Помоги проекту - поделись книгой:
Классической моделью подобного общинного строительства служит сефардская община Амстердама, сформировавшаяся в конце XVI — начале XVII в., когда пиренейские конверсо приобрели уже достаточный опыт в организации бегства с полуострова (в 1601 г. король Испании и Португалии Филипп III за взятку в 170 тысяч крусадо снял запрет на эмиграцию). Община быстро росла и обогащалась, в том числе за счет перемирия Голландии с Испанией, по которому последняя снимала эмбарго на голландские товары и амстердамские конверсо благодаря знанию языка и связям с бывшими соотечественниками приняли активное участие в возобновившейся торговле с Испанией и Португалией. Позднее летописцы амстердамской общины попытаются представить реиудаизацию как исходный пункт истории общины, относя ее к 1580 г. и видя в ней главную цель эмиграции. На самом деле пиренейские конверсо бежали в Голландию не ради возвращения в иудаизм (для этой цели разумнее было бы эмигрировать в Османскую империю), а ради спасения от инквизиции, которая угрожала всем, даже не иудействующим, а главное — ради привлекательных коммерческих перспектив. Лишь со временем, ориентируясь на опыт сефардских общин на Балканах и в Италии, а также стремясь получить признание еврейского мира и местных протестантских властей (которые скорее готовы были признать иудейскую общину, чем общину, состоявшую из иудеев, иудействующих и католиков), амстердамские португезы избрали путь реиудаизации (в 10-е годы XVII в. у них появляется синагога и свое кладбище).
Кальвинистская купеческая верхушка Амстердама (регенты) относилась к евреям вполне толерантно, блюдя экономическую выгоду города, а не конфессиональное единообразие. Гражданские права евреев практически не ущемлялись еще и потому, что в Голландии за отсутствием евреев не сложилось антиеврейского законодательства. Постепенно, на протяжении XVII в. голландская и португезская деловые элиты сближались, демонстрируя общий стиль жизни (европейское образование, языки, моду и т. д.). К концу века португезы утвердились в разных сегментах голландского рынка, прежде всего в ювелирном секторе и в банковском деле; они финансировали поход Вильгельма Оранского на Англию после «Славной революции» и контролировали четверть акций Ост-Индской компании.
Несмотря на обусловленное инквизиционными гонениями восприятие Испании как страны плена или рабства, португезы культивировали иберийское наследие: сохраняли язык и культуру, ставили в театрах пьесы испанских драматургов, покупали у испанской короны аристократические титулы и гербы, которыми очень гордились. К единоверцам непиренейского происхождения, а именно к ашкеназам, которые стали прибывать в Западную Европу в середине XVII в., португезы относились с презрением, не принимали их в свои конгрегации и предпочитали оплачивать их отъезд в другие еврейские общины. Но к концу XVII — началу XVIII в., когда приток португезов с Пиренейского полуострова иссяк, а приток евреев из Восточной Европы продолжался, сефарды стали проигрывать им в численности, а со временем и в богатстве и влиятельности. Субэтническое дистанцирование привело к тому, что в Новое время во многих европейских городах существовало несколько еврейских общин со своими синагогами, кладбищами и религиозным укладом.
В немецком вольном городе Гамбурге в конце XVI в. также появились купцы-португезы; община росла и обогащалась благодаря торговле с Новым Светом и Испанией, успешно конкурировала с Амстердамом. В начале XVII в. португезы открыто вернулись к иудаизму, а в середине столетия в общину стали вливаться беженцы из Речи Посполитой.
Выходцы с Пиренеев и из Голландии основали марранские, со временем ставшие еврейскими, общины в Лондоне и в городах Нового Света. Общины португезов появились во Франции: в Бордо, Байонне, Марселе, Лионе, Нанте, Руане, Париже и других городах. С середины XVI до середины XVII в. они получили ряд привилегий от французских королей, разрешающих «купцам и другим португальцам, называемым новыми христианами», проживать в королевстве на правах местных уроженцев. Тогда же предпринимались попытки их изгнать или обложить дополнительным налогом за иудействование, но соображения экономической выгоды перевесили стремление к конфессиональной унификации. Португезы остались во Франции, и в документах XVIII в. их именовали евреями («евреи вышеуказанных округов, известные и утвердившиеся в нашем королевстве как португальцы или новые христиане», — грамота Людовика XV от 1723 г.).
Еврейский социум как на Востоке, так и на Западе в период раннего Нового времени оставался традиционным, но в европейских общинах намечались некоторые инновации, предвестники эмансипации конца XVIII–XIX в.
Первыми агентами модернизации стали прусские и австрийские придворные евреи (Hoffaktoren), сыгравшие важную роль в строительстве центральноевропейского абсолютизма. Богатые и влиятельные, выделившиеся из общины и живущие в нееврейском окружении, они начали борьбу за гражданские права для своих единоверцев.
Следующим важным этапом стало вмешательство в еврейскую автономию государственной бюрократии, сопровождавшееся улучшением правового статуса евреев. Эти новшества были связаны как с изменениями в окружающей западной цивилизации (социальная и политическая секуляризация, рационализация управления, веротерпимость и др.), так и с духовным кризисом, вызванным крахом саббатианства, а также с тем фактом, что многие еврейские общины XVII в. не являлись прямыми преемниками средневековых, а возникали из марранских общин или из ничего; используя символику и риторику амстердамской общины, они были «птицами Феникс», возродившимися из пепла инквизиционных костров.
Часть 2
XVII век
Раздел I
Общее и особенное в развитии стран Европы
Тенденции развития государственности: абсолютизм
Тридцатилетняя война и последовавшие за ней другие затяжные войны способствовали усилению абсолютистских тенденций в целом ряде государств Европы. Войны требовали непривычно высоких расходов, увеличилась общая численность армий, она уже измерялась не тысячами, а десятками тысяч солдат. Покрывать растущие расходы было особенно трудно, когда существовала необходимость испрашивать согласия сословных собраний на введение новых налогов; устранение этой необходимости можно считать важнейшим критерием перехода от сословно-представительной к абсолютной монархии. Чтобы добиться такого успеха, монархи могли использовать рознь между отдельными сословиями (примером этого в XVII в. будут события в Дании и Швеции), могли также применять свое неоспоримое право распускать сеймы и годами не созывать их, насильственно собирая с населения новые налоги — практика, стимулировавшаяся ситуацией военного времени.
В сфере государственного права уходит в прошлое (несмотря на поддержку ее Католической церковью) популярная ранее концепция «смешанной монархии», соединенной с элементами аристократического и демократического характера. На смену ей приходит теория единого и нераздельного суверенитета, который в монархическом государстве всецело принадлежит монарху. Это, однако, не вело к оправданию деспотизма — скорее наоборот, к лучшему пониманию государем его ответственности не только перед Богом, но и перед своим государством, своим долгом правителя. Характерный для Ренессанса идеал короля как героической, почти сверхчеловеческой личности, для которой мир есть арена совершения подвигов — этот идеал перестает вдохновлять государей; постоянный труд на благо своего государства, труд управленца становится нормой поведения для образцового монарха. «Царствовать — значит трудиться, и царствуют для того, чтобы трудиться; желать одного без другого было бы неблагодарностью и дерзостью перед Богом, несправедливостью и тиранией перед людьми», — сказано в «Мемуарах» Людовика XIV.
XVII век был веком рациональной политической мысли, первым веком новой, экспериментальной науки и философии. Это не могло не оказать существенного влияния на идеологию и практику абсолютизма, в частности, благодаря закрепленной Вестфальским миром «деидеологизации» внешней политики. Рационализм был тесно сопряжен с эмпиризмом, политика еще не опиралась на разработанные теоретические схемы социологического или политэкономического характера; зато было достигнуто понимание необходимости детальных статистических обследований существующей практики, причем главным критерием при принятии решений стала возможность конкретной, сугубо практической выгоды в плане усиления власти, богатства и престижа монарха, обогащения своей страны за счет других стран.
В обстановке постоянной внешнеполитической напряженности и нужды всех государств в звонкой монете и кредите правительства активно вмешиваются в сферу экономики, широко усваивая ряд принципов экономической политики, впоследствии объединенных под названием меркантилизма, которые, впрочем, составляли скорее свод практических рецептов, чем продуманную экономическую теорию.
Становилась все ощутимее неадекватность традиционной системы налогообложения, связанной с сословными привилегиями. Призванные быть охранителями этих привилегий, европейские монархи не могли не учитывать и объективной необходимости перехода к более рациональному и равномерному обложению. Это важнейшее противоречие внутренней политики абсолютизма решалось в ту или иную сторону при разном соотношении социальных и политических сил. Возможность рационализации налоговой системы обеспечивалась относительной независимостью государства и переходом к бюрократической системе управления.
Франция Людовика XIV считается классическим примером абсолютизма XVII в. Версальский двор действительно дал пример для подражания многим европейским монархам. А между тем развитие французского абсолютизма отличалось большим своеобразием и даже уникальностью. Его характерную черту составляла особая влиятельность судейского аппарата, который благодаря продажности и наследственности должностей (гарантированной введенным в 1604 г. специальным ежегодным платежом, так называемой «полеттой», по имени собиравшего налог откупщика Ш. Поле) ощущал себя особым сословием, стоящим на страже законности. Только здесь судьи, пользуясь своим правом представления возражений (ремонстраций) на предлагаемые к регистрации фискальные эдикты, пытались присвоить себе право контроля над финансовой политикой монархии, перенять функции, которые в других странах осуществляли сословно-представительные собрания.
Главным конфликтом в истории французского абсолютизма в XVII в. стал внутренний конфликт между новым административным и традиционным судейским аппаратами, между чрезвычайными и регулярными методами управления. Происходивший во Франции процесс усиления центральной власти шел параллельно с процессом укрепления судебно-правовых начал и престижа королевских судей. Вначале обе тенденции подкрепляли друг друга, судейские не видели для себя опасности в применении административных методов управления. Но при Ришелье, особенно в связи со вступлением Франции в Тридцатилетнюю войну, перевес администрирования стал столь явным, что судейский аппарат во главе с Парижским парламентом оказался в постоянной оппозиции к политике административного нажима.
В 30-е годы XVI в. почти во всех провинциях появились правительственные комиссары — присланные из центра интенданты, главной задачей которых стало обеспечение сбора налогов; они отстранили от распределения тальи местных оффисье (должностных лиц) финансового ведомства и придирчиво контролировали провинциальных судей. Для расправы со своими противниками Ришелье в нарушение прав регулярной юстиции использовал чрезвычайные судебные трибуналы из верных ему лиц. Армейские штаты необычайно выросли, управление армией бюрократизировалось, перейдя из рук аристократов-военных к гражданским лицам — купившим свои должности ординарным военным комиссарам и назначенным из центра армейским интендантам, исполнявшим приказы госсекретариата военных дел. Соответственно выросли налоги, в первую очередь «крестьянский налог» талья, но возможности крестьянства были на пределе, и нельзя было обойтись без новых поборов с горожан, а учреждавшие их эдикты подлежали регистрации в верховных судебных палатах. Сбор налогов требовалось осуществлять быстро: не только все косвенные налоги, но даже талья стала отдаваться на откуп компаниям ненавистных народу финансистов. Так создалась ситуация Парламентской Фронды 1648–1649 гг., когда Парижский парламент благодаря своей антиналоговой программе стал лидером широкого антиправительственного движения.
Парламентскую Фронду сменила «Фронда принцев» — правительству пришлось вести вооруженную борьбу с аристократической оппозицией. Это была борьба за власть в центральном аппарате управления, причем недовольные аристократы использовали свое влияние в подвластных им губернаторствах.
Поражение Фронды привело к тому, что перевес административных методов управления был закреплен в нормальных, мирных условиях при личном правлении Людовика XIV.
Прежде всего король резко сократил число членов постоянно работавшего с ним Узкого совета (государственных министров). Из его состава были исключены (и впредь туда не допускались) принцы и вообще все аристократы, духовные лица. Новыми министрами и ближайшими советниками монарха стали люди, воспитанные в недрах административного аппарата.
Необычайно расширился круг полномочий провинциальных интендантов. Они не только организовывали сбор всех налогов, но и получили право финансовой опеки над городами и сельскими общинами в связи с проводившейся короной политикой форсированного погашения их долгов. Интенданты исполняли многообразные чрезвычайные поручения правительства (в частности, оказывая содействие организации мануфактур и торговых компаний), собирали статистическую информацию о социальной, хозяйственной и демографической ситуации на местах.
Людовику XIV удалось добиться полного политического подчинения парламентов и других верховных судебных палат. Им было запрещено ставить под сомнение решения Государственного совета, было жестко ограничено (но отнюдь не отменено) их право на представление ремонстраций.
Перейдя к интендантской системе управления, Франция обошла по уровню централизации свою старую соперницу Испанию, ранее бывшую первой бюрократической державой континента. Этому успеху способствовало и то, что в отличие от Франции, всегда знавшей лишь одного короля, Испания возникла в результате династической унии двух равноправных королевств, Кастильского и Арагонского. До начала XVIII в., когда в политической структуре страны произошли радикальные перемены, абсолютистским, строго говоря, можно было называть лишь политический строй Кастилии (впрочем, её жители составляли 80 % населения всей Испании).
Перенапряжение сил Испанской монархии, поражение в многолетней войне сочеталось с ослаблением ее централизаторских усилий; крах жесткой политики Оливареса говорил о многом. В Кастилии стал заметен контраст между развитостью мадридской бюрократии и отсутствием надежных исполнителей на местах. Институт коррехидоров (назначаемых короной губернаторов городов), созданный еще в конце XV в., с течением времени утратил свою былую эффективность: коррехидоры обжились на своих местах, вошли в городское общество, должности их стали продаваться (как и подавляющее большинство муниципальных должностей). В повседневной жизни кастильские города пользовались почти неограниченной автономией.
Между тем в Мадриде продолжала существовать разветвленная система королевских советов во главе с Государственным советом, разделивших между собой по территориальному и функциональному признаку управление всеми землями Испанской державы. Места советников в этих советах были практически монополизированы представителями знати, продажа должностей на них почти не распространялась. Однако все советы имели свои ответвления, вспомогательные комитеты и комиссии с большим штатом служащих, должности которых по большей части подлежали продаже; так приобщались к управлению страной дипломированные в университетах специалисты (летрадо). Монарх мог осуществлять свое личное влияние на Государственный совет через секретаря своего кабинета, бывшего обычно и секретарем Госсовета, но настоящее правительство королевских секретарей-министров появится только в начале XVIII в.
Кастильские кортесы формально продолжали существовать (с XVI в. они утратили характер трехсословного собрания, превратившись в представительство двух десятков привилегированных городов), но фактически с 60-х годов XVII в. они перестали собираться: при необходимости ввести новый налог или продлить взимание старого правительство проводило опрос либо их постоянной депутации, либо, еще надежней, представленных в кортесах городов поодиночке.
XVII век стал последним веком сословно-представительных собраний в трех землях Арагонской короны (собственно Арагон, Каталония и Валенсия), как и самой этой короны. Их созыв зависел от центрального правительства, которое старалось обходиться без него — но официально все оставалось по-старому, включая обязательность присяги короля, лично или через наместников, в сохранении местных привилегий и обычаев; действовали постоянные комитеты кортесов (депутации), а за нежелание работать с сословиями Арагонской короны монархии приходилось расплачиваться: кастильская система налогов на арагонские земли не распространялась, и только местные кортесы могли вотировать прямой налог в пользу короля, так что отказ от их созыва означал вынужденное согласие правительства с привилегированным в налоговом отношении статусом арагонской части Испании.
Все изменилось в годы Войны за испанское наследство, когда Каталония, а затем Арагон и Валенсия изменили новой, бурбонской династии, став на сторону австрийского претендента. После победы Филиппа V в 1707 г. Арагонская корона была объявлена упраздненной, кортесы всех ее земель вместе с депутациями — распущенными; бывшие арагонские земли и особенно взятая с боем Каталония стали как бы опытным полем для проведения широких абсолютистских экспериментов в области налоговой и административной политики. Только тогда Испания превратилась в единую монархию, хотя фактически разнородность составляющих ее частей оставалась еще очень велика.
Особенность установления абсолютизма в Дании состояла в том, что это произошло одним скачком, в результате государственного переворота, своего рода «абсолютистской революции» 1660 г.; поэтому датские монархи были гораздо меньше, чем их собратья в других странах, связаны необходимостью соблюдения традиций. А до этого Дания представляла собой сословную избирательную монархию, контролируемую аристократическим Государственным советом (ригсродом) и трехсословным собранием (ригсдагом), которые и избирали короля. Правда, выбор был предрешен, власть всегда переходила от отца к старшему сыну — однако, получая ее из рук сословий, новый монарх подписывал «капитуляцию», жестко ограничивавшую его полномочия.
Переворот 1660 г. означал политический крах старого дворянства, провалившего свою роль защитника страны в неудачных войнах со Швецией, а между тем наделенного огромными налоговыми привилегиями, сохранение которых стало выглядеть совершенно неоправданным. Кризис разразился осенью 1660 г. во время сессии ригсдага, когда встал вопрос о введении новых налогов, которые затронули бы иммунитет дворянства; против дворян под лозунгом «Равенство для всех» объединились палаты горожан и духовенства (в протестантских странах духовенство являлось податным сословием). Спор оказался непримиримым, и тогда младшие сословия по наущению короля Фредерика III (1648–1670) обратились к нему с петицией о введении в стране режима наследственной монархии и отмене данной им при восшествии на трон «капитуляции». Городская милиция Копенгагена продемонстрировала готовность поддержать это требование силой. Дворянской палате и ригсроду пришлось признать свое поражение; 18 (28) октября 1660 г. состоялась церемония общей присяги на верность новому государственному строю. После этого ригсдаг был распущен и уже более не собирался, прекратилось и существование ригсрода.
Вся власть перешла к королевскому окружению, управление страной было реорганизовано на бюрократической основе. Датская монархия смогла провести ряд радикальных реформ, не осуществленных в других абсолютистских государствах. Главным видом налогов стал прямой подоходный налог, введенный в 60-е годы XVII в. и распространявшийся на все сословия; его введению предшествовало составление общего земельного кадастра. Была проведена работа по унификации права, завершившаяся в 1683 г. публикацией единого свода законов.
До 1660 г. дворянство Дании было малочисленным, фактически замкнутым сословием. Абсолютизм снял барьеры, мешавшие приобретению дворянских титулов, и процесс обновления дворянства пошел весьма интенсивно, особенно за счет служащих государственного аппарата. Копенгагенская буржуазия также активно поддерживала абсолютную монархию: благодаря ей она получила равное с дворянами право на покупку земель, управление коронным имуществом и занятие должностей.
Датскому абсолютизму принадлежит приоритет в изобретении так называемой «Табели о рангах» (1671 г.), установившей четкое соответствие между разными гражданскими, военными и придворными рангами и связанные с подъемом по этой лестнице нормы одворянивания. Затем эта практика была перенята рядом других монархий, в частности и Россией.
Стоит отметить, что несмотря на легкий, бескровный характер переворота 1660 г., созданный им режим оказался очень прочным (в отличие от абсолютизма в соседней Швеции) — поколебать его уже не могли ни военные неудачи, ни посредственность отдельных монархов.
Переход к абсолютизму в Швеции имел ту уникальную особенность, что в антиаристократический блок входили не только буржуазия и духовенство, как в Дании, но и многочисленное здесь свободное (государственное) крестьянство. Имевшее свою палату в четырехсословном риксдаге, оно составило один из элементов баланса сил, способствовавшего утверждению абсолютной монархии. Кроме того, в Швеции абсолютизм мог в гораздо большей мере, чем в Дании, опереться на старое мелкое дворянство, заинтересованное в государственной службе благодаря военному характеру сословия.
Укрепление шведской сословной монархии в первой половине XVII в. происходило в обстановке прочного согласия короны со всем дворянством, включая и аристократию, на базе общей заинтересованности в широкой завоевательной политике. Этот союз скрепляла масштабная раздача монархами дворянам земельных владений, причем не только из фонда коронных земель — раздаривались и дворы свободных крестьян, которые отныне должны были платить налог натурой не государству, а получившему их в дар дворянину. Это означало реальную угрозу ликвидации свободного крестьянства. К середине 50-х годов XVII в. дворянству принадлежало уже около двух третей всех дворов, все новые земли переходили в разряд привилегированных, а это означало сокращение налоговых поступлений и рекрутских контингентов. Государство стремилось парировать это нежелательное последствие своей политики введением новых чрезвычайных налогов, взимавшихся и с дворянства. Лозунгом же оппозиционного блока податных сословий, наиболее активным участником которого было крестьянство, стало требование генеральной редукции, т. е. изъятия у дворян большей части раздаренных им земель.
Решающее столкновение произошло в 1680 г. К тому времени окончилась эпоха завоевательных войн, дававших богатую добычу, но осталась необходимость больших военных расходов, чтобы охранять захваченное. Мелкое дворянство стало поддерживать идею редукции, надеясь, что она затронет только землевладение знати, зато будут отменены чрезвычайные налоги.
Решение о проведении «великой редукции» применительно к крупным земельным владениям было принято риксдагом в ноябре 1680 г., а затем, в ответ на протесты риксрода, собрание приняло постановление о том, что король имеет право не считаться с мнениями Государственного совета.
Так при короле Карле XI (1660–1697) начался переход к абсолютной монархии. Риксдаг, постоянно собиравшийся в его правление, был удовлетворен политической линией монархии и не раз добровольно отказывался от своих прерогатив. Были уничтожены должности возглавлявших риксрод несменяемых сановников-аристократов, их заменили назначенные королем президенты соответствующих министерств-коллегий. В результате энергичного проведения «великой редукции» дворянское землевладение к 1700 г. сократилось вдвое, угроза закрепощения свободного крестьянства была устранена бесповоротно.
В первую половину правления воинственного Карла XII (1697–1718), до полтавского разгрома, риксдаг за ненадобностью не созывался вовсе. Полтавская битва и последующие поражения вывели Швецию из числа великих держав, в разоренной войной стране сложилась антиабсолютистская оппозиция, легко восторжествовавшая после гибели Карла. По конституции 1719 г. абсолютистский режим был уничтожен.
В тех европейских странах, где к середине XVII в. уже была закрепощена основная масса крестьянства, где слабая буржуазия не могла быть противовесом всесильному дворянству, установление абсолютистского строя требовало политического согласия с дворянами-крепостниками, которые только при условии гарантии всех привилегий могли смириться с лишением своих сословных органов прямого участия в управлении государством. Вместе с тем здесь очень большую роль играло и прямое насилие, если монарху удавалось собрать достаточно большую армию. Хороший пример такого перехода к абсолютизму дает история Бранденбургско-Прусского государства при «Великом курфюрсте» Фридрихе Вильгельме (1640–1688).
Широкие внешнеполитические планы курфюрста требовали введения новых, косвенных налогов на содержание войска, дабы дополнить вотируемый бранденбургским ландтагом прямой налог («контрибуцию»), от которого было освобождено дворянство. Однако предложенный Фридрихом Вильгельмом проект введения общего акцизного сбора с торговли был отклонен Большим ландтагом Бранденбурга в 1652 г. За вотирование традиционной «контрибуции» дворянские депутаты требовали подтверждения всех привилегий их сословия, и они своего добились. В частности, постановление 1653 г. объявило статус крепостного естественным состоянием крестьянина. Теперь помещики могли с уверенностью восстанавливать свои пострадавшие в годы Тридцатилетней войны хозяйства на крепостнических основах, несмотря на невыгодную конъюнктуру демографического спада. За это курфюрст получил право на сбор «контрибуции» сроком на шесть лет, смог набрать 20-тысячную армию и принять активное участие в большой войне 1655–1660 гг. (см. главу о международных отношениях).
Так был дан «первотолчок» к абсолютистской перестройке. Получив войско, Фридрих Вильгельм сразу же начал пользоваться им как инструментом для насильственного взыскания произвольных «контрибуций», налагавшихся помимо предоставленной ему ландтагом, которая далеко не соответствовала уровню военных расходов.
Городское хозяйство восстанавливалось достаточно успешно, и в 1680–1681 гг. курфюрст решил напрямую подчинить его задаче обслуживания армии. Во всех городах, безо всякой санкции ландтага, «контрибуция» была заменена акцизом. Это означало и конец городского самоуправления, поскольку ведать взиманием нового налога должны были не городские власти, а назначаемые лично курфюрстом налоговые комиссары (штейерраты), подчиненные новому правительственному органу, ведавшему снабжением армии генералкригскомиссариату. Вскоре к штейерратам перешел надзор над всей городской жизнью.
Итак, с 80-х годов XVII в. в Бранденбурге устанавливаются как бы две системы управления — гражданская (в деревне) и военная (в городах). По старинке собираемая в деревне «контрибуция» вотируется местными окружными ландтагами, ее собирают выборные из среды местного дворянства (ландраты). Но на практике и в гражданскую сферу протягиваются щупальца генералкригскомиссариата, поскольку курфюрст по-прежнему не склонен держаться в рамках вотируемых размеров «контрибуции», и военная администрация бесцеремонно отдает ландратам соответствующие распоряжения.
Специфические черты Бранденбургско-Прусской монархии как милитаризированного государства окончательно определились в XVIII в., когда дворянство полностью осознало, сколь престижным для него является содержание большой постоянной армии.
Государственный строй державы Австрийских Габсбургов в XVII в. нельзя определить как сложившийся абсолютизм, но и здесь отчетливо проявлялась абсолютистская тенденция политического развития. Было налицо очень сложное и противоречивое сочетание разветвленного центрального бюрократического аппарата и активных сословно-представительных органов, причем и в местном управлении чиновники, назначаемые монархом, действовали параллельно с сеймовой администрацией. Во всех частях державы — в наследственных австрийских герцогствах, в землях Чешской и Венгерской корон — существовали четырехсословные собрания (магнаты были отделены от рядового дворянства).
В австро-чешских землях ландтаги и сеймы собирались постоянно. Они вотировали основной прямой налог («контрибуцию») и выносили решение о наборе воинских контингентов, которые должны были содержаться за счет этого налога. Местная сеймовая администрация собирала «контрибуцию», дворянские депутаты становились командирами сеймовых войск.
Собственно императорские наемные войска содержались на коронные доходы и экстраординарные сборы. Император Священной Римской империи мог рассчитывать на военную и финансовую помощь лояльных германских государств и Ватикана в борьбе против своих непокорных протестантских подданных (в начале Тридцатилетней войны) или против османов (в войне Священной лиги). Именно прямому военному насилию Габсбурги были обязаны успехами в укреплении своей власти.
После Белогорской победы над восставшими чешскими сословиями Чешская корона в 1627 г. стала наследственной в роду Габсбургов. Ее сеймы были лишены права контроля над пополнением дворянского сословия, благодаря чему Габсбурги смогли почти полностью обновить состав некогда оппозиционного чешского дворянства, раздав конфискованные земли преданным монархии людям. Их преданность была тем большей, что с помощью монархии на чешских землях прочно утвердилась барщинно-крепостническая система. Сеймы Чешской короны утратили право на законодательную инициативу: в делах, затрагивающих общегосударственные интересы, они могли обсуждать только вопросы, поставленные перед ними монархом, а для обсуждения менее важных дел требовалось согласие монаршего комиссара на сейме. Перестали созываться местные сеймики чешских земель, избиравшиеся ими окружные старосты стали императорскими назначенцами.
Менее драматично, но в том же направлении развивались отношения между императором и ландтагами австрийских герцогств: права последних на законодательную инициативу и утверждение новых дворян постепенно отмирали, не упраздненные официально. И все же, несмотря на эти успехи, императоры, как уже было сказано, не покушались на право сословно-представительных собраний в австро-чешских землях взимать налоги и набирать солдат.
В Венгерском королевстве, где знать долго не доверяла иностранной династии, а сейм имел право не только выбирать государя, но и отказывать ему в повиновении — император, воспользовавшись победой над дворянским восстанием 1670 г., попытался повторить опыт, удавшийся в Чехии после Белогорской битвы: в стране был введен режим военной оккупации, сейм не созывался, выборного главу местной администрации (палатина) сменил назначенный императором губернатор. Ввиду роста национального сопротивления и турецкой опасности этот эксперимент в 1681 г. пришлось временно прервать. Однако успехи в войне Священной лиги, изгнание турок из Венгрии вновь изменили ситуацию: в 1687 г. венгерская монархия была объявлена наследственной. Размещение в Венгрии большой императорской армии дало венскому правительству возможность ввести здесь сбор «контрибуции» явочным порядком, опираясь на грубую военную силу и не спрашивая согласия сейма.
Но методы, применимые в Бранденбурге, оказались непригодными в венгерских условиях. Ответом на беспрецедентный рост налогового гнета и насилия солдат стала национальная война под руководством Ференца Ракоци (1703–1711).
Отсылая читателя к соответствующей главе этого тома, вкратце отметим, что и Россия в XVII в. проходила европейский путь развития своей государственности — от монархии с активно действующими сословно-представительными собраниями (Земские соборы) к торжеству абсолютистских, бюрократических методов управления. В первые сорок лет правления династии Романовых, которая получила свою легитимацию именно от избирательного Земского собора 1613 г., эти собрания с широким участием выборных от дворян и посадских людей созывались постоянно: в трудные годы восстановления разоренной Смутой страны правительство нуждалось в советах представителей общества. Плодом этих контактов, ответом на многочисленные челобитные стало знаменитое Соборное уложение 1649 г. Надо, однако, оговориться, что, в отличие от всех сословно-представительных собраний стран зарубежной Европы, Земские соборы никогда не имели — и при «самодержавной» традиции правления не могли иметь — права вотирования налогов. Они играли чисто совещательную роль, не обладали законодательной инициативой: все выносимые на их рассмотрение решения предлагались от имени царя и оформлялись как принятые единогласно. После 1653 г. Земские соборы больше не собирались.
Процесс развития абсолютизма в европейских странах нельзя представлять себе изолированно, не учитывая взаимного влияния опыта разных стран. Только буржуазные государства, Англия и Голландия, могли видеть источник своей силы в принципах, противоположных абсолютистским[10], но государи континентальной Европы должны были учитывать, что отставание в монархической централизации грозит поставить их страны в невыгодное положение по сравнению с опередившими их державами. Доказательством этого стал печальный опыт Речи Посполитой, где с середины XVII в. укоренился принцип обязательного единогласия в шляхетской палате сейма (liberum veto). Достаточно было одному депутату заявить протест против какой-либо резолюции — и она отвергалась, сейм распускался, причем становились недействительными все уже принятые на нем решения. Уже к концу XVII в. военная слабость Польши стала очевидной, а в следующем столетии неспособная создать собственный оборонный потенциал страна станет беззащитным объектом экспансии усилившихся соседей.
Европа и мир: экономическая конъюнктура
В XVII в. мир уже представлял в известном отношении экономическое единство, в создании которого роль Европы была ключевой. Когда в XVI в. географические рамки торговых операций европейцев быстро распространились до мировых пределов, выросла потребность в драгоценных металлах при международных расчетах. В самой Европе развивались передовые формы безналичного расчета, кредитно-банковская система (на пути этого развития имелись свои трудности), но покрыть отрицательный баланс, существовавший в торговле Европы с Азией, можно было только перекачкой массы звонкой монеты.
Этот отрицательный баланс не был случаен. Европа как континент с более динамичными темпами развития обладала и большим динамизмом вкусов и потребностей, жители Азии были более консервативны в своих привычках и сравнительно мало нуждались в европейских товарах. В то же время в странах Азии (в отличие от Америки) почти не имелось крупных европейских колоний поселенческого типа, которые могли бы предъявить большой спрос на европейские продукты и изделия (там возникали колонии-фактории). Итак, выражением неравномерности темпов экономического развития континентов и в то же время их складывающейся экономической общности стал постоянный перелив драгоценных металлов с Запада на Восток.
Если мы взглянем под этим углом зрения на карту тогдашнего мира, то прежде всего выделим главный источник поступления в Европу серебра — испанские колонии в Америке. Разработка серебряных руд в самой Европе (Германия, Чехия, Словакия), имевшая весьма существенное значение в первой половине XVI в., к XVII в. пришла в упадок. Золото поступало из Африки благодаря неэквивалентной торговле европейцев с местными племенами, и отчасти из Испанской Америки; только с начала XVIII в. в дело вступит новооткрытое бразильское золото. Широкий прилив американского серебра с середины XVI в. привел к тому, что серебро дешевело по отношению к золоту; впрочем, для торговли со странами Азии, где в ходу была серебряная монета, важным оставалось главным образом именно серебро.
Основная масса американского серебра пересекала Атлантику на испанских судах и попадала в Севилью или ее аванпост Кадис и оттуда полулегальными, но налаженными путями (официально вывоз драгоценных металлов из Испании запрещался), благодаря пассивному балансу испанской внешней торговли расходилась в другие европейские страны, снабжавшие Испанию и ее колонии необходимыми им товарами. Меньшая часть испанского серебра переправлялась через Тихий океан в испанские Филиппины.
Существенная часть поступившего в Европу серебра уходила в сокровища, в ювелирные изделия, другая часть циркулировала в виде монеты, активизируя товарную экономику, но львиная доля переправлялась на Восток по трем основным каналам: через Балтику и Архангельск, через страны Леванта и морским путем вокруг мыса Доброй Надежды. По оценке официального голландского документа 1683 г., в Республику Соединенных провинций ежегодно ввозилось из Испании на 15–18 млн гульденов драгоценных металлов, из них 13 млн реэкспортировались (в том числе 9 млн гульденов непосредственно на Восток).
Через Архангельск, Прибалтику и Польшу серебро поступало в Россию и вывозилось оттуда в юго-восточном направлении — в Иран и Среднюю Азию. Османская империя получала серебро и через Балканы, и через средиземноморские порты, но вывозила его в Иран. Иран частично вывозил драгоценные металлы в Индию и в Батавию на Яве, центр владений могущественной голландской Ост-Индской компании. Последняя, пользуясь своим монопольным положением на мировом рынке пряностей, активно участвовала в торговле со странами Индийского океана и Дальнего Востока и обслуживала своими судами торговлю между этими странами, получая деньги за фрахт. Ее торговый баланс был активным по отношению к Ирану (с 30-х годов XVII в.) и Японии, но пассивным по отношению к Индии и Китаю. Необходимые для торговли запасы драгоценного металла компания получала не только непосредственно из метрополии, но и из Ирана, Филиппин, а также из Японии, где имелись собственные разработки серебряных руд и где с 30-х годов XVII в. право на ограниченную торговлю имели только голландцы (но в 1668 г. японское правительство запретило вывоз из страны серебра).
Индия и Китай являлись двумя полюсами притяжения для мировых запасов драгоценных металлов, которые здесь и оседали.
Определенная, со временем возраставшая часть поступившего в Европу серебра уходила обратно через Атлантический океан, в те колонии европейских держав, которые не имели собственных серебряных рудников. Выплата жалованья служащим администрации, солдатам и морякам создавала здесь активный платежный баланс в сношениях колоний с метрополиями, тогда как торговый баланс колоний, нуждающихся в европейских товарах, оставался неизбежно пассивным. Для колоний чеканилась особая монета, которую было невыгодно вывозить обратно в Европу.
Следуя меркантилистским рецептам, европейские страны стремились сосредоточить в своих руках, отнять у соседей как можно больше звонкой монеты. Успехи в развитии производства, обеспечивавшие положительный торговый баланс в торговле с Испанией, были важным, но отнюдь не единственным средством достижения победы, ибо не существовало пропорционального соответствия между положительным сальдо торгового баланса и получаемой данной страной массой драгоценных металлов. При прочих равных условиях эти металлы имели тенденцию стягиваться туда, где они были дороже и где на них существовал особый спрос — в странах, занявших место у тех «кранов», через которые европейская монета «отливала» на Восток, — прежде всего в Голландии, затем в Англии. Такие страны выигрывали и на вексельном (обменном) курсе. Необходимость избавиться от посредников, завоевать для себя независимые позиции в мировой торговле на всех ее важнейших направлениях в XVII в. осознавалась все отчетливее.
Важность монетарного фактора привела в историографии к стремлению найти именно в нем объяснение тех кризисных явлений в европейской экономике, которые были поспешно объединены в понятии «всеобщий кризис XVII века». В 50-60-е годы XX в. эта концепция, казалось, прочно утвердилась в западной исторической науке. В основе всех затруднений глобального характера видели последствия, как представлялось, непреложно установленного факта резкого сокращения ввоза серебра из Испанской Америки. Оно вызвало феномен длительной стагнации и даже падения цен в их металлическом выражении, который ассоциировался с экономическим упадком, поскольку именно такое соотношение было характерно для хорошо изученной конъюнктуры циклических кризисов XIX–XX вв. В работах некоторых особенно решительных сторонников концепции «всеобщего кризиса» звучали даже фаталистические мотивы бесплодности всех усилий в борьбе с неблагоприятной конъюнктурой.
В 1934 г. вышла оказавшая большое влияние на западную историографию книга американского историка Э. Гамильтона «Американские сокровища и революция цен в Испании 1501–1650 гг.». Автор привел данные о ввозе в Испанию из ее американских колоний золота и серебра. Они свидетельствовали о крутом росте среднегодового ввоза драгоценных металлов с 1536–1540 гг. (3,9 млн песо) до кульминационных 90-х годов XVI в. (34,8 млн песо). Далее этот рост прекратился, период 1600–1639 гг. Гамильтон рассматривал уже как время заметного снижения ввоза (в среднем 25 млн песо в 1626–1630 гг.), а затем последовало резкое падение до 3,4 млн песо в 1656–1660 гг. После 50-х годов XVII в. данные Гамильтона, работавшего в архивах Севильи (через которую проходила вся официально разрешенная торговля Испании с Новым Светом), обрывались, поскольку тогда была отменена обязательная регистрация ввоза золота и серебра частными лицами; он предполагал, что и во второй половине XVII в. ввоз драгоценных металлов в Испанию оставался небольшим.
Американский ученый вычислил и общий индекс движения испанских цен в переводе на серебро. Оказалось, что цены постоянно росли до 1601 г. (индекс 1501 г. — 33, индекс 1601 г. — 144, если принять за 100 средний показатель 70-х годов XVI в.), а затем начался длительный период их стагнации вплоть до 1650 г. (до которого доведена таблица Гамильтона) с колебаниями индекса в пределах 101–146. Таким образом, перелом кривой движения цен совпал во времени с переломом кривой ввоза драгоценных металлов, и возникла возможность объяснить феномен падения цен всецело на базе количественно-монетарной теории. Подобно тому как революция цен XVI в. объяснялась прежде всего ввозом американского серебра, так и падение или стагнация цен в переводе на серебро в XVII в. стали объясняться нехваткой драгоценных металлов в условиях еще недостаточно развитой кредитно-банковской системы.
Цифры Гамильтона произвели тем большее впечатление, что они относились к действительно ключевому географическому пункту. Значимость его результатов была подтверждена в 50-е годы XX в. капитальным исследованием французского историка П. Шоню о севильской торговле. Он вычислил по разрозненным архивным данным тоннаж прибытий и отплытий кораблей, крейсировавших между Севильей и Америкой. Шоню определил, что фаза длительного подъема испанской трансокеанской торговли продолжалась до 1590-х годов (общий тоннаж отплытий вырос с 47 тыс. т в 1556–1560 гг. до 114 тыс. т в 1586-1590-х гг.), после чего началась длительная фаза колебаний вокруг достигнутого уровня, продолжавшаяся до 1620-х годов, когда восторжествовала тенденция спада, особенно с 1630-х годов, и в 1646–1650 гг. общий тоннаж отплытий составлял всего 60 тыс. т. Итак, было установлено совпадение изменений в объеме торговли с движением ввоза драгоценных металлов по данным Гамильтона. Благодаря этому популярность концепции всеобщего кризиса XVII в., поставленной в тесную связь с количественно-монетарной теорией, к концу 50-х годов XX в. достигла высшей точки. Истоки кризиса стали искать в самом начале XVII в., конец же относили к началу XVIII в.
Итальянские историки К. Чиполла (1952) и Р. Романо (1962) подчеркивали значение кризиса 1619–1622 гг., оказавшего решающее разрушительное воздействие на итальянскую промышленность, следствием чего была аграризация экономики Италии. Действительно, в Ломбардии период 1580-х — 1610-х годов стал временем большой экономической активности, сочетавшейся с демографическим подъемом; 1613–1619 гг. были временем бума, и контраст со сменившим расцвет глубоким кризисом оказался очень резким. Страшная чума 1630 г. довершила упадок. К 1640 г. объем шерстоткацкого производства в Милане упал в пять раз по сравнению с 1620 г. (3 тыс. кусков в год против 15 тыс.). Кризис итальянской экономики, ознаменовавшийся в 1620-х годах прекращением деятельности управлявшихся генуэзскими банкирами — главными кредиторами испанской короны — международных ярмарок в Пьяченце, был, следовательно, синхронен падению испанской трансатлантической торговли; это понятно, если учесть тесные экономические связи Италии и Испании.
Вместе с тем именно 1620-е годы стали временем серьезных затруднений в левантийской торговле. Резко сократилось венецианское судоходство: взимавшийся в Венеции сбор со стоянки кораблей, который давал в 1603–1605 гг. рекордную среднегодовую сумму 6,6 тыс. дукатов, к 1623 г. упал до 1,6 тыс. дукатов и продолжал падать далее, в 1630-е годы он составлял менее 1,2 тыс. дукатов.
Имел ли кризис начала 1620-х годов еще более широкое значение, охватил ли он Север Европы? Именно так считал Романо, который делал этот вывод, исходя из анализа международного судоходства в его другом ключевом пункте — Копенгагене. Датские историки в 1906–1953 гг. издали 7 томов статистических данных о взимавшихся датской короной с иностранных кораблей зундских пошлинах за 1497–1783 гг. Согласно этим данным, среднегодовое число рейсов через Зунд достигло максимума в 1590-е годы (5623 против 1336 в первой половине XVI в.), затем снижалось, причем снижение в 1620-е годы было весьма заметным (3726 против 4779 в 1610-е годы) и дошло до минимума в 1660-е годы (2600 рейсов). При учете другого показателя — размеров тоннажно-стоимостного сбора — максимум приходился на 1610-е годы. Если рассматривать движение отдельных товаров, то 1620-е годы ознаменовались резким падением вывоза балтийского зерна в 1622–1624 гг. из-за неурожаев в Польше и затем из-за новых неурожаев и блокады воевавшими с Польшей шведами устья Вислы в 1627–1629 гг.; этому соответствовало сильное сокращение ввоза на Балтику соли — главного импортного товара для прибалтийских стран.
Однако статистическая серия зундских пошлин имеет существенную лакуну — в ней отсутствуют сведения о тоннаже судов. Французский историк П. Жаннен (1964) проделал специальные изыскания, чтобы установить эволюцию тоннажа зундского судоходства разных стран по соответствующим данным для Кёнигсберга. Оказалось, что в первую половину XVII в. тоннаж голландских кораблей (а они составляли 60–70 % общего числа) очень сильно вырос, так что общий вид кривой с учетом тоннажа стал выглядеть совсем иначе. Если показатели 1590-х годов для голландских судов принять за 100, то индекс 1646–1653 гг. будет по числу кораблей 62, а по их тоннажу 136, вместо падения получается рост; последствия кризиса 1620-х годов (индекс 1624–1631 гг. по тоннажу 75) были преодолены благодаря последующему подъему. Аналогичные результаты были получены для английских судов: при показателях 1623–1625 гг., принятых за 100, индекс 1635–1640 гг. составил 109 по числу кораблей, зато 196 по тоннажу. Жаннен обратил внимание и на то, что кризис 1620-х годов затронул не все статьи балтийской торговли: вывоз льна и пеньки возрастал и в это время. По всем этим соображениям он отверг мысль Романо об общеевропейском значении кризиса 1620-х годов и пришел к выводу, что решительный перелом вековой конъюнктуры на Балтике следует связывать с другим, более всеобъемлющим кризисом 1650-х годов. Тем самым утверждалась идея о постепенном распространении кризиса, охватившего вначале средиземноморский Юг Европы и лишь затем, к середине века, затронувшего и Север континента.
Новое фактическое ограничение хронологических рамок всеобщего кризиса принесло изучение конъюнктуры последних десятилетий XVII в. Жаннен отметил, что 1680-е годы были временем крутого роста зундского судоходства (4 тыс. среднегодовых рейсов, что означало рост более чем на 50 % по сравнению с 1670-ми годами), несмотря на то что хлебные цены в Амстердаме находились тогда на самом низком уровне. Польские экспортеры стремились компенсировать падение хлебных цен ростом вывоза — хороший пример, подтверждающий отсутствие жесткой прямой связи между движением цен и торговой активностью. Правда, в следующие 30 лет число рейсов через Зунд показывает тенденцию к падению (тоннаж судов тогда существенно не менялся), но если мы учтем, что в 1690-х — 1700-х годах сильно увеличивается число незарегистрированных рейсов (вместе с ростом шведского судоходства, освобожденного от уплаты зундских пошлин) и используем данные Жанненом оценки доли таких рейсов, то окажется, что и эти два десятилетия следует отнести к фазе высокой торговой конъюнктуры. Резким спадом балтийской торговли ознаменовались только 1710-е годы, что было явно связано с войной на Балтике, а уже с 1720-х годов после заключения мира и активного подключения к балтийской торговле России начинается характерный для XVIII в. устойчивый постоянный рост зундского судоходства.
Статистическим данным о переломе конъюнктуры в 1680-е годы соответствуют и цифры депозитов Амстердамского банка. Именно в эти годы размер вложенных в него капиталов, снизившийся было в 1660-е — 1670-е годы с 8,32 млн до 5,95 млн гульденов, вновь, как и в первой половине XVII в., начал быстро расти, дойдя к концу 1690-х годов до 13,75 млн гульденов.
Новые исследования подмывали теорию всеобщего кризиса, побуждая вносить в нее все новые оговорки. Картина общности средиземноморского кризиса с 1620-х годов была нарушена благодаря исследованию М. Морино марсельской торговли (1970). Портовый сбор в Марселе очень резко вырос после заключения франко-турецкого торгового договора 1604 г. и неуклонно рос вплоть до Фронды, составив в 1642 г. 29 тыс. ливров против 4,8 тыс. ливров в 1603 г. Этот шестикратный рост объяснялся тем, что через Марсель шло снабжение сырьем успешно развивавшейся лионской шелкоткацкой промышленности.
Особенно тяжелый удар по теории всеобщего кризиса нанесла другая работа того же Морино (1985), лишившая эту теорию ее казавшегося столь прочным количественно-монетарного основания. Морино поставил целью проверить правильность мнения Гамильтона о низком уровне ввоза американского серебра во второй половине XVII в. Он сделал это, опираясь на подсчеты регулярно печатавшихся в голландских газетах данных о прибытии в Испанию драгоценных металлов. Результаты оказались сенсационными. Уже в 1661–1665 гг. среднегодовой ввоз составлял минимум 28,8 млн песо (ср. с приводившимися выше цифрами Гамильтона), а в 1670-е годы, 1686–1690 и 1695–1700 годы цифры ввоза превышали рекордный уровень 1590-х годов (максимумом стал среднегодовой ввоз последнего пятилетия века, составивший 46,2 млн песо). Проверив на своих источниках результаты американского историка, Морино выявил ряд не учтенных им рейсов, из-за чего степень падения ввоза в 1630–1660 годах оказалась преувеличенной. Тот факт, что докризисный уровень ввоза был восстановлен в первое же пятилетие после Пиренейского мира 1659 г., непреложно свидетельствовал об обусловленности всей кризисной фазы военной обстановкой. Впрочем, уже Шоню отметил связь между спадом испанской трансатлантической торговли с 1620-х годов и возобновлением в 1621 г. испано-голландской войны в условиях, когда голландский флот стал проявлять особую активность именно на атлантических морских путях. Стало ясно и то, что количественно-монетарная теория не объясняет движения цен в XVII в., коль скоро широкий ввоз серебра после 1660 г. не мешал стагнации цен. Вся мировая экономическая конъюнктура XVII в. представляется сейчас гораздо более сложной, противоречивой и богатой компенсационными возможностями.
Такие возможности имелись и на самом рынке драгоценных металлов, о чем можно судить по статистическим данным о торговле голландской Ост-Индской компании. Падение ввоза серебра через Испанию во второй четверти XVII в., видимо, сказалось на временном сокращении вывоза компанией драгоценных металлов из Европы в Азию. Среднегодовой размер этого экспорта, составлявший 0,97 млн гульденов в 1610-х и 1,25 млн гульденов в 1620-х годах, затем сократился примерно на треть, равняясь в 1630-х, 1640-х и 1650-х годах соответственно 0, 89; 0,88 и 0,84 млн гульденов. Но уже в 1660-х годах уровень 1620-х годов был практически восстановлен (1,19 млн гульденов), а с 1680-х годов (1,97 млн гульденов) начался крутой и необратимый рост (в 1720-х годах голландская Ост-Индская компания вывозила на Восток ежегодно в среднем на 6,6 млн гульденов). Примечательно, однако, что отмеченное выше временное падение экспорта драгоценных металлов не привело ни к какому сокращению закупок компании в Азии. Сумма их росла неуклонно (в 1620-х годах 1,53 млн, в 1630-х — 2,17 млн, в 1640-х — 2,56 млн, в 1650-х — 2,67 млн, в 1660-х годах — 3,14 млн гульденов). Испытывая трудности с получением серебра из Европы, компания обратилась к другим источникам его поступления, активизировав свою торговлю с Ираном, Японией и Филиппинами (куда американское серебро попадало на испанских судах более спокойным тихоокеанским путем). Вывоз компанией серебра из Японии в 1650-х годах даже превышал размеры вывоза его из Европы. Система мировой торговли была налажена достаточно прочно, чтобы выдержать испытания, предлагавшиеся ей изменчивой экономической и политической конъюнктурой.
Сторонники концепции «всеобщего кризиса» в своем увлечении фактами экономической истории, как правило, недооценивали значение внешнеполитических факторов. Они учитывали воздействие войн на экономику, когда речь шла о конкретных объяснениях колебаний конъюнктуры, но это воздействие было для них чем-то внешним, они надеялись выявить под ним проявления глубинных, не зависящих от политики, чисто экономических процессов. Опыт показал неоправданность подобного разгораживания политики и экономики. Можно утверждать, что в XVII в. войны в целом были масштабнее и при возросшей численности армий гораздо интенсивнее, чем в предыдущем столетии; соответственно, более значимыми были вызванные ими кризисные явления в сфере экономики и демографии.
XVII век не знал налаженной и достоверной статистики размеров промышленного и сельскохозяйственного производства, численности населения. Отдельные фрагменты такого рода статистики (читатель найдет их в страноведческих главах) дают достаточно пеструю и противоречивую картину. Можно было бы отметить примеры «прорывов» рутины — освоение новых культур и приемов агротехники, появление новых мануфактур и даже достаточно сложных механических станков, но все это пока не вело к качественным переменам в структурах производства. Зато такие перемены происходили в сфере торговли и обмена.
Основание в 1602 г. голландской Ост-Индской компании (и еще раньше в 1600 г. английской Ост-Индской компании, которая, впрочем, вначале была гораздо беднее и не столь централизована, как голландская) означало создание нового типа акционерной торговой компании, с большим объединенным капиталом, составленным из взносов сотен пайщиков, но управлявшейся в централизованном порядке узким составом олигархической администрации. Именно этот тип компаний был необходим для создания устойчивой структуры особо рискованной дальней трансокеанской торговли; решение такой задачи оказалось не под силу старым семейным фирмам, коммандитным товариществам и регулируемым компаниям картельного типа. По образцу голландской Ост-Индской стали создаваться торговые компании в других странах, ее акции стали главным объектом операций на торговой бирже Амстердама. Там Европа впервые ознакомилась с феноменом биржевой спекуляции, азартной игры на курсе акций, «деланием денег из воздуха».
Тот факт, что ввоз драгоценных металлов более не влиял напрямую на движение европейских цен, видимо, следует связать с распространением безналичных средств платежа, все активнее заменявших собою звонкую монету во внутриевропейском денежном обращении. Такие средства платежа были давно уже известны. Выдававшиеся на срок векселя продавались со скидкой (дисконт) третьим лицам, о чем свидетельствовали передаточные записи (индоссамент). Государственные долговые обязательства (испанские «хурос», французские ренты Парижской ратуши) также были постоянным предметом купли-продажи. Но всем этим бумажным средствам денежных расчетов были присущи свои неудобства. Возможность обналичить вексель зависела от состояния счета векселедателя на соответствующей торговой бирже и ничем более не гарантировалась. Государственные обязательства приписывались (ассигновались) к определенным фондам доходов и зависели от регулярности и полноты налоговых поступлений; нуждавшиеся в деньгах правительства постоянно урезали платежи по рентам, учреждали ренты в большем количестве, чем могли оплатить; мелкие кредиторы разорялись, продавая свои ренты за бесценок влиятельным лицам, которые могли добиться их обналичивания по номиналу.
Жизнь требовала появления свободно обращающихся анонимных средств платежа «на предъявителя», и это новшество было внедрено в XVII в. частными банками в Англии[11]. Издавна исполнявшие функции банкиров лондонские ювелиры начали выдавать своим вкладчикам квитанции в мелких купюрах — банкнотах, которые стали свободно обращаться на рынке. Естественно, их надежность зависела от надежности банкира — но вот в 1694 г. практика эмиссии банкнот была перенята новосозданным центральным Английским банком.
Еще в начале XVII в. в Европе возник ряд центральных банков, кредитовавших свои и чужие правительства: Амстердамский (1609 г.), Венецианский (1619 г.), Гамбургский (1619 г.); генуэзский банк Сан-Джорджо существовал еще с начала XV в. Характерно, что все они возникли в торговых республиках, где денежная олигархия могла контролировать финансовую политику своих правителей. В абсолютных монархиях, привыкших к бесцеремонному обращению с кредиторами, речи о создании государственных банков быть не могло. Появление Английского банка явилось поэтому знаковым событием: деловой мир предлагал только что укрепившемуся строю парламентской монархии испытание на доверие — и это испытание было выдержано.
Английский банк был создан как акционерное общество, мобилизовавшее капитал в 1,2 млн фунтов стерлингов, вкладчики получили свои пакеты банкнот, а депонированные средства были даны в долг из 8 % государству, которое обязалось ежегодно выплачивать эти проценты банку, и это обещание аккуратно исполнялось.
Английский банк вел активную финансовую политику, став важнейшим центром кредита: принимал к дисконтированию векселя, выдавал ссуды под залог товаров или земли. Выпускавшиеся им банкноты были гарантированы всем достоянием банка и свободно принимались при расчетах с казначейством. Это было новшеством: даже Амстердамский банк эмиссией банкнот не занимался, его вкладчики рассчитывались друг с другом безналичными переводами с одного счета на другой.
Так в XVII в. в Европе появились настоящие бумажные деньги.
Век Барокко
В истории культуры XVII столетие ассоциируется с определенным кругом художественных явлений, и среди них одно из самых принципиально важных — понятие «барокко», которое используется и как обозначение стилевой эпохи в истории архитектуры и искусства, и как метафора в историко-культурных обобщениях: «мир Барокко», «человек Барокко», «жизнь Барокко».
Подобно многим терминам, закрепившимся в истории культуры, слово «барокко» (итал. barocco, через исп. baruecco от португ. barroco — причудливый, неправильный, дурной, испорченный; у французских ювелиров «baroquer» означает «смягчать контур, делать форму мягкой, живописной») как обозначение стиля появилось позже рубежа, с которого начался собственно отсчет этой эпохи, — во французских словарях оно встречается с 1718 г. и трактуется как синоним вычурной безвкусицы. Первым сделал слово типологической категорией Генрих Вёльфлин, определивший барокко как наивысшую, критическую стадию развития любого художественного стиля, сменяющей классику. Оппонент Вёльфлина Макс Дворжак считал стиль барокко порождением маньеризма и более высокой ступенью «развития духа», Г. Вайзе «выводил» барокко северных стран непосредственно из готики и считал его «истинным воплощением германского духа». Эмиль Маль, французский ученый-медиевист, в 20-х годах XX в. определил барокко как «наивысшее воплощение идей христианского искусства». Ханс Зедльмайр окончательно утвердил введенное Вёльфлином разделение стиля на «раннее барокко» (XVI–XVII вв.) и «позднее барокко» (XVII–XVIII вв.). В контексте эпохи барокко рассматривается стиль рококо (сформировавшийся к 30-м годам XVIII в. и господствовавший или влиятельный до 70-х годов того же столетия), иногда выделяемый и как самостоятельное явление.
Принципы барокко наиболее очевидно проявились в архитектуре — в новой организации пространства и архитектурного целого, во взаимоотношениях здания и окружающей среды, в декорации и в ее элементах, ордерных и чисто декоративных, в новом чувстве фактуры материала, в смысловых и символических акцентах, в принципах градостроительства. Многие темы и архитектурные мотивы барокко были заданы и в значительной степени сформулированы в XVI столетии в архитектуре позднего Ренессанса и маньеризма. Архитектура в эпоху барокко превращается в своего рода пропагандистскую риторику, направление которой задала католическая Контрреформация — убеждать, стать своеобразным синонимом чуда, в образах прославить догматы веры. Колоннады площади Сан-Пьетро, спроектированной Дж. Л. Бернини перед собором Св. Петра в Риме, по его же словам, «уподоблены» рукам Матери-Церкви, открывающимся миру. В куполах и сводах зданий Франческо Борромини постоянно присутствуют символы христианства (крест, троичные элементы), лестницы барочных церквей каскадами спускаются к ногам верующих, делая их путь в церковь — как бы от земли — естественным, но и торжественным (базилика Санта-Мария-Маджоре в Риме). Не случайно в конце XVI в. папы начали грандиозную перестройку раннехристианских базилик в Риме — этим утверждалась апостольская преемственность Святого престола, «возвращение» к истоку. Центричность ренессансных построек, увлекавшая архитекторов и в XVII в., нередко специально устраняется (так как ассоциативно является языческой) ради базиликального плана, освященного историей ранней Церкви и всего Средневековья. Самым ярким примером является история строительства и перепланировок собора Св. Петра в Риме — от центрического здания к базилике в проекте Карло Мадерны.
Драматургическое, с элементами театральности мышление — определенно одна из главных примет нового общества, отсюда превращение фасада здания в картину, которую нужно читать и в которую нужно вникать, вовлечение верующего-зрителя в пространство, управление его движением в этом пространстве и его впечатлением. Само развитие архитектурных форм можно прочитать как пьесу с развитием характеров, столкновениями, фабулой, итоговой развязкой, диалогами; отсюда и любовь к площадям, которыми обыгрываются перепады рельефа, ансамбли построек, перспективы улиц, знаковые городские точки.
В архитектуре барокко был совершен беспрецедентный переход к новой трактовке тектонической формы. На смену спокойствию, ясности и разумной и естественной пропорциональности Ренессанса приходят диссонанс и асимметрия. Центрическое сменяется протяженным, круг — эллипсом, квадрат — прямоугольником, стабильность и четкость уравновешенных пропорций — сдвигами ритмов, «многоголосием» пропорций. Состояние перехода, пафос преодоления статичного начала становится теперь условием выразительности архитектуры, важнейшей частью ее образного содержания. Различные виды искусства в барокко взаимодействуют, составляя единый «театр жизни», сопутствующий реальности в виде ее праздничного двойника. Театрально-праздничную авантюрность барочного города усиливали фонтаны — сооружения на грани архитектуры, скульптуры и живописи, роль которой здесь играла живая подвижность и переменчивость воды, рисунки, образуемые струями водометов (фонтаны, построенные по проектам и эскизам Бернини в Риме). Вся Европа увлекалась этой фонтанной сценографией, которая превратилась в XVII в. в один из главных признаков «барочности» для любого города.
Римская архитектура барокко в конце XVI — первой половине XVII в. задает несколько больших архитектурных тем. Программную и еще близкую ренессансной первооснове разработку новой архитектуры представляют собой постройки Карло Мадерны, самого старшего из великих архитекторов барокко, автора римской церкви Санта-Сусанна, в своей декорации напрямую повторяющей основные черты церкви Иль-Джезу (арх. Дж. Виньола, 1568 г., закончена Дж. Делла Порта, 1575 г.). Эту же линию трансформации ренессансного наследия представляет творчество Джан Лоренцо Бернини, который вкус эпохи к пышности и великолепию реализовывал исключительно в масштабе — через большой ордер и через криволинейные планы площадей, дублирование ритмов. Если постройки Бернини отличает еще ренессансная по духу цельность, то дальше от Ренессанса стоит третий великий мастер барокко — Франческо Борромини, продолжающий линию маньеристической архитектуры Италии. Он предпочитает сложные, изогнутые планы, разрывы фронтонов, карнизов; фасады и интерьеры его построек обладают повышенной чувствительностью к падающему и скользящему свету и рисунку теней.
Стены его церкви Сан-Карло-алле-кваттро фонтане словно растворяются в игре светотени, в выступах и проемах. Борромини изменяет природу самого пространства, используя овальные купола или купола сложного рисунка, в чем раскрылось важнейшее для барочного мировосприятия представление о господстве иррациональных сил в мироздании.
К концу XVII в. в Риме отчетливо оформились два новых направления барочной архитектуры и декорационного искусства: с одной стороны, стиль утрированных форм Андреа Поццо, Антонио Герарди и других мастеров, по сути, «изживающий» барокко, с другой — движение более консервативного характера, но с новым, классицистическим акцентом, представленное фигурой Карло Фонтана и его последователей. В 1720–1725 гг. после издания в Риме труда Ф. Борромини «Opus architectonicum» барокко в Риме в уже последней фазе своего существования (не случайно его принято именовать бароккетто, или «малое барокко») вновь «ожило», породив несколько шедевров уходящего стиля, в их числе Испанская лестница, «стекающая» к Пьяцца-ди-Спанья от церкви Санта-Тринита-деи-Монти (арх. Франческо де Санктис, 1723–1728 гг.) и Фонтан Треви Никколо Сальви.
Поделиться книгой: