У арабов Африки

Р. Г. Ланда

У АРАБОВ АФРИКИ

Путевые заметки

*

Ответственный редактор

Н. А. ИВАНОВ

М., Главная редакция восточной литературы

издательства «Наука», 1967

ОТ АВТОРА

В наше время совершить далекое путешествие иногда бывает легче, чем описать его. Времени обычно хватает лишь на беглое ознакомление. Краткие, чаще всего потом не поддающиеся расшифровке записи в путевом блокноте помогают лишь удержать в памяти ту или иную достопримечательность, любопытную деталь, интересный факт. Задуматься над тем, что видел, во время самой поездки почти не удается: некогда! Только после того как путешественник, перегруженный личными наблюдениями и сведениями из туристических справочников, измотанный погоней за сувенирами, начиненный анекдотами и поверхностной информацией обо всем понемножку, возвращается к себе, он получает возможность серьезно поразмыслить о том, что ему удалось увидеть. При этом, естественно, что-то ему хорошо запомнилось, а что-то оказалось случайным, расплывшимся и потускневшим от времени.

Автору настоящих строк довелось побывать в Тунисе и Ливии в январе 1962 г., в Алжире — в последние месяцы 1963 г. и в декабре 1966 г., в Объединенной Арабской Республике — в январе — феврале 1966 г. В природе, географических, экономических и социальных условиях этих сопредельных стран, в литературном языке, культуре, обычаях и внешнем облике их жителей, в сущности политических проблем, стоящих перед ними, немало сходного. Вместе с тем между упомянутыми странами существуют и весьма значительные различия, касающиеся прежде всего разговорного языка, психического склада, деталей одежды и быта, особенностей общественного развития.

Разрозненные записи путевого дневника, дополненные воспоминаниями и размышлениями об увиденном и услышанном, составили основной материал настоящих очерков. Главное их назначение — не столько познакомить читателя с арабскими странами, расположенными на севере Африки, сколько обратить его внимание на те или иные стороны их социальной жизни и бытового уклада, особенности культуры и духовного облика, на специфику окружающей их обстановки. В этом, по мнению автора, ключ к пониманию сложнейших вопросов современного экономического и политического положения этих стран.

Представляемая на суд читателя книга не содержит строго хронологического изложения впечатлений от поездок по Тунису, Ливии, Алжиру и ОАР. Автор старался более подробно остановиться на тех вопросах, которые мало освещались в прессе и популярной литературе; в то же время он не считал необходимым столь же подробно говорить о том, что представлялось ему малозначащим или второстепенным. В какой мере это удалось — судить читателю

НА РОДИНЕ МОИХ ДРУЗЕЙ

ТРОЕ ИЗ ТУНИСА

Впервые встретиться с тунисцами мне довелось задолго до поездки к ним на родину. Это произошло в Москве летом 1957 г., на VI Всемирном фестивале молодежи и студентов. Мои новые друзья были учившимися во Франции тунисскими студентами; они принимали участие в работе экономического семинара фестиваля. Мы вместе ходили на семинар, бродили по улицам Москвы, вечерами встречались где-нибудь в Останкине, Центральном парке культуры и отдыха или в одном из клубов столицы на очередном концерте художественной самодеятельности или тематическом вечере делегации молодежи из той или иной арабской страны. Молодые тунисцы до приезда в Москву уже побывали в разных странах, обладали солидным туристическим опытом, в разговоре беспрестанно проводили параллели («Во Франции не так, как у вас… Вот в Польше — похоже… А в Дании — ничего похожего») и, вооружившись разговорниками и записными книжками, дружно атаковали всякого, кто стоял рядом: «Это что? Новый университет? А где старый? А почему ваше Министерство иностранных дел похоже на Дворец культуры в Варшаве? Что означает у вас слово «за»? Это Кремль? А как в него войти?». Они были людьми прогрессивных взглядов, серьезно изучали марксизм-ленинизм и, впервые попав в Советский Союз, торопились увидеть, узнать, записать и запомнить все, что казалось им важным и нужным.

Их было трое: спокойный, уверенный в себе плечистый Мухсин, худощавый задумчивый Абд аль-Малек, быстроглазый и темпераментный Халед. Столь непохожие, воплощавшие, казалось, самые различные стороны национального характера своего народа, они были, как представляется сейчас, по прошествии долгих лет, сходны во многом. Жизнерадостные и остроумные, добродушные и приветливые, они держались просто и непосредственно: знакомились с первого слова, чувствовали себя непринужденно в любой компании, веселились от души, пели и танцевали без устали. Да и кто не пел и не танцевал в пестрой, многоликой и многоязычной толпе молодежи, заполнявшей улицы Москвы памятным летом 1957 г.! Но у них это получалось как-то удивительно легко и свободно. До сих пор трудно забыть Мухсина в малиновой рубашке, лихо отплясывавшего в центре группы чехословацких юношей и девушек какой-то совершенно невообразимый танец, напоминавший одновременно лезгинку, «яблочко» и ритуальную пляску воинственных африканцев. Где-то рядом беззаботно болтает Халед, остановив на перекрестке парковых тропинок двух смущенно улыбающихся русских девушек, а отставший от него Абд аль-Малек, более сдержанный и стеснительный, что-то с жаром доказывает делегату из Британской Гвианы, которого он только что впервые увидел. Потом они опять соберутся вместе, начнут подшучивать друг над другом, и из их разговора станет ясно, что Мухсин — сын рабочего из Сфакса (второго по величине порта Туниса) — влюблен в дочку крупного торговца, что он собирается на ней жениться, а его приятели опасаются, что он, женившись, «попадет в плен буржуазной идеологии». Все смеются. Затем им встречается товарищ из Марокко, и они мгновенно организуют вокруг него шутливый хоровод, выкрикивая: «Мы республиканцы, а ты — монархист!» Бейская монархия в Тунисе была низложена всего за неделю до начала фестиваля, но все тунисцы уже вполне освоились с новым положением, гордились своей новорожденной республикой и даже шутили по этому поводу.

Но живость характера и чувство юмора вовсе не означали легкомыслия. Когда было нужно, Мухсин, Халед и Абд аль-Малек внимательно слушали, не перебивая собеседника и тщательно записывая все им сказанное, долго беседовали на серьезные темы, увлеченно спорили, сохраняя уважение к оппоненту. «Почему ты считаешь, что я должен вернуться на родину после окончания курса? — спрашивал меня Абд аль-Малек, тщательно выговаривая каждое слово, чтобы можно было понять его обычно быструю арабскую речь, насыщенную диалектизмами и французскими словами. — А если я не согласен с тем, что делается у меня на родине? Что ж, может быть, я и вернусь в Тунис. Не оставаться же мне в Гренобле! Но на государственную службу я пойду только в качестве учителя. Скорее же всего я поступлю в книжный магазин, принадлежащий моему хорошему знакомому и единомышленнику. А еще лучше было бы завести небольшую книжную лавку. По крайней мере — независимость от всяких чиновников, да и больше свободного времени для социальных исследований». Мухсин собирался возвратиться в родной Сфакс, еще не очень четко представляя себе, что он будет там делать. А Халед вообще не задумывался: для него было ясно — он вернется в город Тунис. Почему? Во-первых, он там родился, а во-вторых, там же веселей! Он хитро улыбался: «Во Франции мне никогда не бывало так весело, как в Тунисе!».

Фестиваль окончился, и они уехали. Мне неизвестна их дальнейшая судьба. Один только Абд аль-Малек прислал через полгода из Гренобля письмо, в котором сообщал, что женился и в ближайшее время собирается переехать в Тунис. Думаю, что все трое нашли достойное применение своим силам на родине, столь нуждающейся в квалифицированных кадрах. Ведь у них, тогда довольно молодых людей (Халеду было 20 лет, Мухсину и Абд аль-Малеку— по 22 года), скептическое отношение ко многим вещам, происходившим в родной стране, как-го естественно увязывалось с патриотизмом, чувством долга и настойчивым желанием сделать все лучше, чем есть. А они знали, что может улучшить положение тунисцев, как и вообще всех арабов и африканцев. Недаром сразу же после лозунга «За мир и дружбу!» они выучили по-русски: «Да здравствует Советский Союз! Да здравствует социализм!»

Со времени наших встреч прошло много лет. Но всякий раз, как речь заходит о Тунисе, я вспоминаю моих друзей, их рассказы о своей стране, их споры и шутки, песни и танцы. Потом мне не раз приходилось встречаться с тунисцами разного возраста и общественного положения, разных профессий и склонностей в Москве и в Тунисе. Однако первое впечатление остается самым сильным. Более того, я невольно сравнивал всех тунисцев, с которыми встречался после лета 1957 г., с тремя студентами, а все свои впечатления от пребывания в Тунисе — с их рассказами. При взгляде на высокого красивого служащего национальной авиакомпании «Тунис эр» в голову приходили слова Абд аль-Малека: «Как ты можешь считать красивым того или иного человека, если не знаешь, чем он живет и как мыслит?» Крепко сложенный молодой гид напоминал Мухсина своей широкой улыбкой, твердой поступью и размашистыми жестами мускулистых рук. А группа лицеистов, подошедших как-то к нашему отелю в Тунисе, казалось, вся состояла из двойников Халеда: такие же невысокие, быстрые, ловкие, задорно усмехающиеся и все схватывающие на лету.

Никакое чтение и никакие рассказы не могут заменить увиденного. Мне особенно интересно было побывать на родине Мухсина, Халеда и Абд аль-Малека, о которой пришлось немало читать и слышать. И вот наконец такой случай представился.

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

Тунис встретил нас теплым моросящим январским дождем и приветливой улыбкой Абд аль-Ваххаба Стайера — нашего гида. Живой и общительный, Абд аль-Вах-хаб немало знал о своей стране (работая гидом, он одновременно учился на факультете права Тунисского университета) и старался побольше о ней рассказать.

Когда Абд аль-Ваххаб не рассказывал, он сидел почти неподвижно и, улыбаясь, думал о чем-то своем или же сам задавал вопросы. «Вы мусульманин?» — спрашивал он, например, нашего товарища из Узбекистана, указывая на его круглую каракулевую шапку, и, не дожидаясь ответа, вскакивал, пожимал ему руку, оглушал стремительным потоком самых разнообразных арабских приветствий. После этого он садился на свое место, улыбаясь, кивая и чуть ли не подмигивая тому, кого он уже считал своим другом. Вопросы продолжались: «А вы кто? Художник? О-о! А вы — журналист? Понятно. А почему вы все друг друга зовете товарищами? Понимаю, вы друг к другу хорошо относитесь, вместе работаете и дружите. Но разве не больше чести и почета человеку, если его называть «господин»? Нет, я знаю, господ у вас нет, но все же, может быть, так было бы вежливее?» При этом с его широкого смуглого простонародного лица, напоминавшего лицо Мухсина, не сходила лукавая, почти «халедовская» усмешка.

Абд аль-Ваххаб привез нас с аэродрома Аль-Ауина в отель «Мажестик», расположенный в центре столицы.

Выйдя на следующее утро из отеля, мы оказались в сердце европейских кварталов города Туниса. Широкие прямые улицы, обилие зелени, белые и розовые четырехэтажные дома с балконами и высокими окнами непривычной для нас формы, многочисленные вывески, одна замысловатее другой, с надписями обязательно на двух языках (арабском и французском) — таков облик этих кварталов. Кое-где названия улиц сохранились еще со времен французского протектората: авеню де Франс, авеню де Пари. Но многие уже переименованы в честь деятелей освободительного движения тунисского народа: улица Али Баш-Хамбы, площадь Али Бельхауана, улица доктора Хабиба Тамера. Центральная магистраль столицы названа по имени президента Тунисской республики Хабиба Бургибы.

На улицах города европейцев сравнительно мало. Это — главным образом итальянцы. Большинство живших в Тунисе французов уехали после обострения франко-тунисского конфликта из-за военно-морской базы в Бизерте. Тунисцы потребовали вернуть им Бизерту, в связи с чем начались военные действия, вскоре, правда, прекращенные. Мы видели последствия этого столкновения, в частности разрушенную авиабомбами дорогу из города Туниса к аэродрому Аль-Ауина.

В толпе преобладают костюмы европейского покроя, иногда в сочетании с шешиа (плоской круглой красной шапочкой) — национальным головным убором тунисцев. Многие туниски ходят в европейских платьях, с открытыми лицами. Но большинство их все же, соблюдая мусульманскую традицию, закутываются с головы до ног в белое покрывало. Некоторые при этом закрывают нижнюю половину лица черной вуалью. «Четыре года назад, — говорил наш гид, — так поступали все. Но сейчас женщина, которой закон разрешил не закрывать лицо, все чаще и чаще пользуется этим правом. Практически за старое держатся только пожилые или очень темные люди». Даже в одежде тунисцев можно проследить, как борется новое со старым и как они иногда уживаются рядом. Часто, например, можно увидеть женщину, закутанную в белое мусульманское покрывало, а рядом — ее маленьких детей, одетых по-европейски. Но новое постепенно побеждает. Тунисская молодежь поголовно ходит в европейских костюмах и не соблюдает наиболее косных обычаев седой старины. А ведь молодежь — большинство населения Туниса, как и других африканских и азиатских стран.

Более явственно восточный колорит ощущается на местном базаре. Красные шешиа, высокие фески с кисточками, белые, коричневые и темно-серые бурнусы, яркие ткани, затейливая вышивка, беспорядочные выкрики и пряные запахи — вот что преобладает здесь. Рынок по-арабски — «сук». Однако в Тунисе, как и в некоторых других арабских странах, это понятие часто включает и «торговый ряд, торговый квартал». По сути дела, городской сук Туниса — это огромный квартал всевозможных магазинов, лавок, мастерских и ларьков. Каждая улица такого квартала обычно представляет собой торговый ряд определенной специализации (ткани, керамика, украшения, одежда, продукты) и носит особое название, например: «Сук аль-Харир» («Рынок шелка»), «Сук аль-Леффа» («Рынок тюрбанов») и т. п. Купить здесь можно все что угодно. Попадаются иногда и магазины европейского или полуевропейского типа, но они буквально тонут в море экзотических лавочек и мастерских, хозяева которых важно восседают у входа.

Правда, торговля у этих бесчисленных мелких капиталистов, полусовременных и полусредневековых (как по внешнему виду, так и по манере вести дела), идет не ахти как бойко. Об этом свидетельствует следующая уморительная сценка. Когда мы зашли в одну лавку и спросили, по какой цене хозяин продает свой товар, нас немедленно окликнул владелец лавки напротив. Он предложил купить тот же товар по более низкой цене. Первый торговец тотчас позвал нас назад и сбавил первоначальную цену, его соперник снова проделал тот же ход. Очевидно, эта игра могла бы продолжаться бесконечно, если бы мы не ушли. В дальнейшем мы неоднократно попадали под перекрестный обстрел зазывных выкриков из лавчонок. Но стоило войти в одну из них, как хозяин заламывал бешеную цену, не соглашался сбавить, как мы предлагали, и только вдогонку нам кричал по-французски: «Са ва!» («Так пойдет!»).

В красиво оформленном магазине ковров и ювелирных изделий (не только местного, но и зарубежного производства: французских, итальянских, марокканских) нас тоже встретил сам владелец. Это был человек с изысканными манерами, по своему наряду он напоминал богатого мусульманина со старинной гравюры. Все у него стоило баснословно дорого, и мы тут же направились к выходу. Однако он уговорил нас подняться на второй этаж, где двое служащих, буквально ослепляя блеском парчи, вышивок, орнаментов и прочей роскоши, продемонстрировали все богатство и разнообразие ковров, имевшихся в магазине. На прощание хозяин, вдоволь насладившись впечатлением, произведенным на нас его почти сказочным товаром, вручил нам свои визитные карточки, из которых стало ясно, что он возглавляет крупную фирму, имеющую свои филиалы в других городах страны и даже за границей, в частности в ФРГ. Я посмотрел еще раз на этого впервые увиденного так близко «типичного представителя национальной торговой буржуазии»: тонкое, умное лицо, глаза скорее печальные, чем твердые. Внешне он больше походил на персонаж из «Тысячи и одной ночи», нежели на вполне реального капиталиста, эксплуатирующего бесчисленный плохо одетый и полунищий люд, толкавшийся и шумевший в крытых галереях рынка.

Пройдя через весь сук, можно выйти на площадь Правительства, называемую также площадью Касбы. «Касба» по-арабски — «крепость, цитадель». Раньше такая крепость стояла в центре мусульманского города во всех странах Магриба (т. е. Алжире, Тунисе и Марокко). Теперь же — это один из районов мусульманской части города, «медины» (по-арабски — «город»).

На площади Касбы расположены официальная резиденция главы тунисского государства и несколько министерств (или, как их здесь называют, государственных секретариатов): юстиции, финансов, внутренних дел, информации и т. д. Министерства размещаются в длинных двухэтажных зданиях из белого или розового камня. По всему фасаду на уровне второго этажа тянется открытая балюстрада с изящными колоннами и узорчатыми мавританскими арками. Около резиденции президента стоят на часах солдаты национальной гвардии, рослые, в зеленых мундирах с белыми аксельбантами и знаками различия, в зеленых кепи с блестящими гербами. Национальная гвардия в Тунисе выполняет многие функции, в том числе функции войск госбезопасности и погранохраны. Среди гвардейцев немало участников вооруженной борьбы за независимость Туниса в 1952–1954 гг. Охрана у министерств не такая строгая, как у резиденции президента. Мы в этом убедились через несколько дней, когда ходили в государственный секретариат информации. Там нам без особого бюрократизма, сравнительно быстро предоставили многие официальные публикации и документы тунисского правительства.

ПО СЛЕДАМ МАВРИТАНСКОЙ ЦИВИЛИЗАЦИИ

Сук в столице Туниса служит как бы переходом от европейских кварталов к мусульманским. Для кварталов медины, как и всюду на Востоке, характерны чрезвычайно узкие улочки (где иногда трудно идти втроем плечо к плечу) и глухие, без окон, стены старых, потемневших. от времени некогда белых домов. В 1962 г. здесь уже можно было видеть, как стирается резкая грань, существовавшая в эпоху французского протектората между европейской и «туземной» частями города. Разделявшая их каменная стена была разрушена, и среди типично мусульманских домиков выросло немало построек европейского типа. Однако тунисцы вовсе не собираются повсеместно вводить европейский модерн. Скорее они стремятся сохранить мусульманскую архитектуру, вернее ее традиционные черты, но сделать ее более современной и удобной, легко совместимой или сочетающейся в ансамбле с новейшими приемами европейского зодчества.

В основе своеобразия архитектуры стран Магриба, как и вообще культуры этих стран, лежит сильное, если не определяющее, влияние средневековой культуры арабской державы на Иберийском (Пиренейском) полуострове— мусульманской или арабской Андалусии (от арабского ее названия «Аль-Андалус»). В литературе эта культура часто именуется «мавританской», «арабо-мавританской», «арабо-испанской» или просто «андалусской».

Арабская Андалусия в VIII–XIII вв. была крупным культурным центром не только мусульманского мира, но и Европы. Андалусские арабы познакомили европейцев с рисом, артишоками, сахарным тростником, шелковицей, с изобретенной в Китае бумагой. Врачи из Андалусии были известны всему миру, а мавританские мастера славились во всех видах искусств. Ткани, изделия из слоновой кости, стекла и кожи, керамика и оружие, созданные андалусскими ремесленниками, служили в качестве эталона высшего мастерства. Большинство населения Андалусии было грамотно, что само по себе было явлением уникальным в эпоху средневековья. Нигде в мире не было столь богатых библиотек. Сюда приезжали из Англии, Франции, Германии и других стран Европы все, кто хотел овладеть науками и познакомиться с замечательной культурой того времени. Здесь процветали философия, поэзия, музыка, архитектура, декоративное искусство. Такие блестящие памятники мавританского зодчества, как великолепная мечеть в Кордове, минарет Ла Хиральда в Севилье, знаменитый дворец Альхамбра в Гранаде, дошли до наших дней и, несмотря на изменившиеся за прошедшие со времени их создания 700–900 лет вкусы и оценки людей, до сих пор поражают воображение всякого, кто их увидит. Характерно, что некоторые традиции арабо-андалусской культуры, в частности в зодчестве, керамике, отчасти в музыке, еще долго сохранялись в Испании после окончательного вытеснения мавров с Иберийского полуострова, по некоторым сведениям, вплоть до XIX в.

Но особенно сильно влияние андалусской цивилизации сказалось на Северной Африке. По мнению известного французского историка Шарля-Андре Жюльена, в средние века было «невозможно отделить Испанию от Магриба, или, вернее, Магриб от Испании». Объяснялось это не только тем, что в период средневековья Магриб и Андалусия неоднократно полностью или частично входили в состав одного государственного образования. Не менее важным обстоятельством явилось изгнание из Испании (уже после завершения реконкисты) всех мавров: сначала тех, кто с оружием в руках сопротивлялся христианским королям, потом тех, кто не соглашался отречься от ислама, наконец, тех, кто перешел в христианство, но продолжал говорить и писать по-арабски. Вынужденные покинуть Пиренейский полуостров, андалусские мавры расселились главным образом в городах и прибрежной полосе Магриба. Вот что писал об этом известный французский писатель-романтик Шатобриан: «Эти семейства унесли с собой на новую родину воспоминания о старой. «Божественная Гранада» продолжала жить в их памяти… Каждые пять дней во время молитвы в мечетях все обращались лицом к Гранаде. Они призывали аллаха вернуть правоверным эту землю услад».

Но время шло, и андалусские беженцы свыкались с необходимостью жить и работать на новой родине. Их приход на новые земли способствовал повышению культуры земледелия, развитию градостроительства, совершенствованию ремесла. Они составили значительную часть местной интеллигенции: поэтов, музыкантов, архитекторов, врачей, историков и т. п. Рассказывая о переселившихся в Тунис потомках андалусского аристократического рода Абенсераджей, Шатобриан отмечает, что «им пришлось посвятить себя изучению целебных трав — занятию, почитаемому среди арабов не менее, нежели военное ремесло». Могилу последнего из Абенсераджей Шатобриан видел возле дороги, ведущей из города Туниса к руинам Карфагена, а хижина его стояла будто бы среди самих развалин, на берегу моря.

Но это было в 1807 г. Может быть, поэтому мы уже не смогли увидеть ни могилы, ни хижины. Однако следы влияния андалусской цивилизации в Тунисе повсюду. Нам специально показали недалеко от столицы селение Сиди-Бу-Саид, сохраняемое как своего рода осколок арабской Андалусии. Карабкающееся в гору селение окрашено в белоснежные и ярко-голубые тона; благодаря этому оно резко выделяется на фоне серовато-пыльной почвы и темно-синего моря. В отличие от большинства домов в мусульманских кварталах городов Туниса дома Сиди-Бу-Саида имеют окна. Правда, они расположены очень высоко и закрыты решетками. Но все же само по себе наличие окон, выходящих на улицу, а не во внутренний дворик, представляет собой как бы «вольность». Недаром, по свидетельству того же Шатобриана, поселившиеся в Магрибе андалусцы отличались от местных жителей особой «утонченностью нравов и мягкостью обычаев».

B дальнейшем, проезжая по городам и селениям Туниса, мы видели очень много домов, как старых, так и новых, напоминающих дома Сиди-Бу-Саида, из чего могли заключить, что традиции андалусской архитектуры щедро используются современными градостроителями Туниса, так же как они использовались их предшественниками на протяжении веков. Несомненно, что эти традиции уже давно стали неотъемлемой частью национальной специфики тунисского (а также алжирского и марокканского) зодчества.

Мавританский стиль особенно четко выступает во внешней и внутренней отделке мечетей и дворцов. Нам запомнились искусно выполненная мастерами прошлого века резьба по гипсу в старом зале бывшего бейского дворца в Бардо (предместье столицы), золотой потолок Зала приемов того же дворца (в виде куполообразного свода с колоннадой), богатство и изящество декоративной отделки мечети Сиди ас-Сахби в Кайруане. Во всех этих памятниках архитектуры андалусские элементы играют значительную роль. Их можно проследить и в современных изделиях тунисских ремесленников, в рисунках тканей, во внутреннем убранстве домов. Андалусская музыка почитается тунисцами так же, как, например, европейцами — классические симфонии и оперы. Однажды, когда мы услышали по радио в исполнении арабского хора какую-то песню, отдаленно напоминавшую неаполитанскую, наш гид Абд аль-Ваххаб, с удовольствием прослушав ее до конца, объяснил: «Это — андалусская мелодия. У нас есть и андалусские и народные песни. Конечно, они все хороши по-своему, но многим больше нравятся андалусские».

Впоследствии я узнал, что современные композиторы Магриба продолжают писать музыку в андалусском стиле. При этом тексты песен сочиняются на андалусском диалекте арабского языка, давно исчезнувшем. Следовательно, даже язык «божественной Гранады» не забыт наследниками мавританской цивилизации.

КАРФАГЕН НЕ РАЗРУШЕН!

Развалины Карфагена — всего в нескольких километрах от столицы Туниса. Собственно, это руины не подлинного Карфагена, основанного финикийцами города знаменитого мореплавателя Ганнона и величайшего полководца древности Ганнибала. Настоящий Карфаген был разрушен до основания, а затем на его месте римляне выстроили уже другой Карфаген, развалины которого и посещают теперь туристы.

Как известно, знаменитая фраза Катона, назойливо повторявшаяся им в конце каждой его речи («Кроме того, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен»), не была пустой угрозой. В конце концов римляне буквально стерли с лица земли соперничавшую с ними Карфагенскую державу, предав проклятию даже землю, где стоял Карфаген. Но значит ли это, что Карфаген канул в небытие? Любой человек, побывавший в Тунисе, ответит на это отрицательно.

Конечно, исчезли военное и морское могущество Карфагена, его богатство и государственность — словом, все то, что неизбежно исчезает или коренным образом меняется на протяжении тысячелетий. Но осталось то, что имеет непреходящее значение. Осталось исключительно богатое наследие культуры древнего Карфагена, вернее, не только культуры, а более широкого и всеобъемлющего понятия — карфагенской, или пунической (от латинского названия финикийцев), цивилизации.

Эта цивилизация связала коренное население Северной Африки с политической и культурной жизнью Средиземноморья, познакомила его с земледельческими орудиями (римляне приписывали карфагенянам даже изобретение этих орудий) и такими сельскохозяйственными культурами, как оливки и виноград. Керамическое и гончарное производство в Северной Африке до сих пор носит отдаленные следы карфагенского влияния. Карфагеняне принесли с Востока в Северную Африку и многие пищевые запреты, в частности отказ от употребления свинины. Даже одежда карфагенян — туника, головной убор и плащ — служит, по мнению некоторых историков, прототипом современной одежды коренного населения Магриба (длинного хитона — гандуры, фески и бурнуса). Смешанные браки между карфагенянами и местным ливийским (протоберберским) населением, взаимовлияние в области языка и культуры (на основе финикийского алфавита была даже создана единственная в истории берберская письменность), а также религии способствовали тому, что пуническая цивилизация не погибла вместе с Карфагеном.

Среди древнего населения Туниса (а также сопредельных районов) еще долгое время был распространен пунический язык. Даже некоторые римские императоры были ливийско-пунического происхождения, т. е. являлись потомками побежденных Римом карфагенян или пунизированных ливийцев. Пунический язык, по утверждениям ряда исследователей, так и не был вытеснен окончательно латынью из разговорной речи жителей Северной Африки вплоть до прихода арабов в VII в. Сторонники так называемой пунической теории утверждают даже, что арабский язык смог распространиться быстрее всего именно там, где еще живо было влияние пунической культуры и где не было засилья латыни.

Обо всем этом вспоминаешь, очутившись среди беспорядочного нагромождения каменных плит, обломков колонн, остатков домов и осколков скульптурных изображений. Да, здесь в древности стоял Карфаген, на этом самом косогоре, с которого далеко-далеко видно море и плывущие лодки. Если встать лицом к морю, то справа внизу будет Тунисское озеро и идущая вдоль него дорога к столице, а слева, на холме, — уже упоминавшийся уголок Андалусии, селение Сиди-Бу-Саид. Над развалинами Карфагена — христианская церковь, воздвигнутая на месте гибели французского короля Людовика Святого, пытавшегося организовать крестовый поход в Тунис. Кажется, ничто не напоминает о славе пунического Карфагена. Лишь чудом сохранившиеся где-то в стороне и пережившие века нашествий и разрушений финикийские могилы как бы свидетельствуют о печальной судьбе великого города моряков и торговцев, жрецов и полководцев…

Но память о Карфагене живет в сердцах тунисцев. В этом мы убедились при посещении государственного музея в бывшем загородном дворце бея в Бардо. В левом крыле дворца проходят сессии Национального собрания Тунисской республики. В правом крыле размещен музей.

Узнав, что приехали советские туристы, к нам вышел сам директор музея — профессор университета Абд аль-Азиз Дрисс, известный историк и археолог. Хотя господин Дрисс владеет многими языками, объяснения он предпочитал давать по-арабски, с улыбкой вставляя иногда русские слова. Он особенно подчеркивал многообразие влияний, которые испытал Тунис на всем протяжении своей истории, и отличия культуры Магриба от культуры Арабского Востока. Слушая его, мы чувствовали, что тунисцы гордятся достижениями Карфагена и победами Ганнибала так же, как итальянцы — славой античного Рима, а египтяне — эпохой фараонов. Проведя нас по залам, посвященным Карфагену, профессор Дрисс сказал: «Колонизаторы пытались скрыть высокую культуру древних жителей Туниса, утверждая, что народы колоний не имели своей цивилизации. Однако здесь, в Тунисе, цивилизация зародилась за тысячу лет до ее возникновения во Франции».

Но тому, как внимательно и любовно оглядывал профессор каждый экспонат, прежде чем начать рассказ о нем, мы поняли, что это больше чем просто бережное отношение археолога к памяти давно минувших времен. Керамика, терракотовые и бронзовые статуэтки, золоченые и медные украшения, гончарные изделия были для него не просто музейными реликвиями, а символами древней славы его страны. Для профессора Дрисса, как и для всякого просвещенного тунисца, слава Карфагена была одновременно и славой Туниса.

В музее Бардо, кроме пунического раздела, имеются также разделы, посвященные римской, византийской и мусульманской эпохам в истории Туниса. Любопытно, что, сравнивая памятники материальной культуры различных эпох, легко проследить известную преемственность и даже сходство предметов домашнего обихода местного населения. Один из моих знакомых, бродивший по залам музея Бардо в одиночестве, даже утверждал, что если бы не надписи, то он бы не поверил, что один и тот же предмет (например, глиняный светильник) может не менять своего внешнего вида в течение тысячелетий. Мне кажется, что человек, внимательно осмотревший экспонаты пунического периода, почти безошибочно узнает их «потомков» последующих эпох. Может быть, поэтому профессор Дрисс, завершив с нами осмотр пунического раздела, потом уже не сопровождал нас, улыбнувшись на прощание: «Дальше, мол, сами разберетесь, что к чему».

ВСТРЕЧИ И БЕСЕДЫ

На небольшой площади в центре столицы, в окружении старых, с высокими решетчатыми дверями, зданий французских банков находится официальная резиденция правящей партии страны Новый Дестур[1]. Это одна из самых крепко сколоченных политических организаций в арабском мире. Новодестуровцы руководили борьбой тунисцев за национальное освобождение и за годы этой борьбы приобрели большой авторитет в массах. Кое-где, особенно в сельской местности, партия еще до провозглашения независимости страны фактически полностью контролировала положение. Став в 1956 г. правящей партией. Новый Дестур с 1962 г. выдвинул концепцию специфически «тунисского», или «дестуровского», социализма. Нам, конечно, любопытно было узнать, что же именно понимают сами тунисцы под этим термином.

…Мы в резиденции Нового Дестура, на втором этаже, в небольшой комнате. Беседуем с директором Политического бюро партии Абд аль-Маджидом Шакером. Основные задачи партии, по словам Шакера, заключаются в том, чтобы мобилизовать народные массы на выполнение стоящих перед страной экономических и социальных задач, разъяснить необходимость их решения, указать пути такого решения. «Новый Дестур теперь выступает за экономическое планирование, — подчеркивает Шакер. — Уже составлены минимальный (трехлетний) и максимальный (десятилетний) планы развития национального хозяйства». Разумеется, всякое планирование влечет за собой упорядочение экономической деятельности, в том числе ограничение аппетитов частных собственников, а непосредственной целью планирования является повышение благосостояния народа. Но обеспечить это, по словам Шакера, может «только создательное отношение народа к вопросам экономики, основанное на учете высших государственных интересов», «дисциплине в экономике». В связи с этим Шакер подробно рассказывает о роли созданных в каждом районе комиссий по борьбе со спекуляцией и контролю над ценами Возглавляют эти комиссии функционеры местных руко водящих органов Нового Дестура, занимающиеся вопросами экономики. «Народ должен, — подчеркивает Шакер, — получить реальные выгоды от независимости, иначе его борьба окажется бесплодной».

Конечно, далеко не всем по душе новая политика новодестуровского руководства; в первую очередь она не устраивает тех, кто привык за первые пять лет независимости к «либеральной» структуре, т. е. к поощрению свободы частного предпринимательства. Шакер прямо говорит, что новой линии партии оказывают сопротивление «консервативные буржуазные круги, особенно торговцы». Но, отмечает он в то же время, среди них «немало честных людей, не понимающих новых задач». Эта оговорка имеет немаловажное значение, ибо раскрывает одну из главных особенностей Нового Дестура — стремление сохранить влияние и на трудящихся и на эксплуататорские элементы. В частности, Новый Дестур никогда не отталкивал от себя представителей мелкой и средней национальной буржуазии. Очевидно предполагается, что «тунисский» социализм должен быть в равной степени благодеянием и для бедняков и для богачей.

Однако в целом новая ориентация безусловно более прогрессивна по сравнению с предшествовавшим «либеральным» курсом. Не случайно Абд аль-Маджид Шакер напоминает о том, что с 1960 г. определенные изменения произошли и во внешней политике Туниса. «Мы установили дружественные отношения с СССР и другими социалистическими странами, — говорит он. — В Организации Объединенных Наций мы теперь часто выступаем вместе с вами, особенно после поддержки Советским Союзом позиции Туниса во время бизертского кризиса в июле 1961 г.».

После беседы с Шакером — визит в редакцию центрального органа партии газеты «Аль-Амаль». Нас принимает в своем кабинете один из руководителей редакции— Салахаддин Бен Хамида. Он с удовольствием вспоминает о нескольких днях, проведенных им в Москве в составе тунисской делегации, направлявшейся в Китай. «Кстати, вы не видели в Москве моего двоюродного брата? — смеется господин Бен Хамида. — Его зовут Сляма, и он учится в Московском университете». Разговор опять заходит о «тунисском» социализме. Что же это такое? «Вам еще не сказали? — усмехается господин Бен Хамида. — Это же все очень просто. У вас социализм имеет целью улучшить положение людей. Того же хотим и мы. В основе тунисской концепции социализма лежит идея всеобщего благосостояния. Мы хотим повысить жизненный уровень населения, сделать всех зажиточными. Тогда не будет различий между богачами и бедняками. Когда мы боролись за независимость, мы не думали о будущем. Но теперь мы считаем, что не можем совершить нашу революцию на основе капитализма, который к тому же унаследован нами от эпохи колониализма. Нам нужен другой путь».

Когда мы были в Тунисе, оставалось всего полтора месяца до прекращения войны в Алжире. Алжирская проблема была в центре внимания тунисской общественности. Ей посвящались статьи на первых полосах газет, уличные фотовитрины, заявления государственных деятелей. Поэтому и Абд аль-Маджид Шакер и Салахаддин Бен Хамида, естественно, в беседах с нами касались алжирской проблемы. Но наиболее полную информацию по этому кругу вопросов мы получили в редакции газеты «Аль-Муджахид» — органа Фронта национального освобождения Алжира, высшие инстанции которого в то время располагались в Тунисе.

Редакция «Аль-Муджахида» занимала небольшое скромное помещение в переулке недалеко от нашего отеля. У подъезда стояли тунисский полицейский и двое алжирцев в штатском. Когда мы подошли к дверям, алжирцы преградили нам дорогу, но, узнав, кто мы, беспрепятственно пропустили. Нас встретил занимавший тогда пост главного редактора газеты Реда Малек[2]. Он подробно рассказал нам о политической ситуации в Алжире, о трудностях вооруженной борьбы с войсками колонизаторов и террористами из ОАС, о превратностях дипломатической борьбы (в то время как раз намечались контакты, которые привели к заключению Эвианских соглашений), о стремлении алжирских руководителей решить все спорные вопросы с Францией путем переговоров. «Каждое новое испытание, каждый поворот судьбы обогащает опыт многострадального алжирского народа. Нет сомнения, что в конечном счете это положительно скажется на строительстве независимого Алжира», — сказал нам на прощание господин Малек.

Визитом в редакцию «Аль-Муджахида» наши беседы в Тунисе не закончились. В тот же день нам довелось беседовать у самого входа в отель «Мажестик» с группой совсем юных лицеистов. Они свободно говорили по-французски, некоторые щеголяли даже знанием английского языка, но на арабском литературном языке предпочитали не говорить. Дело тут не только в том, что арабы с европейцами всегда предпочитают говорить на одном из европейских языков. Дело в проблеме так называемого трехъязычия Магриба, в каждой из стран которого насе ление говорит на соответствующем разговорном диалекте (в Магрибе диалекты сильно отличаются от общеарабского литературного языка), а функции литературного языка фактически выполняет французский. После провозглашения независимости во всех странах Магриба были восстановлены попранные права арабского литературного языка, который идеологи колонизаторов считали «искусственным» и даже чуть ли не «иностранным» для жителей Магриба. Но эту проблему, как и другие, унаследованные от колониального периода, нельзя решить за короткий срок. Поэтому до сих пор большинство учащихся в Северной Африке получают образование на французском языке ввиду нехватки кадров арабских преподавателей и пособий на арабском языке. Часто арабский литературный язык преподается наряду с другими дисциплинами, которые изучаются на французском языке. Естественно, что в подобных условиях большинство представителей магрибской интеллигенции, не говоря уже об учащихся, когда речь заходит о технике, политике, культуре и прочих «высоких материях», предпочитают изъясняться по-французски.

Наших новых знакомых интересовало все о Советском Союзе. «Это правда, что у вас в стране десять миллионов коммунистов?» — почти с ужасом уставился на меня носатый паренек в очках. Сообщение о том, что в процентном отношении число тунисцев, состоящих в партии Новый Дестур, пожалуй, не уступает числу советских граждан, состоящих в КПСС, он воспринял сначала с недоверием, а потом, как бы примирившись, все же проворчал: «Да, но ведь то новодестуровцы, а не коммунисты». Другой паренек, в светлом джемпере и шешиа, спросил: «А среди вас много коммунистов?» Узнав, что далеко не все в нашей группе члены партии, он с любопытством уставился именно на тех, кого ему представили как членов партии: «А за что вы выступаете?»— «За то же, за что и наши коммунисты», — ответил за нас третий лицеист, который, как потом оказалось, был единственным из всех этих ребят, знавшим разницу между коммунизмом и социализмом. «А это верно, что коммунисты говорят: «Все за одного, один за всех?», — спросил четвертый лицеист (кажется, это были единственные слова, им сказанные). «Что ж, если вы так считаете, то это очень хорошо», — тут же откликнулся наиболее дотошный из них, тот, что в светлом джемпере.

В таком духе мы беседовали около часа. В наших юных знакомых поражало сочетание острой любознательности и полного неведения, умения думать над серьезными проблемами и самых наивных представлений об окружающем обществе. Однако знания и опыт — дело наживное. А чем пытливее и любознательнее молодое поколение, тем скорее придут к нему и знания и жизненный опыт.

В дальнейшем, путешествуя по Тунису, мы не раз вспоминали своих молодых собеседников, наблюдая, как молодежь добровольно трудится, занимаясь прокладкой новых дорог и возведением современных поселков для оседающих на землю бедуинов, как следят активисты новодестуровской молодежи, чтобы оборванны ребятишки не унижались, клянча милостыню у иностранцев, как тщательно наш гид Абд аль-Ваххаб записывает в свой блокнот сведения о структуре органов государственной власти в СССР. Молодежь в Тунисе — большая сила. Будущее страны — в ее руках.

ПУТЬ НА ЮГ

Город Тунис и его окрестности, побережье и северные районы страны давно уже освоены европейцами: торговля, колонизация (протекавшая главным образом на плодородных землях тунисского севера) и туризм сделали свое дело. В то же время средняя и южная полоса Туниса в большей мере сохранили свою самобытность: европейские лица, европейский покрой одежды, европейское влияние в архитектуре здесь встречаются очень редко.

…Мы едем на юг страны. Над высокой красной феской шофера надпись по-итальянски: «Не разговаривайте с водителем». Очевидно, автобус — итальянского производства. Сидеть в нем удобно, дорога хорошая, скорость большая, но мы все же успеваем разглядеть то полуразвалившийся древнеримский акведук, то пестро разодетую бедуинскую семью, торопливо сгоняющую с шоссе тяжело нагруженного и важно ступающего верблюда, то выстроенные для оседающих кочевников поселки — новенькие, чистенькие, похожие издали на правильные ряды кусков рафинада. Иногда автобус пугает осла с поклажей, которого сопровождает погонщик в белом бурнусе, а то и погонщица в цветастом одеянии. Автомашины по пути почти не попадаются. Пейзаж вокруг напоминает центральную Грузию: те же цветущие равнины, такие же горы на горизонте. Длинные участки дороги огорожены зарослями кактуса, который используется здесь и для ограждения садов, полевых участков, плантаций. Среди равнины иногда мелькают небольшие белые каменные строения с куполообразным верхом. Абд аль-Ваххаб объясняет нам, что это куббы (мавзолеи) марабутов. Марабутами раньше в Магрибе назывались приверженцы военно-религиозных братств, а ныне это своего рода святые, почитаемые за благочестие. Над их могилами возводятся куббы. К местам погребения наиболее прославленных марабутов устраиваются паломничества.

Въезжаем в Кайруан — самый древний мусульманский город Северной Африки, основанный в VII в. арабским полководцем Окбой ибн Нафи. Город сравнительно невелик, весь он белый, пыльный. Дома, как правило, одноэтажные, а над ними — высокие минареты и купола многочисленных мечетей. Выше всех поднимается 35-метровый минарет первой в Магрибе мечети Сиди Окба.

В наш автобус неторопливо садится человек в тюрбане и какой-то сложной одежде с прорезями для рук. Предъявляет визитную карточку: «Ахмед Нагати. Официальный гид № 1». После этого едем к мечети Сиди Окба. У входа в мечеть — гора обуви, внутри — соломенные циновки, лес колонн, сумрак. Нагати указывает на огромную люстру: «Недавно привезена из Югославии в подарок Кайруану». Поднимаемся на знаменитый минарет. Внизу — весь Кайруан как на ладони, а вокруг него— голая степь. Потом едем к мечети Сиди ас-Сахби, или, как ее здесь называют, мечети Брадобрея. По преданию, в Кайруане был похоронен сподвижник и брадобрей пророка. Над его гробницей в XVII в. была возведена мечеть. Арки, изразцы, мозаика, росписи пышны, но эклектичны: они сочетают восточные и андалусские традиции. Вся мечеть — как игрушка работы изощренного и затейливого мастера. Гробница брадобрея — в углу внутреннего дворика мечети. Подойти к ней невозможно, так как гробница — предмет поклонения верующих, столпившихся около нее в большом количестве. Среди них преобладают женщины, все с закрытыми вуалью лицами.

Вообще на улицах Кайруана почти совсем не видно женщин с открытыми лицами. Это и не удивительно, так как Кайруан — основной центр тунисских клерикалов. Недаром стремление правительства Бургибы придать тунисскому государству максимально светский характер наибольшее сопротивление встретило именно в Кайруане. Однако Кайруан, как и весь Тунис, в целом прочно контролируется Новым Дестуром. В центре города — каменный бюст президента Бургибы. Портреты президента — во многих лавках. Осмотр города после мечети Сиди Окба мы совершали уже не только в обществе двух гидов, но еще и в сопровождении функционера местной организации Нового Дестура, ловко управлявшего небольшим французским автомобилем и резко отличавшегося от остальных кайруанцев, носивших традиционный мусульманский наряд, своим светло-серым модным пиджаком. Он привез нас в национальный центр ковроделия (Кайруан славится коврами), сообщив, что этим центром управляет его сестра.

Мы вошли в длинное полутемное помещение, где вдоль деревянных рам с натянутыми на них шерстяными нитями сидели девочки среднего и младшего возраста, все — с открытыми лицами (женщины, работающие в государственных учреждениях Туниса, не должны закрывать лицо). Принимают их сюда на учебу с восьми лет. Первые два года они должны работать по три часа в день, следующие два года — по четыре и выделывать в среднем один ковер в три-четыре месяца. Фактически они работают больше — до десяти часов в день — и изготовляют по ковру в месяц. Мы обратили внимание на то, что самые маленькие работали наравне со старшими.

После окончания осмотра города новодестуровский функционер в светло-сером пиджаке привез нас в помещение местного филиала партии. Как оказалось, он был? помощником партийного делегата, т. е. назначаемого из центра руководителя новодестуровской организации данного вилайета (провинции). Вскоре вышел и сам делегат. Хасан Касем. Из беседы с ним мы узнали, что четвертая, часть населения вилайета Кайруан (60 тыс. из 240 тыс. человек) состоит в 83 первичных организациях Нового Дестура, работой которых руководят выборные бюро. В со став этих бюро кое-где входят и женщины. Из представителей бюро делегат подбирает координационный комитет, помогающий ему в текущей работе. В комитете — казначей, отдел политической ориентации, социально-экономический отдел и отдел по работе с молодежью. Особое внимание комитет уделяет вопросам сельского-хозяйства, так как вилайет Кайруан — аграрная область Почти в каждом мукатаа (уезде) вилайета есть школа или больница, построенная в годы независимости.

После Кайруана наш путь пролегал через Сбейтлу, Кассерин и Фериану. В Сбейтле запомнились развалины древнеримского города с хорошо сохранившимися воротами в виде массивной триумфальной арки, театрализованная джигитовка местных бедуинов и национальные блюда тунисцев: брик и кус-кус. Брик — это род чебуреков. Объяснить, что такое кус-кус, гораздо сложнее. Готовится это кушанье в специальном аппарате: внизу варится мясо, а вверху — особая крупа, напоминающая по виду рис, но на самом деле скатанная из манки. Подается кус-кус обычно с овощами, приправами и салатом. Практически он заменяет целый обед. В различных районах Магриба существуют свой вид кус-куса и свой способ приготовления его.

Все пространство между Сбейтлой и Кассерином покрыто травой альфой, представляющей собой ценное сырье для выделки бумаги. «Альфа, везде альфа», — полунапевает Абд аль-Ваххаб, широко разводя руками и как бы призывая нас оглядеться вокруг. Мелькают стога, сложенные из снопов кубической формы, сборщицы в пестрых платьях, помогающие им дети. Недалеко от Кассерина Абд аль-Ваххаб показывает нам строящуюся фабрику по переработке альфы. Раньше почти вся переработка производилась за пределами Туниса. Но и сейчас еще много следов экономической зависимости страны. Достаточно посмотреть в Кассерине и других городках на конкурирующие друг с другом бензоколонки английской компании «Шелл» и американских «Эссо» и «Мобил ойл».

В Фериане мы увидели тунисских солдат в походном обмундировании, в касках и с автоматами. «До границы с Алжиром 50 километров, — объяснил нам Абд аль-Ваххаб. — Французские самолеты, нарушая границу, часто залетают сюда. Поэтому войска здесь всегда находятся в боевой готовности». Тогда, в январе 1962 г., после варварской бомбардировки пограничного тунисского селения Сакиет Сиди Юсеф и военного конфликта из-за Бизерты, тунисцы были особенно настороже. В дальнейшем мы еще несколько раз видели тунисских военнослужащих в полной экипировке. Характерно, что в столице, в Кайруане и вообще в районах, далеко отстоящих от границы, военных нигде не было видно.

Миновав Гафсу и Метлауи — центры фосфоритных разработок, мы въехали в Тозер — один из крупнейших оазисов южного Туниса. Здесь расположены наиболее значительные плантации финиковых пальм, общая площадь их составляет 2800 гектаров. Каждая пальма дает 80–90 килограммов фиников. Годовой доход владельцев плантаций в 200–1000 пальм иногда достигает 6 млн. динаров[3]. Кроме фиников в оазисе выращивают бананы, лимоны, яблоки, даже картофель. Принадлежащие землевладельцам участки обычно обрабатываются издольщиками-хаммасами, получающими от четверти до пятой доли урожая. Когда на одной из плантаций речь зашла о хаммасах, нам указали на группу крестьян, вскапывавших землю своеобразными лопатами с рукоятью, изогнутой в форме крюка. Все они были худые, дочерна загорелые (хотя от густых пальмовых ветвей в оазисе прохладно и сумрачно даже в полдень), в штанах до колен и тюрбанах. Глядя на их ноги, по щиколотку увязшие в мокрой жирной почве, на согнутые спины и неторопливые полуавтоматические движения, невольно думаешь, как много приходится трудиться человеку даже здесь, в благодатном оазисе, где существует, кажется, наилучшее для земледелия сочетание солнца, воды и плодородной земли.

Из Тозера мы выехали в другой оазис — Нефту. Это огромная впадина, до краев заросшая пышной дикой зеленью. Здесь нам показали местные танцы. Зрелище было долгим и разнообразным. Сначала как бы нехотя приплясывали музыканты — темнокожие (в Тунисе даже на севере встречаются негроиды), уже немолодые, в белых балахонах и высоких фесках. После них стремительным воинственным танцем зрителей ошеломили танцоры помоложе; на них были красные куртки, головы по-испански повязаны белыми платками. Потом и те и другие выступали поочередно, каждый раз меняя фигуры танца или добавляя новые, щедро прибегая к фехтованию кинжалами, саблями, манипулируя небольшими бубнами и даже стреляя из ружей.

Из Нефты мы совершили поездку к алжиро-тунисской границе. Севший в наш автобус добродушный сержант национальной гвардии внезапно остановил машину посреди пустыни, пригласил нас выйти на твердый, скорее-каменистый, нежели песчаный грунт и стал махать руками на запад, север и юг: «Вот там Алжир! И там Алжир! А здесь — тоже Алжир!» Мы послушно вертели головами, следя за его жестами, но, к сожалению, везде видели только однообразную пустыню. Заметив наш& разочарование, гвардеец стал нас утешать: «Вы еще посмотрите Алжир, когда он наконец станет независимым». Судя по всему, он просто опасался подвозить нас близко к границе, учитывая существовавшее тогда напряженное положение в приграничной полосе.

…Но вот мы снова на побережье Средиземного моря. Габес — центр крупного оазиса — отдаленно напоминает нашу Евпаторию: такие же низкие дома, пологий песчаный пляж, ярко-синее море. Раньше в Габесе стоял самый крупный в Тунисе французский гарнизон. Следы его пребывания сохранились: на главной улице города — французские магазины, продавцы и покупатели в них — французы, кое-где — вывески французской финансовой монополии «Компани альжерьенн де креди э де банк». Однако вместо французских солдат на улицах Габеса сегодня — тунисские национальные гвардейцы. Среди прохожих почти нет европейцев. Как и в других городах страны, здесь много новостроек: красивое здание суда, школы, больница.

Несмотря на довольно прохладную погоду (особенно по сравнению с жарой внутренних районов), мелкий дождичек и ветер с моря, мы совершили прогулку по городу. В глаза бросилось обилие школьников, закончивших уроки. Размахивая свертками с книгами и тетрадями, они бежали по улицам, смеялись, шалили, а кое-где, выбрав удобную площадку, играли в футбол. «У нас все дети посещают школу», — с гордостью сказал нам Абд аль-Ваххаб. Он, конечно, несколько преувеличил: мы сами не раз видели в Тунисе, Кайруане, Сбейтле и в том же Габесе детей школьного возраста, слонявшихся по улицам и рынкам в часы занятий. Но горячность нашего гида понятна: во-первых, ему очень хотелось, чтобы это было правдой, а, во-вторых, он был не так уж далек от истины. Правительство Туниса тратит огромные средства на то, чтобы дать образование подрастающему поколению. Всюду в Тунисе — в столице и южных оазисах, в городах и только что выстроенных поселках для кочевников — белеют новенькие здания школ и синеют форменные одеяния школьников — мальчиков и девочек. «Бонжур, месье!» — задорно кричат они, веселой гурьбой окружая заезжего иностранца. По-французски все они лопочут довольно бойко чуть ли не с семи лет, и чем старше — тем лучше, так как обучение в большинстве школ ведется на этом языке. Мы были очень рады, что нашими последними впечатлениями от Туниса оказались живость, непосредственность и любопытствующие взгляды юного поколения.

На следующий день мы прощались с гостеприимным Тунисом, с улыбающимся Абд аль-Ваххабом, с неведомой нам ранее страной, в которой мы провели восемь дней и с которой должны были расстаться. Мне не удалось повидать ни Мухсина, ни Халеда, ни Абд аль-Малека, но зато я побывал на их родине. А это значит, что я узнал кое-что новое и о них самих, лучше представил себе их мысли и чувства, лучше стал понимать их.

В КОРОЛЕВСТВЕ СЕНУСИТОВ

ПО ДОРОГАМ ТРИПОЛИТАНИИ

Мы подъезжаем к Ливии. Зеленые мундиры тунисских пограничников сменила черная форма ливийских таможенников. Пока происходит длительная процедура оформления, заводим разговор с таможенниками, свободными от работы. Они удивляются, услышав арабскую речь, затем начинают подробно расспрашивать нас о том, что в СССР думают об арабах вообще и о ливийцах в частности, каким образом мы изучали арабский язык и что намерены посмотреть в Ливии. Выговор у них несколько иной, чем у тунисцев. Он скорее напоминает интонацию египтян (как мне стало ясно через несколько лет, после того как довелось побывать в ОАР). В то же время произношение у ливийцев несколько мягче тунисского. В отличие от тунисцев ливийцы гораздо менее склонны смешивать арабский литературный язык с разговорным диалектом.

В Ливии в ходу уже не три, как в Тунисе, а все четыре языка: арабский разговорный, арабский литературный, итальянский и английский. Правда, обычно обходятся арабским и итальянским. Во всяком случае названия улиц на табличках даны именно на этих двух языках. Англичане, оккупировавшие Ливию в ходе второй мировой войны, с начала 1943 г. стремились искоренить здесь все итальянское, в чем немало преуспели при поддержке местного населения. Однако делали они это не бескорыстно, а в целях замены итальянского влияния английским. Проникновение англо-американских нефтяных монополий в Ливию после открытия на юге страны богатейших запасов нефти, наличие в Ливии английских и американских войск на собственных базах и англо-американских советников на ливийской государственной службе также сделали свое дело уже после того, как Ливия стала независимой в 1951 г. Во всяком случае многие официальные документы издаются на арабском, итальянском и английском языках, повсюду щедро продается англоязычная литература, часто звучит английская речь.

Но все это мы узнаем потом. А пока что, наконец завершив все формальности, мы садимся в автобус и едем через тунисско-ливийскую границу. Многие из нас впервые пересекают по земле границу между двумя государствами. Они с любопытством оглядываются, но особых перемен не чувствуют. Вокруг та же земля (вернее, тот же песок), те же кактусы, та же альфа.

Мы въезжаем на знаменитое шоссе Тунис — Египет, которое было сооружено итальянскими колонизаторами накануне второй мировой войны. Как известно, Муссолини собирался использовать Ливию в качестве плацдарма для захвата Туниса и Египта с целью превращения Средиземного моря в «итальянское озеро». Но войскам дуче пришлось не столько наступать, сколько отступать по выстроенному ими шоссе.

Дорога однообразна: справа мелькают редкие селения, слева иногда показывается море. Местами пейзаж напоминает южную Украину: растрепанные кипарисы, обрамляющие шоссе, похожи на пирамидальные тополя (особенно при заходе солнца), жара здесь в январе не сильнее нашей в июне, летящая из-под колес автобуса пыль и смахивающие на мазанки белые домики кажутся «своими», совсем не «заграничными». Но вот нас обгоняет американский военный грузовик. На задней стенке кузова — выразительная надпись по-английски: «Жизнь так прекрасна! Езди медленнее и живи!» Вскоре попадается второй грузовик с еще более лирической надписью: «Папочка, не спеши! Мы ждем тебя!» Вряд ли, однако, эти надписи оказывают какое-либо воздействие на янки, привыкших к езде с бешеной скоростью.

Приметы Ливии постепенно обнаруживаются все больше и больше. Теперь уже видно, что наряд местных жителей кое-чем отличается от тунисского. В частности, у многих ливийцев на голове не шешиа (хотя немалая часть горожан еще носит высокие турецкие фески), а «кобус» — белая шапочка, имеющая форму усеченного конуса. По иному выглядит и верхняя одежда, которая на первый взгляд представляет собой нечто вроде длинного балахона. Подробнее мне удалось рассмотреть ее позже, при посещении Сабраты. Я спросил там стоявшего в стороне привратника, как называется его одеяние. «Холи», — равнодушно ответил он, всем своим видом показывая, что уже давно привык к ненужным вопросам праздного племени туристов. Вопрос, однако, не праздный. Ливийское холи не похоже ни на магрибские бурнус или гандуру, ни на египетскую галабию. Холи — это род широкого и длинного наглухо застегивающегося плаща или накидки, в которую ливийцы умеют довольно изящно драпироваться.

Еще одна примета Ливии — пахота на верблюдах. Правда, нам довелось побывать только в западной части страны — в Триполитании, но, очевидно, эта картина типична для всей Ливии. В Тунисе ничего подобного мы не видели.

Верблюды в Ливии, как и во всякой стране, большую часть территории которой занимает пустыня, во многом выручают человека. Они заменяют арабу и носильщика, и автомобиль, и трактор, не говоря уже об употреблении кочевниками верблюжьего молока, мяса и шерсти.

Очутиться в обществе верблюдов с непривычки жутковато. Нам довелось испытать это ощущение на верблюжьем рынке в Зуаре. Гид, приведя нас на рынок, куда-то ушел, и мы на короткое время оказались предоставлены самим себе. Со всех сторон смотрели на нас надменные морды «кораблей пустыни». Некоторые из них тянули к нам мускулистые шеи, словно собирались пожевать наши воротнички или головные уборы, другие, настроенные более агрессивно, как нам казалось, вот-вот должны были начать плеваться. Ощущение неловкости усиливали настороженные взгляды столпившихся вокруг нас хмурых бедуинов в груботканых холи и запыленных бурнусах. Однако постепенно лед растаял, и один из бедуинов при посредничестве наконец появившегося гида даже разрешил сфотографировать двух своих верблюдов. Это следовало рассматривать как знак расположения, ибо в Ливии, стране с глубоким и прочным влиянием религии, фотографироваться не любят: ортодоксальный ислам, как известно, запрещает любые изображения живых существ.

Много интересного можно увидеть из окна автобуса: автомобили новейших марок и стада овец, глухие степы вокруг американской военной базы Уилус-Филд и работающих на полях крестьян в холи и громадных тюрбанах, закрывающих от жары не только голову, но и шею, уши и даже щеки. Как и в Тунисе, каждый крестьянский участок огражден зарослью кактусов или невысокой глинобитной стеной. Отрадно, что почти так же, как в Тунисе, повсюду много школьников и школьниц в форме.

Но наряду с отрадными впечатлениями от Триполитании у нас остались и менее приятные воспоминания. Это относится, в частности, к поездке в Гариан — небольшой городок в нескольких десятках километров к югу от Триполи.

Дорога вначале петляет по солончаковой пустыне, затем начинает причудливым серпантином карабкаться вверх, на широкое и высокое плоскогорье, нависающее над пустыней подобно гигантской ступени. Шофер автобуса ловко маневрирует по гудронированному серпантину. Подъем очень крутой, взглянуть вниз — дух захватывает. Наконец, взобравшись на плоскогорье, едем опять по ровной дороге. Вокруг, как и до подъема, плоская равнина с редкой растительностью, кое-где попадаются пашни с медленно двигающимися на них крестьянами в тюрбанах и впряженными в соху верблюдами. Но вот на отдаленных холмах показались какие-то точки. «Это пещеры, покинутые их прежними жителями», — говорит гид. Мы въезжаем в Гариан, небольшой, бело-оранжевый, расположенный как бы на наклонной плоскости. Где-то здесь есть «леди Гариана» — демонстрируемая туристам за плату карта Северной Африки, выполненная на скале в виде лежащей женской фигуры. Мы, однако, не выражаем желания увидеть эту дежурную туристическую достопримечательность, и тогда нас ведут в пещеры.

Мне уже приходилось до этого видеть пещеры Ливии в отличном фильме об Африке, снятом Ганзелкой и Зикмундом. Но даже там пещеры выглядели более привлекательно, чем те, которые нам довелось увидеть своими глазами. Все они выстроены по единому принципу: гигантская яма, обычно цилиндрической формы, в ее стенах вырыты длинные кельи. Внутри такого жилья темно, сыро, холодно. Становится жутко за людей, которые здесь живут или жили. Особенно основательно нам показывают одну пещеру, пообширнее других и даже с претензией на внутреннюю отделку. Оказывается, здесь предполагал обосноваться на время войны итальянский генерал-губернатор Ливии маршал Итало Бальбо. Бальбо погиб во время авиационной катастрофы в самом начале войны, и пещерой ему почти не пришлось пользоваться. Тем не менее сейчас ее все время показывают туристам. Зачем? Ведь даже если ее сделать более комфортабельной, любому ясно, что от хорошей жизни в пещеру не полезешь!

Из Гариана мы возвращались в довольно мрачном настроении. Гид, заметив это, пытался нас уверить, что сейчас уже в пещерах никто не живет, но безуспешно. Во-первых, сам он проговорился, что кое-где люди еще живут в пещерах, но он не может их показать, так как они не любят, когда на них приходят смотреть. Во-вторых, проезжая мимо холмов под Гарианом, мы заметили, как над одной из пещер, вырытых на склонах холмов, появилась голова верблюда. Невольно вспомнился кадр из фильма Ганзелки и Зикмунда: в пещеру проник луч солнца, и человек, жмурясь и улыбаясь, поглаживает верблюжью шею. Может быть, мы видели того самого верблюда?

ОДНА ИЗ ДВУХ СТОЛИЦ

В Ливии две столицы: Триполи (резиденция правительства и парламента) и Бенгази (местопребывание короля). Во время нашей поездки (в 1962 г.) эти города были одновременно центрами провинций: Триполи — Триполитании, Бенгази — Киренаики[4]. В Бенгази нам побывать не удалось, зато Триполи мы осматривали в течение пяти дней.

Город удивительно красив: великолепное полукольцо знаменитой набережной Лунгомаре, густая зелень пар ков и садов, высокие пальмы, дворцы со стрельчаты ми башенками. Королевский дворец (король останавливается здесь во время своих редких наездов в Триполи) поражает обилием зелени, снежной белизной каменной ограды и зубчатых стен, мощными куполами и изысканной формой высоких узких окон. Другие дворцы и богатые особняки явно пытаются хоть в чем-то походить на резиденцию монарха, но им это плохо удается.

Триполи, пожалуй, более однообразен, чем город Тунис. Там большинство улиц имеют как бы свою собственную физиономию. Про Триполи этого не скажешь: человек, оказавшийся здесь впервые, с трудом отличит одну улицу от другой. Дома, ограды, архитектурные «излишества», даже тротуары здесь в основном одноцветны и однотипны. Но зато в целом город производит впечатление большей, чем Тунис, стройности, строгости и законченности. Он весь как бы тяготеет к упруго вогнутой полосе набережной, зеленые массивы искусно вписаны в ансамбли зданий, однотонность красок не утомляет, а, наоборот, мягко ласкает взор. Над трехэтажными (в большинстве случаев) зданиями возвышаются минареты мечетей. Минареты по традиции круглые в отличие от тунисских, обычно квадратных в сечении. Объясняется это тем, что в Ливии, где долго господствовали турки, привился ханифитский толк ислама, а в Тунисе, как и в других странах Магриба, господствует маликитский толк. А еще издавна повелось, что минареты у ханифитов строили круглые, а у маликитов — квадратные.

Несколько искусственную красивость придают городу отели. Их немало, и все они соперничают друг с другом в оригинальности внешнего вида, пышности внутреннего убранства, замысловатости названия и дороговизне номеров. Реклама отелей поставлена превосходно: их беспрестанно расхваливают в прессе, среди туристов и вообще прибывающих в страну иностранцев распространяют красиво оформленные и раскрашенные проспекты с цветными фотографиями и текстом на английском, французском, немецком, арабском и итальянском языках. Проспекты превозносят чудеса комфорта, ожидающие туристов в гостиницах. Различия между отелями, судя по проспектам, следующие: в «Гранд Отеле» — один американский бар, а в «Мехари» — два, в «Гранд Отеле» — «великолепный парк, окаймляющий самое лучшее авеню Триполи», а в «Мехари» — пять внутренних садиков. Миновать отели туристу, впервые приехавшему в Ливию, просто невозможно. Но на всякий случай все отели аккуратно перечислены на специальных туристических картах. Выясняется, что только в одной Триполитании функционирует более 20 отелей. У каждого из них своя экзотическая эмблема.

Строительством отелей занимаются многие ливийские богачи, в том числе наиболее серьезные и «современные» предприниматели. Не последнее место среди них занимают братья Мишерги, владельцы одной из крупнейших местных фирм, имеющей интересы на транспорте и в сельском хозяйстве, торгующей мебелью и экспортирующей машины и электрооборудование. Им принадлежат крупнейшие в Триполи «Гранд Отель» и «Мехари», «Румия» в Джефрене и «Джебель» в Гариане. Многие молодые представители буржуазии рассматривают владение отелем как наиболее быстрое и надежное средство разбогатеть. Наш гид Али, сын богатого купца, мечтал, взяв у отца денег взаймы, выстроить отель и жить припеваючи.