

По дороге в столицу мы остановились еще в двух городах — Блиде и Сиди-Феррюше. Блида — красивый, окруженный с двух сторон горами современный город, Как бы сошедший со страниц романов и рассказов алжирских писателей. Изящная беседка в мавританском стиле, ресторан на центральной площади, пятиэтажные дома с декоративными вертикалями цветных решеток — все это кажется именно той обстановкой, в которой привыкли жить и действовать герои Хаддада, Диба, Асии Джеб-бар. Сиди-Феррюш знаменит тем, что здесь в 1830 г. высадились первые солдаты экспедиционной армии генерала Бурмона, готовые завоевать Алжир для последнего из «христианнейших королей» Франции — Карла X. Сейчас здесь небольшое полукурортное селение с острым шпилем темно-оранжевой церкви. По воскресеньям сюда выезжают с семьями скучающие в городе Алжире европейцы; тут они в неимоверных количествах поглощают устриц, которых здесь видимо-невидимо.