Помоги проекту - поделись книгой:
Кавказ в XVI–XVII веках
В XVI–XVII вв. территория Кавказа и Закавказья была поделена на множество более или менее крупных государственных образований и обществ. Часть из них, находившаяся в относительно легкодоступных зонах, оказывалась в вассальной зависимости или включалась в состав административных единиц Османской империи и Сефевидского Ирана. Другие же, расположенные в труднодоступных горных районах, либо оставались независимыми, либо были формальными вассалами могущественных соседей. Начавшаяся борьба османов и Сефевидов за овладение Кавказом отразила смену «основных игроков» в регионе. Походы монголов и их наследников, окончательно подорвавшие могущество некогда единого Грузинского царства, к концу XV в. привели к образованию на его территории трех царств (Картлии, Кахетии и Имеретии) и пяти княжеств (Самцхе-Саатабаго, Гурии, Сванетии, Абхазии и Менгрелии), остававшихся в последующий период в полунезависимом положении.
В конце XV в., сокрушив в 1461 г. последний осколок Византии Трапезундскую империю, османские власти превратили район Трапезунда в резиденцию наследников престола. Приобщавшиеся там к управленческой и военной деятельности будущие султаны Баязид II и Селим I руководили первыми вторжениями в район Кавказа и Закавказья. На рубеже XV–XVI вв. были совершены набеги на Чалдыр и Кутаиси (центр царства Имеретии).
Расположенные южнее грузинских царств и княжеств земли, заселенные в основном армянами, также были разделены на несколько частей. Хаченское княжество (Нагорный Карабах), так же как и Азербайджан, до начала XVI в. входили в состав владений тюркских (огузских) союзов Кара-Коюнлу («Черных Баранов»), а затем Ак-Коюнлу («Белых Баранов»), контролировавших восточную и центральную части Кавказа и Закавказья. К концу XV в. Ак-Коюнлу переживало период внутренних междоусобиц, что способствовало усилению его бывших «вассалов», тюрок-кызылбашей, разбивших войска Ак-Коюнлу в 1501 г. Созданное предводителем кызылбашей Исмаилом Сефевидом (происходившим из города Ардебиль в Иранском Азербайджане) государство заняло бывшую столицу Кара-Коюнлу, а затем Ак-Коюнлу в Восточном Азербайджане — Тебриз, на полстолетия превратившийся в главный политический центр Сефевидов.
Таким образом, с начала XVI в. судьбы народов Кавказа и Закавказья оказались тесно связанными с борьбой Османской империи и Сефевидского Ирана. К конфликтам приводили спорное территориально-пограничное разграничение, желание подчинить те или иные племена, проживавшие и кочевавшие на этой территории, суннито-шиитская вражда и стремление контролировать традиционные караванные пути азиатской торговли с Западом. Но желание получать выгоды от этой торговли заставляло и договариваться, чтобы сохранить азиатско-европейский товарооборот, который европейцы пытались перевести в русло океанской торговли.
Войны вносили постоянную дестабилизацию в жизнь народов и государственных образований пограничной зоны. Многие районы Кавказа и Закавказья не раз переходили от одной державы к другой. Проникновение османских войск на иранскую территорию порой бывало очень глубоким. Они овладевали Тебризом, доходили до Каспийского моря, однако затем следовало отступление. Османам не удавалось утвердиться в местностях с шиитским населением. Линия разделения османо-иранских владений постоянно возвращалась примерно к тем позициям, которые были определены Амасьинским мирным договором 1555 г., сводившим северо-восточные османские владения к Западной Грузии и Западной Армении. Далее на север османы контролировали Восточное Причерноморье и некоторые районы Предкавказья и Центрального Кавказа.
По-настоящему утверждаться на Западе Кавказа османы начали лишь после того, как в 1555 г. западнокавказские земли были закреплены как их сфера влияния. После этого Батум был включен в состав Трабзонского эялета (крупной административной области) Османской империи. В 1578 г. на землях Южной Грузии (Самцхе) был сформирован Чалдырский эялет (известен так же как Ахалцихский, или Гюрджистанский), а еще раньше южнее — эялет Ван, и построена оборонительная линия. Во время нескольких походов на север турецкие войска занимали Поти, Кутаиси и Сухуми. Эти города не стали, однако, местом постоянной дислокации османских гарнизонов. Княжества Восточного Причерноморья — Имеретию, Менгрелию, Гурию, Абхазию — османские власти объявили своей территорией, но форма их зависимости не была четко определена. Степень ее то усиливалась, то ослабевала, что было связано с состоянием сефевидо-османских отношений. Даже после мирных договоров 1590 и 1639 гг., еще раз зафиксировавших вхождение Западной Грузии в сферу влияния Османской империи, полного подчинения этих районов османам достичь не удавалось. Тем не менее княжества Западного Кавказа были тесно связаны с Османской империей торговыми отношениями, прежде всего участием в работорговле, что было характерно для большей части региона в целом (в особенности для черкесских областей). Работорговля и постоянные междоусобные войны ослабляли грузинские царства и княжества, но относительная слабость османского военного и административного присутствия в этих районах, а также труднодоступность внутренних областей препятствовали их более ощутимому подчинению османами.
Проникновение османов в район Кавказа шло и с севера, что было связано с борьбой Османской империи против генуэзцев, державших в XV в. в своих руках всю черноморскую торговлю и имевших на Черноморском побережье многочисленные фактории. Морская экспедиция 1475 г. против них привела к полной ликвидации генуэзских колоний в Причерноморье. Кафа (Феодосия), являвшаяся главной генуэзской факторией в Крыму, была взята под непосредственное османское управление, а с 1568 г. была объявлена центром особого эялета Османской империи, в который были включены окрестности этого города, Азовское побережье и примыкающие территории Северного Кавказа. В эялете размещались отряды султанских войск, которые подчинялись канцелярии капудан-паши, т. е. адмирала османского флота. Правитель Кафы бейлербей, вали или просто кафинский паша был объявлен «защитником Черного моря». Сложившееся на Крымском полуострове постордынское ханство в 1475 г. стало вассалом Османской империи. Этот статус сохранял за ним некую форму государственной обособленности и власть не только над татарскими племенами Крыма, но и над некоторыми народами и территориями Северного Кавказа.
Связи черкесских (адыгских) северокавказских племен с крымскими ханами представляли собой определенную форму личного вассалитета вождей племен, плативших дань в той или иной форме. Так, вожди черкесов-кабартай каждый год обязаны были преподносить хану и его наследникам «пленных черкесов». Считалось, что этим они предотвращают набеги крымцев на свои земли. Кроме этого был распространен обычай аталычества, т. е. отправки сыновей ханов для воспитания к черкесским беям. Принятие таких воспитанников было свидетельством подчиненности племен ханству, но оно сулило определенные выгоды, так как, если воспитанный племенем хан-заде становился ханом, он оказывал особое почтение своему аталыку (воспитателю) и молочным братьям. Воины племен порой привлекались для участия в военных действиях, которые вели крымские ханы. Значительный урон Северокавказскому региону наносила работорговля. В османское время черкесы-рабы использовались не только как воины, но и как слуги, гаремные насельники. Работорговля усиливала распри между адыго-черкесскими племенами и зависимость рядовых общинников от вождей.
Адыгские племена западной части Северного Кавказа, с которыми имели дело османские власти, очень разнились между собой в социальном и религиозном планах. Некоторые из них управлялись племенной аристократией и князьями, другие представляли собой более демократичные джемааты (общины) с выборными вождями и общими сходами. Эти племена, особенно проживавшие в горах, не признавали над собой никакой власти, в том числе османской или крымской. Основная масса черкесского населения оставалась верной традиционным анимистическим верованиям. Османские источники писали, что они живут «без вождей и без религии». Главы мелких племен могли быть мусульманами или христианами, порой по политическим мотивам меняя одну религию на другую. Со второй половины XVI в. начинается активное обращение в ислам адыгских князей.
В Кафинском эялете был создан Северокавказский санджак, особая административная единица, подчиненная эялету. Центром ее была крепость Тамань. Там находилась резиденция санджакбея и кадия (мусульманского судьи). Однако еще в XVII в. османские источники подчеркивают, что последним черкесским племенем, куда назначались кадии, были черкесы жане, которыми «предписания Корана в какой-то мере исполняются. Их нельзя обращать в рабство». Живущие же далее черкесы-кабартай (т. е. кабардинцы) — «из страны войны», т. е. исламские законы их не защищают. Вожди этих племен были полновластными хозяевами над соплеменниками, что и позволяло процветать работорговле, порождало внутриплеменную и межплеменную рознь. Османская управленческая структура усиливала разобщенность северокавказских племен. Территории Кафинского эялета считались относящимися к анатолийским районам империи. Крымское же ханство оказалось включено в Румелию (т. е. европейско-балканский регион). Без особого разрешения крымцы не имели права даже вступать на земли кафинского подчинения.
Пространство Центрального Кавказа, с XV в. получившее название Кабарда, являлось местом пересечения традиционных путей из Кафы и Азова на Дербент, далее на Тебриз и от Терека в Грузию и Ширван через Дарьяльское ущелье. Это стратегически важное положение привлекало завоевателей. В XVI в. на эту территорию претендовали Иран и Османская империя, а затем и Россия. Кабарда была одной из самых густонаселенных областей Кавказа. Считается, что населявшие её адыгские племена могли выставить армию в 15 тысяч всадников. Среди воинов-кабардинцев были глубоко укоренены представления о воинской чести и доблести. Однако в XVI в. среди княжеских семей не нашлось способных объединить все племена. Межкняжеские распри привели к разделению Кабарды на Большую и Малую, а каждую из них на ряд самостоятельных племен. Со второй половины XVI в. в Предкавказье начинают вторгаться ногайцы. Свои грабительские набеги в западночеркесские и кабардинские районы не раз совершали крымские татары. Бывали и ответные вторжения черкесов в крымские владения и даже осада ими османских крепостей. Однако чаще армия крымских ханов и османские войска проходили через Кабарду на пути к театру военных действий против иранских Сефевидов. Для облегчения этого пути и возможности переброски по нему войск из Дунайского региона османское воинское командование выдвигало даже идею о соединении каналом рек Дона и Волги. Попытка реализации этого плана и беспокойство за свои северные границы привели в 1569 г. к походу османских войск на Астрахань, незадолго до этого (в 1556 г.) присоединенную к России. Поход не удался, с Россией, пошедшей на некоторые уступки, конфликт был улажен. По настоянию российского правительства гребенское (горное) казачество вынуждено было оставить основанную ими крепость в устье реки Сунжи (правого притока Терека) и перебазироваться ближе к устью Терека. Османы после Астраханской неудачи не делали каких-либо попыток развивать свою экспансию в Восточную Европу, ограничившись Северным Причерноморьем и степями Предкавказья, где между Кабардой и Азовом обосновались так называемые Малые ногаи.
В 1557 г., т. е. на следующий год после завоевания Россией Астрахани, князья Кабарды установили отношения с Москвой. Их посольство просило защиты для своей страны от ногайцев, крымских татар и дагестанцев. Дочь кабардинского князя Темрюка Мария была выдана замуж за царя Ивана Грозного. Сам князь и его сыновья, оставшиеся в Кабарде, были мусульманами. Дочь и сопровождавший ее в Москву брат приняли православие. Крестился также племянник князя, прибывший в Москву в 1578 г. с очередным кабардинским посольством. Этот племянник стал родоначальником князей Черкасских. Для княжеских кабардинских семей было в обычае, что старшие дети оставались в Кабарде, а младшие уходили искать свою судьбу в другие страны, чаще всего в Крым, Стамбул, а то и в Москву и Польско-Литовское государство. Соответственно они меняли и веру, иногда даже несколько раз, в поисках более выгодной службы в той или иной стране. В то же время предпринятая Москвой попытка отправить в Кабарду православных миссионеров не имела успеха и в какой-то мере отпугнула свободолюбивых кабардинцев от христианства.
За первенство на Северном Кавказе с кабардинскими князьями соперничали шамхалы Дагестана. Шамхальство было одним из самых значительных государственных образований в Дагестане, населенном народами различного этнического происхождения. Его возвышению способствовало принятие местными обществами и княжествами ислама (начавшееся еще со времен арабских завоеваний середины VII–VIII в.), что привело к их консолидации для ведения войн против соседних народов, в первую очередь черкесов (кабардинцев) и грузин, многие из которых оставались на тот момент христианами или язычниками. В первой половине XVI в. шамхальство выступало как наиболее верный союзник Османской империи в борьбе с шиитским Ираном. Их сближало то, что в этом районе утвердился ислам суннитского толка. Территория шамхальства простиралась от Терека до Дербента. Во второй половине XVI в. там начались междоусобные раздоры, сопровождавшиеся колебаниями в политической ориентации, союзническими отношениями с мятежными крымскими царевичами (хан-заде), переговорами с иранским шахом и Москвой о закрытии османским войскам пути к Прикаспию, но проосманская ориентация брала верх. Попытки Москвы завоевать часть территории Дагестана в конце XVI — начале XVII в. оказались неудачными, так как русские войска, захватив земли одного из северных «вассалов» шамхальства в 1588 г., а затем и часть Дагестана, потерпели сокрушительное поражение недалеко от Махачкалы. В XVII в. шамхальство после ряда внутренних конфликтов, связанных с борьбой за престол, распадается на несколько частей.
В 80-е годы XVI в. после окончания Ливонской войны Россия начинает осваивать район Нижнего Поволжья. Тогда же на Тереке утверждаются первые крепости с русскими гарнизонами. Персидский шах присылал в Москву посольство (1587) с предложением дружбы и союза для борьбы с османами. Такой союз не сложился. В 1590 г. шах Аббас подписал мир с Османской империей, по которому была установлена османская власть в Ширване и границы империи достигли Каспийского моря. Однако в 1603 г. война возобновилась. Крымские татары своими набегами на пограничные российские районы и последующими переговорами с московскими властями пытались побудить русских убрать свои укрепления с Терека, так как они якобы мешают функционированию традиционного пути Крым-Дербент. В 1594 и 1604–1605 гг. русские войска совершили два неудачных похода против дагестанского шамхальства, что в результате привело к отказу от освоенных было позиций на Тереке. Российское продвижение в этот регион остановилось почти на два века. Не укрепились там и османы. В XVII в. контроль над Дагестаном и Каспийским морем перешел в руки Сефевидского Ирана. Пограничная линия, которая была установлена в 1555 г., оказалась наиболее естественной для размежевания территории Османской империи и Ирана.
Османы не чувствовали внешней опасности для своих причерноморских владений и не стремились далее расширять их границы. Северо-Восточные пограничные районы Османской империи оставались малоосвоенными и в военном, и в экономическом, и в религиозно-идеологическом отношении. Проехавший не раз по всему Кавказскому региону османский путешественник Эвлия Челеби писал, что при крымском хане Мухаммед-Гирее (1641–1644 и 1654–1666) «народ Кабарды удостоился чести приобщиться к исламу», однако после смещения этого хана он же (Эвлия) выражал сомнения в успехах исламизации: «Кто знает, что там произойдет впоследствии, а ныне… народ Кабарды стал мусульманским». Знаменательно, что более поздний османский автор (Хезарфен) относил кабардинцев к «стране войны», т. е. к неисламским землям, и писал, что эти племена «из страха покорились хану». Не считали османы нужным и укреплять тамошние крепости. Османские гарнизоны располагались лишь в Тамани (300 воинов), Темрюке (200) и небольшой крепости Кызылташ (40 человек). Численность гарнизонов свидетельствует о том, что их предназначение ограничивалось лишь присмотром за окрестными племенами. На протяжении всего XVII в. османы считали этот район своим, близким по духу, относительно спокойным и в силу своей удаленности от основных имперских территорий не требующим каких-либо усилий для организации его обороны.
Та же ситуация сложилась и в расположенной южнее Абхазии, где по свидетельству османских источников проживало 25 племен народа абаза (абхазы). Их Эвлия Челеби называл: «разбойничий, отважный народ… непокорный и мятежный… Не все они одного вероисповедания». Знаменательно, что этот наблюдательный путешественник предлагал восстановить заброшенную в его время крепость Анапу: «починив и исправив эту крепость, поместив в ней достаточный арсенал и войско, было бы легким делом превратить абхазские и черкесские земли в послушную и покорную область». Это, однако, сделано не было. Абхазские племена имели довольно тесные связи со стамбульским обществом. В столице Порты был даже специальный квартал, где жили абхазы — торговцы, моряки, пушкари. Многие из них отправляли своих детей для воспитания на родину. Вернувшись в Стамбул, они нередко занимали высокие посты в османском военно-государственном аппарате. Прозвище Абаза, Черкес и даже Гюрджу (грузин) имели несколько османских видных государственных деятелей. Абхазы и черкесы — родственные этнические группы, в значительной своей части исламизированные, путь их в османскую администрацию понятен. Гюрджу же, очевидно, происходили из Южной Грузии (Чалдырского эялета), где местная аристократия сохранила свои позиции, приняв ислам.
Более изолированными и в меньшей степени затронутыми конфликтами между Османской империей и Сефевидским Ираном оставались общества осетин, расположенные в труднодоступных горных районах и являвшиеся наследниками государства Алания, разбитого монголами. Аланы-осетины переместились в юго-восточную зону своего первоначального расселения, где смешались с другими местными народами. Социальное и имущественное расслоение различных осетинских обществ было в XVI–XVII вв. неодинаковым, большая часть из них оставалась «демократической» (управление находилось в руках ныхасов — народных собраний), но некоторые (Дигорское, Тагаурское) были «аристократическими» (власть принадлежала «сильным фамилиям», обладавшим рядом привилегий). Со стороны Кабарды в район расселения осетин проникал ислам. В земли соседних с ними ингушей (часть их обществ также некогда входила в состав Алании и была оттеснена в горы монгольским нашествием), ранее до определенной степени христианизированных грузинскими миссионерами, в XVI–XVII вв. мусульманство начало проникать со стороны Дагестана и Чечни. В последней также до XV–XVI вв. преобладало проникшее из Грузии христианство. Впрочем, степень начавшейся с усилением османов и Сефевидов исламизации (как и ранее христианизации) была на тот момент еще не очень высокой.
Оттесненные в горные районы осетины, ингуши и чеченцы стремились в этот период вернуться обратно в более плодородные и удобные для жизни долины. Наиболее успешными в этом отношении были чеченцы, которым удалось к началу XVIII в. значительно потеснить к северу ногайцев. Третьей силой для этой части Кавказа, так же как и для Кабарды, в этот период становится Московское государство. Среди чеченских обществ были достаточно сильны «промосковские настроения», хотя большую часть XVI–XVII вв. преобладали проосманские. В Москву в конце XVI в. (1588 г.) было отправлено первое посольство, которое фактически договорилось о переходе чеченских князей под покровительство русского царя. Москва стремилась установить свое влияние в чеченских землях (так же как и в кабардинских), через которые проходили важные торговые пути. Расселявшиеся на этих территориях русские казаки первоначально находились в хороших отношениях с горцами, периодически участвуя вместе с ними в совместных военных операциях против общих противников (крымских ханов, османов и Сефевидов).
Попытки осетин и ингушей спуститься в долины на тот момент оказались менее успешными. Они были пресечены в ходе совместных русско-карбардино-чеченских действий. Но отношения Москвы с осетинскими княжествами (находившимися в состоянии почти не прекращавшейся междоусобной борьбы) складывались неплохо, через их земли (например, Трусовское ущелье) проходили русские посольства к грузинским князьям и грузинские посольства в Москву. Осетины часто участвовали в военных конфликтах между грузинскими княжествами и турками или иранцами.
Грузинские княжества Гурия, Имеретия и Менгрелия оставались христианскими. Они платили дань, но не ежегодно, а раз в два-три года. Католические миссионеры, посещавшие этот регион, писали, что князья добровольно сделались данниками султана, однако, хотя и платили дань, не позволяли османским войскам входить в их княжества «не только для владычества, но и для прохода войск». Как свидетельствует уже упоминавшийся Эвлия Челеби, он проехал по всему Восточному Причерноморью, а это означало, что османская власть там признавалась, но степень подчиненности разных районов была различной. Он же пишет, что природные условия, например Менгрелистана, таковы, что даже с огромным войском проникнуть туда невозможно. Походы в глубь грузинских княжеств случались, и вели себя там османские войска как «в стране войны», т. е. прежде всего интересовались добычей и пленниками. В XVI в. походы совершались и со стороны Дагестана, и в восточные области Грузии. Однако устанавливать свою власть там османы не пытались.
Черное море, превратившись во внутренний османский бассейн, с конца XVI в. было закрыто для плавания иностранных кораблей. Международная торговля в регионе значительно сократилась. Экономические связи стали развиваться во внутриимперской сфере. В торговле Юго-Восточного Причерноморья продолжал играть значительную роль порт Трабзон, специализирующийся на морской торговле с «Менгрелистаном, страной Абаза и Черкесстаном». В порты Южного Причерноморья традиционно поступали товары, следующие из Ирана по Великому Шелковому пути и анатолийскому пути пряностей и красителей из арабских стран и Индии. В периоды, когда торговля с Ираном затруднялась длительными ирано-османскими войнами, поток транзитных товаров караванной торговли пытались привлечь к себе османские вассалы Западного Кавказа. К внутриимперской торговле они были неплохо приобщены и ранее. Так, доминиканский миссионер в Крыму Эмидио Портелли д’Асколи писал, что из областей Восточного Причерноморья купцы вывозят мед, прекрасные нитки для выделки полотна, рабов, воск и получают такую прибыль, что, затратив 100 реалов, выручают 300. Это же подтверждал посланник России в Имеретии (1650–1652) Алексей Иевлев: «А приезжают в Кутаис город торговые люди из турок, из кызылбаш, из Азова, из Тифлиса, из Гуриелей и Дадьян». Это «турки, жидовя, кызылбашеня, армяне, азовцы».
В 30-40-е годы XVII в. князь Менгрелии Леван II Дадиани вел дипломатические переговоры с рядом европейских держав о том, чтобы направить иранский шелк через Грузию и Черное море в Польшу и другие европейские страны, используя традиционные балканские торговые пути. Это был более короткий путь, чем через Ормуз и Алеппо и далее по Средиземному морю или через океан. А шелк в Грузии стоил вдвое дешевле, чем вывозимый из Алеппо. Планы Дадиани заинтересовали Польшу, Францию, итальянские республики и персидского шаха. Но османские власти, не желавшие пускать в район Черного моря торговцев других стран и менять традиционные грузопотоки в стране и практику внутренних пошлин, сорвали экономически выгодную затею своего вассала.
В конце XVI и первой половине XVII в. Причерноморье сильно страдало от морского пиратства и нападений пиратов на приморские города и крепости. Этими пиратами были запорожские казаки, но в восточной части Черноморья им нередко помогали «менгрельские азнауры» (дворяне) и представители других кавказских народов. В слабо освоенных и плохо организованных районах османского приграничья племенная вольница, не находившая себе другого применения, кроме войн и набегов, становилась все более заметным фактором дестабилизации политической и экономической жизни. Османские власти, озабоченные своими внутренними проблемами, оставили этот район без внимания. Вплоть до второй половины XVIII в. они не предпринимали на Кавказе усилий для более глубокого укрепления своих позиций. Успокаивало их и то, что и иранские власти вели себя так же пассивно, заботясь лишь о признании местными владетелями их верховенства.
Азербайджан и большая часть армянских княжеств оказались в начале XVI в. под властью государства Сефевидов. Армянское нагорье, через которое проходили важнейшие торговые пути, стремились захватить и османы, что привело к целому ряду конфликтов, в ходе которых эта область была сильно разрушена и пришла в запустение. По миру 1555 г. в Амасье османы получили всю Западную Армению, включая Васпуракан с центром в городе Ван, а Сефевиды сохраняли власть над Восточной Арменией. Создавалась даже «нейтральная зона» с центром в городе Карс. Но турки, возобновившие военные действия в конце 70-х годов XVI в., добились в 1590 г. присоединения к своим владениям всего Южного Кавказа. Аббас I (1587–1629), вынужденный подписать договор 1590 г., благодаря проведенной им реорганизации войска, смог отвоевать эти земли в начале XVII в. (1603–1605 гг.). В ходе борьбы с османами Аббас I использовал тактику выжженной земли. Отступая под натиском превосходящих по численности войск султана Ахмеда I, шахиншах приказал разрушать города и деревни, а население переселять во внутренние области Ирана. Находившиеся в зоне военных действий грузины, армяне и курды были насильственным образом переселены в район столицы Сефевидов Исфахана. Переселяемое население исчислялось несколькими сотнями тысяч. Значительную его часть составляли ремесленники. Одним из многих городов, пострадавших во время военных действий начала XVII в. и кампании Аббаса I по переселению армян, был крупный город Джуга (Джульфа).
Разрушение Джуги
(описание Жана Шардена, конец XVII века)
Этот город имеет полное основание называться старым, так как он совершенно разрушен; ныне можно судить только о его величине. <…> По словам армян, в этом городе было четыре тысячи домов, но, судя по развалинам, их могло быть вдвое меньше, причем большинство их состояло из каких-то ям и пещер, сделанных в горе и более пригодных для скота, чем для людского жилья. <…> Там в настоящее время живет не более тридцати армянских семейств.
Джульфу со всеми ее фортами и укреплениями разрушил Аббас Великий. Он поступил так по той же причине, по которой разрушил Нахичевань и другие города Армении, находящиеся на той же линии, а именно для того, чтобы лишить турецкую армию жизненных припасов. Этот тонкий политик и великий полководец, видя, что его силы не равны неприятельским, и желая помешать им ежегодно вторгаться в Персию, решил превратить в пустыню страны, лежащие между Ерзерумом и Тавризом по той линии, где расположены Эривань и Нахичевань и служившие обычным маршрутом для турок, где они укреплялись, потому что находили там достаточно жизненных припасов для продовольствия войска. По словам персидской истории, он вывел из этих мест всех жителей и животных, разрушил все здания, сжег все деревни и деревья, отравил много родников и таким способом обеспечил свои владения.
Жители Джуги были переселены в окрестности Исфахана, где ими был основан город Нор Джуга (Новая Джуга). Переселенные богатые джугинские купцы и ремесленники по замыслу Аббаса I должны были развивать ремесла и торговлю со странами Европы, в первую очередь торговлю шелком. Во многом запустению южных армянских земель, такому же, какое произошло в окрестностях Джуги, способствовало постепенное переселение на покинутые коренным населением земли кочевых племен. Другие кавказские народы также подвергались переселениям в последующие годы (например, в 1614 и 1616 гг. тысячи грузин были переселены в Иран, во втором случае — почти все жители Кахетии, где вместо них расселили кызылбашей).
Война между османами и турками, возобновившаяся уже в 1606 г., привела к четырехлетнему голоду (во время которого были зафиксированы случаи людоедства), в результате чего не погибшие и не переселенные теперь уже турками в центральные районы Малой Азии местные жители сами во множестве устремились в соседние и дальние государства, где значительно возросла численность армянских общин. Именно в областях, куда армяне были переселены или переселились сами, активно развивалась их культура: в Нор Джуге сформировалась своя школа армянской миниатюры, а также открылась в 1638 г. первая на Среднем Востоке типография. Армянские типографии существовали и в Венеции (первая печатная книга на армянском издана в 1512 г.), Константинополе, Риме, Львове, Милане, Париже и Ливорно.
В восточной части Армении к концу XVI в., кроме уже упомянутого в начале Хачена, образовались новые княжества — Гюлистан, Джраберд, Варанда и Дизак, позднее известные как «меликства Хамсе» («пять меликств»). Очередные войны османов с сефевидами привели к установлению в 1639 г. границ, которые практически не менялись затем до XIX в. Восток отошел к Ирану, Запад — к Турции. Османы разделили свои территории на эялеты (позднее переименованные в вилайеты): Эрзерумский, Карский, Баязетский, Себасийский, Ванский и Диярбекирский. Ими управляли назначаемые султаном паши. Сефевиды включили армянские земли в состав Ереванского и Нахичеванского ханств, позднее были созданы также Карабахское и Гандзакское ханства. Относительной независимостью пользовались лишь некоторые горные общины. В юго-западной части исторической Армении значительную роль играли курды. Их знать владела огромными землями и отвечала за охрану пограничных районов.
Таким образом, степень подчинения южной части Кавказа и в особенности Закавказья их завоевателям была достаточно высокой. В тех областях, где не было введено прямое управление Османской империи или государства Сефевидов, влияние «сюзеренов» проявлялось все равно достаточно сильно. Борьба против них не всегда была успешной вследствие отсутствия крупных государств и соперничества многочисленных местных царств, княжеств и знати друг с другом. Часто полунезависимые князья были вынуждены подчиняться решениям, принимаемым в Стамбуле или Исфахане, оказывались в плену или в заложниках у своих сюзеренов. Гораздо большей независимостью пользовались расположенные севернее общества и протогосударственные образования. Но и с этой стороны Кавказ постепенно оказывался включенным в сферу влияния новой силы в регионе — Московского царства, экспансия которого была лишь временно приостановлена внутригосударственными неурядицами.
Конец кочевых империй
После изгнания монголов из Китая в 1368 г. ставка последнего юаньского императора Тогон-Тэмура (1333–1370) располагалась около озера Далайнор, откуда он планировал вернуться в Китай. Однако Тогон-Тэмур был разбит войсками империи Мин в 1370 г., и от первоначальных планов пришлось отказаться. Его сын Аюшридара (1370–1378) был вынужден перенести ставку в древнюю столицу империи город Каракорум и заключить мирный договор с Китаем. Договор был нарушен следующим ханом Тогус-Тэмуром (1378–1388).
В этот период монголы еще сохраняли административные институты, выработанные за столетний период господства над Китаем. Однако постепенно проявлялась тенденция к восстановлению более архаичных механизмов управления. Военно-административная структура монголов состояла уже не из «туменов» (10 тысяч воинов), а из племен, которых у монголов насчитывалось 40, а у ойратов — четыре. Возможно, это число имело символический характер, а не указывало на реальное количество племен. Конфедерация делилась на левое (дзун гар) и правое (барун гар) крылья. Фактически это уже была не кочевая империя, а имперская конфедерация. Элиту составляли потомки Чингисхана, так называемый «Золотой род» (алтан уруг) или «белая кость» (цаган ясун), ханы, племенные вожди. Остальное население делилось на «лучших», простолюдинов и «черный» люд.
В первые десятилетия существования династии Мин китайцы совершали активные военные походы против кочевников. В год Куликовской битвы (1380) они отправились в самое сердце степной империи и сожгли Каракорум. Город пришел в запустение. В 1387–1388 гг. минские войска совершили еще два удачных похода. По данным китайских источников, в плен попало около 70 тысяч кочевников. Хан был убит своим соперником. Внутри монгольского общества начались усобицы. С одной стороны, существовала сильная конкуренция среди многочисленных наследников Чингисхана. С другой — племенные вожди стремились усилить собственную власть. В летописи того времени приводятся слова одного из вождей: «Зачем нам принимать над собой господина? Сами ведь можем ведать свои головы! Убьем теперь этого наследного принца-царевича!» Все это привело к окончательному распаду степной империи.
В то же время монголы обратились к традиционной политике хунну и тюрков: чередованию набегов и вымогательств подарков. Поскольку столица империи Мин была перенесена на юг, в Нанкин, набеги не угрожали Китаю новым завоеванием. Однако китайцы не хотели ни торговать, ни откупаться подарками. В результате XIV–XVII вв. вошли в историю как период нескончаемых грабежей и набегов номадов на приграничные районы Поднебесной.
В конце XIV в. начались войны между восточными и западными монголами. Последние в дальнейшем стали называться ойратами. Отчасти конфликты между ойратами и монголами, обитавшими в центральных и восточных районах страны, были спровоцированы тем, что последние контролировали пути в Китай, препятствуя соседям торговать с династией Мин. В 1434 г. ойраты разбили восточных монголов и подчинили почти всю территорию Монголии. Расцвет племенной конфедерации ойратов связан с именем хана Эсена (1440–1454).
Дипломатия подарков
Воссозданная имперская конфедерация успешно противостояла Срединной империи. Под давлением кочевников китайцы снова открыли рынки и обещали выплачивать подарки в качестве компенсации за то, что номады не будут нападать на приграничные территории. В 1446 г. Эсен привез в Китай для обмена на товары престижного потребления 800 лошадей, 130 тысяч беличьих шкурок, 16 тысяч шкур горностаев и 200 соболей.
Для Китая практика обмена подарками означала необходимость принимать большие делегации из степи. При Эсене была достигнута официальная договоренность о том, что численность посольств не будет превышать 50 человек, но хитрые кочевники постепенно довели ее до двух-трех тысяч. Китайские чиновники разводили руками и говорили, что могут оплатить пребывание лишь ограниченному числу членов посольства, ссылаясь на достигнутую ранее договоренность. Ойраты настаивали на увеличении расходов, что приводило к конфликтам и новым набегам. Кроме того, по дороге в столицу империи кочевники вели себя не как послы, а как завоеватели: грабили местное население, убивали и похищали людей.
В 1449 г. китайцы решили проучить степняков. Была собрана большая армия, которую возглавил сам император. Однако войско оказалось плохо подготовленным и в решающем сражении потерпело поражение от кочевников. Император Ин-цзун попал в плен. Эсен, уверовав в собственную непобедимость, принял титул «великого юаньского императора». Он хотел получить огромный выкуп и породниться с династией Мин, но китайцы отказались выкупать пленного императора. Это ослабило авторитет Эсена среди племенных вождей, рассчитывавших получить значительную наживу. Вскоре начались раздоры и Эсен погиб в борьбе с племенными вождями.
Середина XV столетия была временем формирования новой картины степной Евразии. На территории современного Казахстана в 1428 г. было создано государственное образование во главе с Абулайр-ханом. Примерно в этот же период были образованы другие конфедерации кочевников: Ногайская орда (конец XIV–XVI в.), Казанское ханство (1438–1552), Крымское ханство (1443–1783), Казахское ханство (1465–1731), Сибирское ханство (конец XV — 1598), Астраханское ханство (1502–1556). Правильнее эти политические образования было бы называть квазиимперскими образованиями, поскольку структурно они были подобны классическим кочевым империям древности и Средневековья, но отличались меньшими размерами.
Характерной чертой большинства новых конфедераций являлась политическая гегемония чингизидов. Само собой разумеющимся считалось, что править должны только потомки Чингисхана. Ханский титул редко передавался по наследству. Гораздо чаще ханов избирали на собраниях знати (аналогах монгольских курилтаев). Ханы выполняли военные и перераспределительные функции, являлись верховными арбитрами в различных спорах. Чиновничьего аппарата не существовало. «Десятичная система» практически везде сменилась традиционной родо-племенной организацией. В ханствах сохранилась крыльевая структура. Крылья делились на отдельные вождества или племена, подразделявшиеся на сегменты более мелкого порядка, вплоть до линиджей и общинно-семейных групп.
В третьей четверти XV в. восточным монголам удалось потеснить ойратов и восстановить контроль над Монголией. Это произошло при Даян-хане (1470–1543). Он объединил всю территорию Монголии и принял титул «Великого юаньского хана». Вторая половина XV в. вошла в историю как время непрерывных набегов кочевников на Китай. Но только в 1488 г. был заключен желанный для номадов договор об открытии рынков для торговли с Поднебесной, с небольшими перерывами сохранявший свое действие до 1500 г. Степняки поставляли на рынки лошадей, крупный рогатый скот, шкуры и другую продукцию скотоводческого хозяйства. Из Китая они получали ткани, в том числе шелковые, а также чугунные котлы.
После смерти Даян-хана созданная им конфедерация снова распалась на ханства и племена. Между их вождями опять начались усобицы. В этот период фактически обособились Северная (Халха), Южная и Западная (Джунгария) Монголия. Южная Монголия разделилась на семь ханств, состоявших из 49 хошунов (племен или вождеств). Халха делилась на семь хошунов. Некоторая стабилизация внутреннего положения была достигнута только в период правления Алтан-хана во второй половине XVI в. Ставка хана превратилась в настоящий город Хухэ-Хото (совр. Хух-Хото — Внутренняя Монголия). Там проживали торговцы, ремесленники. В окрестностях города селились китайские крестьяне, занимавшиеся земледелием. Алтан-хан активно способствовал распространению тибетского буддизма в Монголии. Ему удалось настоять и на открытии нескольких приграничных рынков. Но как только монголы требовали от китайцев поставок зерна и тканей, правительство Поднебесной, не желавшее их усиления, прекращало торговлю. И номады вновь садились на коней и отправлялись в набег за товарами престижного потребления.
Согласно договору 1571 г. многие монгольские племенные вожди получили от Срединной империи право на торговлю и на получение подарков. Монополия верховного хана на внешние отношения с Китаем была нарушена. Поскольку каждый вождь получил собственные источники доходов, племена стали противиться объединению под чьей-либо властью. Значительно ослабило монгольское общество и перепроизводство элиты, ставшее следствием обычая многоженства. Только у Даян-хана имелось более ста потомков мужского пола, не считая наследников других линий, идущих от Чингисхана, а также поколений его братьев и прочих родственников. В XVII в. некоторые чингизиды имели уже меньше 50 голов скота. Стремление увеличить благосостояние представителей «белой кости» за счет других категорий монгольской кочевой аристократии привело к росту внутренних конфликтов и усобиц.
Маньчжуры и Степь
На рубеже XVI–XVII вв. над номадами нависла новая опасность. На Северо-Востоке Китая формировалось маньчжурское государство. Маньчжуры (манчжуры) стали активно переманивать ханов Южной Монголии на свою сторону. Те, кто сопротивлялся, были подчинены силой. В 1632–1634 гг. было разгромлено Чохарское ханство, дольше других сопротивлявшееся маньчжурам. В 1636 г. состоялся съезд ханов, на котором великий хан маньчжуров Абахай был провозглашен богдоханом монголов. С этого времени Монголия фактически разделилась на две части — Внутреннюю и Внешнюю (Халху) Монголию. На территории Западной Монголии ойратские племена объединились в Джунгарское ханство (1635–1758). Границы ханства протянулись до озера Балхаш и верховьев Иртыша.
В 1646 г. маньчжуры нанесли первое поражение монгольским ханам из Халхи. С течением времени большая часть племен Халхи попала под влияние маньчжурской династии Цин, завоевавшей и Китай. Это привело к ухудшению отношений между восточными монголами и ойратами. Правитель ойратов Галдан-хан совершил в 1688 г. поход в Халху и разбил восточных монголов, которые были вынуждены просить поддержки у маньчжуров. В 1691 г. маньчжуры созвали Долонорский съезд всех монгольских ханов, на котором объявили о «добровольном» вхождении Северной Монголии в состав империи Цин. Маньчжуры реорганизовали институты управления степными племенами, включив монголов в военно-административную систему империи. Из племен создали так называемые «знамена» (ци). Монгольские ханы и старейшины принимались на службу и получили чиновничьи титулы. Для управления делами монголов было организовано специальное ведомство. В 1636 г. введено «Уложение», регламентировавшее правила поведения кочевников. Маньчжуры использовали самые разнообразные способы контроля за номадами: брачные союзы с ханами, институт заложничества, создание конкуренции между различными племенами, переселение на север китайцев и поощрение оседлости.
Буддизм распространялся на территории Монголии с конца XVI в. В 1586 г. на месте развалин Каракорума был основан первый буддийский монастырь Эрдени-Дзу. Сначала наиболее активно новую религию принимала элита. Простые номады были равнодушны к «желтой вере» (так монголы называли буддизм по цвету одежды его монахов). Однако в период правления Цинской династии в Монголии роль буддизма (ламаизма) резко выросла. Он помогал решению извечной для китайских империй проблемы замирения кочевников.
Номады стали вовлекаться в процессы рыночного обмена. Но китайские торговцы сознательно занижали стоимость скотоводческой продукции, поставляя кочевникам товары низкого качества. Поскольку, как обычно, у скотоводов не хватало наличных денег, жители Поднебесной с легкостью давали им средства взаймы, но под высокие проценты, что приводило к разорению многих степняков. Элита фактически поощряла такое положение дел, поскольку пользовалась у китайцев неограниченным кредитом. В целом скотоводческое хозяйство было вынуждено приспосабливаться к новым экономическим реалиям и ориентироваться на внешний рынок. С этого времени номады — некогда «бикфордов шнур» истории цивилизаций (по образному замечанию Ф. Броделя) — оказались вытесненными с авансцены мировой истории.
Народы Арктики и Субарктики
Приполярная область, включающая Арктику (тундру) и Субарктику (бореальные леса), как принято считать, с древности делилась на пять устойчивых этнокультурных ареалов: нордический палеогерманский на Севере Европы, палеоуральский на Севере Восточной Европы и Урала, восточносибирско-палеоазиатский на Северо-Востоке Азии, палеоэскимосский в Арктике от Берингоморья до Гренландии и палеоиндейский в лесной полосе Северной Америки. Долговременная устойчивость этих ареалов предопределялась системами внутренних связей и миграций, в свою очередь обусловленных экологией и традиционными схемами занятий. Все культуры Севера обладали высокой адаптивностью и подвижностью, унаследованной от предков — охотников-мигрантов каменного века, освоивших Евразию от Скандинавии до Чукотки, перешедших по Берингову мосту[9] в Новый Свет и достигших в своей экспансии 76° с.ш. в Евразии (сумнагинская культура, остров Жохова, Новосибирский архипелаг) и 83° с.ш. в Гренландии (культура индепенденс на Земле Пири). Вместе с тем они различались характером адаптаций и миграций: приморские нордическая и эскимосская традиции опирались на ресурсы моря и мореходство; материковые лесные и тундровые культуры — на промысловый потенциал внутренних территорий и транспортную сеть рек — водоразделов-высокогорий. Контакты с южными соседями не ограничивались технологическими заимствованиями и иногда приобретали вид встречного воздействия или экспансии, например в случаях заселения Америки, походов в Европу северных германцев или военной миграции на Юг Сибири носителей кулайской культуры раннего железного века.
Стратегии адаптации различались по опорным биоресурсам и способам их освоения. Каждая из культур Севера — морская зверобойная, тундровая оленная или таежная охотничье-рыболовная — по-своему вторила поведенческим циклам промысловых видов: эскимосы сезонно перемещались в зависимости от миграций китов, моржей и тюленей, северные самодийцы, саамы и чукчи — вслед за кочующими стадами оленей, таежные угры, кеты, алгонкины и атапаски — с учетом сложного переплетения биоритмов лесных зверей, рыб и птиц. В языке ненцев слово «жизнь» имеет один корень с «диким оленем», в языке восточногренландских эскимосов — с понятием «лов морского зверя».
Переменчивая Арктика с бурными сезонными миграциями зверей и птиц ставила своих обитателей в более жесткие условия, чем укрытая лесами Субарктика с устойчивым многообразием биоценоза. Если экосистема тайги позволяла бореальным промысловикам жить в равновесии с природой, исповедуя охранительно сберегающие установки, то экосистема тундры вынуждала арктических охотников вести хищническую добычу по правилу «найти и уничтожить»: массовые охоты на оленей, овцебыков, белух, стаи линных птиц широко известны в циркумполярной зоне. Этими же обстоятельствами отчасти объясняются резкие миграционные подвижки, а также решительные перестройки адаптивных стратегий, в том числе «оленеводческая революция» XV–XVII вв. на Севере Евразии.
Северные культуры приспосабливались не только к колебаниям климата и миграциям промысловых зверей, но и друг к другу, причем одни выступали в роли локальных, осваивавших местные природные ресурсы, другие были магистральными, охватывавшими большие пространства и связывавшими или подчинявшими ряд локальных культур и сообществ. В последнем случае реализовалась трехмерная модель экосоциальной адаптации, когда магистральная культура использовала не столько биоресурсы, сколько локальные культуры. На подчинении местных промысловых общин путем военно-грабительских рейдов и/или торговли строились стратегии колонизации викингов, эскимосов-туле, северных пермян, тундровых самодийцев и кочевых якутов.
Морская колонизация Севера
Средневековая морская колонизация Арктики скандинавами и эскимосами началась в X в. н. э. и завершилась распадом сети колоний около XV в. н. э. Традиции приморской адаптации в Северной Атлантике и Тихоокеанском регионе уходят корнями в каменный век, однако взлет мореходства пришелся на период средневекового климатического оптимума, когда две морские культуры вслед за отступившими льдами стремительно ворвались в Арктику на гребне Гольфстрима и через горло Берингова пролива. Подобно взрывной волне, обе морские миграции раскатились по Арктике: скандинавская — до Лабрадорского моря на западе и Карского на востоке, эскимосская — до Колымы на западе и Гренландии на востоке. Истории и фольклору было угодно сохранить свидетельства встречи мореходов двух арктических «школ», случившейся в Гренландии около 1000 г. н. э. Впрочем, диалог викингов и эскимосов мало походил на обмен опытом, он изобиловал взаимными набегами, поджогами и похищениями.
Экосоциальная адаптация викингов в Арктике была основана на морском промысле и использовании ресурсов соседей — финнов и бьярмов, населявших побережье Баренцева и Белого морей. Халогаландец Оттар, один из первопроходцев Северного морского пути конца IX в., бил китов на море, собирал дань с финнов (саамов) и торговал с беломорскими бьярмами. Создаваемые северными викингами колонии играли роль перевалочных баз, торговых перекрестков и боевых форпостов, а методами «социальной экономики» были в зависимости от ситуации торговля, сбор дани или пиратство. Со своей стороны местные жители не только страдали от набегов викингов, но и прибегали к их посредническим и военным услугам: например, согласно саге, норвежский конунг Хальвдан защищал карел и покорял бьярмов.
Сходную картину протяженных миграций и роста вооруженности мореходов рисует археология Северотихоокеанского региона в эпоху туле (Х-ХІІІ вв.). Большие жилища берингийских китобоев, как и длинные дома скандинавов, могли быть как долговременными резиденциями, так и походными бараками. Не раз отмечалось, что развитие морского промысла способствовало формированию больших коллективов и учащению межгрупповых конфликтов, а также появлению военного культа и класса воинов. Охота на кита сродни морскому сражению и рождает идеологию господства над стихиями и пространством, легко переносимую на общественные отношения. Промысловая экспедиция китобоев, насчитывавшая от трех до восьми байдарных команд (30–70 мужчин), при случае превращалась в военную или пиратскую флотилию. По-видимому, дальние рейды за мигрирующими китами носили не только и не столько промысловый, сколько военно-колонизационный и торговый характер. Диапазон миграций морских кочевников Берингоморья охватывал как северные, так и южные моря (с чем связано распространение в Северотихоокеанском регионе и Арктике пластинчатых доспехов южного происхождения). Арктические эскимосы-мореходы создали обширную сеть колоний, вовлекая в торговые, военные и брачные отношения местных жителей, от предков юкагиров и чукчей на Западе до групп бирнирк и дорсет на Востоке.
Морские культуры сохраняли целостность до тех пор, пока насыщались импульсами из базовых очагов — Скандинавии и Берингоморья. Со временем этап колонизации сменился этапом развития колоний, и героика покорения пространств растаяла в обыденности налаженных отношений. Морские пути и берега, напротив, стали замерзать — теплый климат сменился к середине II тысячелетия н. э. «малым ледниковым периодом». Свою роль сыграло влияние южных цивилизаций Востока и Запада, предлагавшее устойчивые альтернативы ценностям северных элит. Основным фактором, приведшим к «остыванию» северных морских культур, было превращение кочевых морских дружин в оседлую элиту колоний. Ушли в прошлое боевые флотилии северных пиратов и китобоев, а вместе с ними корабли-драконы, трезубцы и большие общинные дома.
Первыми сошли со сцены викинги. С севера на их владения наступали льды, с юга — христианство. На Русском Севере они растворились в среде поморов, в Гренландии их колонии исчезли в XV в. Одновременно гренландские эскимосы переориентировались с морской охоты на промысел мускусного быка. Упадок китобойного промысла и, соответственно, культуры туле произошел в XIV–XVI вв. на всем арктическом пространстве от Гренландии до Чукотки; в центральной части канадской Арктики добыча китов прекратилась полностью. С XV в. большие поселения китобоев на мысе Крузенштерна уступили место разбросанным по берегу однокомнатным хижинам, жители которых вместо китов ловили рыбу. Колонии магистральных морских культур распались на локальные общины.
В Северотихоокеанском и Североатлантическом ареалах арктические мореходы не только осваивали морские берега, но и создавали цепочки речных колоний. Это вызывало развитие сухопутных, прежде всего зимних коммуникаций, а в целом — эффект транспортного резонанса, когда удвоенный потенциал путей по воде и суше обеспечивал устойчивость обширного социального пространства. Два вида транспорта подпирали друг друга, давая возможность протянуть сеть коммуникаций в отдаленные земли (например, восточноевропейские, уральские и чукотские тундры). В качестве наземного транспорта викинги предпочитали коней, эскимосы — собак. В Евразии альтернативой скандинавским лошадям и эскимосским собакам стали олени. Крупнейшие очаги арктического оленеводства — саамский, ненецкий и чукотский — находились в непосредственных связях с центрами морской культуры: тундры саамов и ненцев примыкали к «северному кольцу» викингов, тундры чукчей — к морским путям эскимосов-туле. Оленеводческие кочевья начинались там, где кончались морские, и были их сухопутным продолжением.
Оленеводство в Северной Евразии известно с раннего железного века и стало традицией, по меньшей мере, в четырех культурных ареалах — в Фенноскандии, на Урале, Алтае и Чукотке. Однако до середины II тысячелетия н. э. оно сохраняло значение вспомогательного средства охоты (олени-манщики) и транспорта. Крупные стада и соответствующие кочевые практики распространились в тундрах Евразии с запада на восток в XVI–XVIII вв.
Становление самого раннего, саамского очага крупно стадного оленеводства связано с влиянием культуры скандинавов. Уже первое описание североскандинавского оленеводства IX в. норманном Оттаром содержит признаки расширения его масштабов: ручные упряжные олени ценились и составляли статью «финской дани» наряду с пушниной, кожей морского зверя и птичьим пером; стадо в шестьсот голов скопилось у халогаландца из дани и предназначалось, вероятно, не столько для кухни, сколько для зимних военно-торговых экспедиций, в которые он мог ежегодно снаряжать до десятка купцов-воинов с проводниками и товарами; судя по всему, «самые знатные» саамские партнеры-данники, для которых не слишком обременителен был ежегодный налог в пять ездовых оленей, также располагали значительными стадами. В XVI в. в горных тундрах Северной Скандинавии кочевали саамы-оленеводы, потесненные южными соседями и двигавшейся на север государственностью с ее повинностями и налогами. В XVII в. крупностадное оленеводство распространилось в самоедских тундрах от Белого моря до Таймыра; несколько позже оно заняло ведущие позиции в восточносибирских тундрах у коряков и чукчей. За относительно короткий срок северные промысловики превратились в пастухов-кочевников, и основой тундровой экономики стало крупностадное оленеводство.
Эпоха морских кочевников в Арктике сменилась эпохой тундровых кочевников. Оленеводческая революция, прокатившаяся в середине II тысячелетия н. э. по северу Евразии от Скандинавии до Чукотки, была не только экономическим сдвигом, но и социальным потрясением, связанным с войнами и грабежами. Стартовой площадкой крупностадного оленеводства было использование домашних оленей в качестве товара и транспорта, в том числе для стремительных военных набегов на «боевых нартах». Некоторые поведенческие характеристики буквально роднят кочевников моря и тундры. Как некогда викинги захватывали друг у друга корабли, считая власть над морем залогом господства на земле, так за оленьи стада сражались со своими соседями ненцы и чукчи, сознавая, что именно олени дают ключ к обладанию тундрой. Тех и других оседлые жители называли пиратами и разбойниками. Те и другие славились необычайной подвижностью, воинственностью и тягой к торговле. Возможно, мореходы пробудили в тундровых охотниках вкус к торговле и войне, который со временем вызвал к жизни новые кочевые культуры.
Непосредственной причиной «оленеводческой революции» в тундрах Евразии нередко считается похолодание климата, способствовавшее быстрому размножению оленей; в качестве сопутствующего фактора рассматривается утверждение на Севере государственной власти, обеспечившее развитие торговли и ослабление межплеменных конфликтов. Особое внимание при этом уделяется узаконению российским государством частной собственности: в иных условиях «богач был бы очень скоро экспроприирован своими же сородичами. Кроме того, большое стадо оленей было бы объектом постоянных вожделений соседей, и роду богача пришлось бы почти бесконечно воевать».
В действительности становление кочевого оленеводства пришлось на начальный этап колонизации, полный войн, конфликтов и переселений. Собственно накопление больших стад было борьбой за власть в тундре — «войной за оленей». Вероятнее всего, не благоприятные, а кризисные социальные условия середины II тысячелетия н. э., вызванные экспансией государств, обернулись ростом миграционной подвижности и отходом туземцев в отдаленные тундры — «бегством в кочевники». Экологическим следствием внешнего политико-демографического давления было сокращение популяции диких оленей в результате перепромысла, социокультурным — военизация жизни, движение на окраины и даже за пределы освоенного пространства, рост стад и становление кочевничества как условия независимости и мобильности.
Фактор колонизации был ключевым в социокультурных сдвигах и миграциях на Севере в XV–XVII вв. Доминирующую роль все больше играли европейские очаги колонизации, хотя остаточное воздействие оказывал и центральноазиатский очаг. Мигрировавшая на север еще во времена монгольского владычества группа прибайкальских курыкан продвинулась по экологически близкой степям долине Лены и заняла алдано-вилюйско-ленский перекресток, с древности бывший эпицентром развития и распространения восточносибирских культур. Южносибирские кочевники-курыкане во взаимодействии с туземными тунгусскими и юкагирскими группами создали новую магистральную культуру «конных людей» саха (якутов), охватившую своим влиянием значительную часть Восточной Сибири вплоть до Арктики (группа якутов-оленеводов).
С середины II тысячелетия н. э. приполярная зона становится ареной экспансии и соперничества европейских метрополий: Западной Европы, Скандинавии, Новгорода, Москвы. Началась европейская колонизация Севера с походов норманнов в Бьярмию и заселения Исландии, Фарер и Гренландии на рубеже I–II тысячелетий н. э. На западе скандинавская экспансия достигла Америки (Лейв Эйрикссон), но вскоре иссякла: поселения на Ньюфаундленде запустели, а в Гренландии колонии норманнов прекратили существование около XV в. На Северо-Востоке Европы колониальное движение получило развитие в торгово-промысловых и военных походах новгородцев и поморов. За полтысячелетия на севере Восточной Европы сложилась поморская культура с центром в Беломорье и обширной сетью колоний от Скандинавии до Урала.
Северорусская экспансия придала дополнительный импульс движению соседних уральских культур как в Арктике (саамской и самодийской), так и в Субарктике — северопермской (коми-зырянской). Предки коми-зырян со времен викингов были активными участниками речной торговли, их этническое имя permi приобрело у соседей нарицательный смысл «бродячий торговец». Во взаимодействии с норманнами и новгородцами они контролировали речные пути от Балтики до Приуралья. Не случайно коми-зыряне выступили проводниками русских торгово-промысловых и военных походов за Урал, включая рейд Ермака.
На американском Севере первые последствия европейской колонизации обозначились в конце XVII в. В отличие от племен Новой Англии, потесненных и истребленных белыми колонистами, северные алгонкины (кри, монтанье, наскапи), находившиеся в сфере влияния Новой Франции, по-прежнему обитали вокруг Гудзонова залива и на Лабрадоре. Проникновение белых охотников-трапперов и мехоторговля основанной в 1670 г. английской Компании Гудзонова залива вызвали активизацию пушной добычи и движение к торговым факториям. В это же время торили пути на Север миссионеры, рудокопы и чиновники, сыгравшие решающую роль в колонизации Арктики и Субарктики Нового Света.
Еврейская диаспора в середине XV–XVII веке
Раннее Новое время в истории мировой еврейской диаспоры — это период миграций (в первую очередь на Восток), образования и расцвета новых центров (в Речи Посполитой и в Османской империи), формирования новой этноконфессиональной группы — крещеных евреев, в основном пиренейского происхождения, и их активного участия в экономической жизни Европы, а также период постепенных изменений в ментальности и социальном устройстве еврейского сообщества, предвосхитивших эпоху Просвещения, эмансипации и ассимиляции.
К концу XV в. еврейское население в Западной Европе заметно уменьшилось: после изгнания из Англии (1290), Франции (1394), Испании и других владений Арагонской короны (1492) и насильственной христианизации в Португалии (1497) еврейские общины оставались лишь в Италии, Провансе (в подвластных папскому престолу графстве Венессен и в Авиньоне) и в ряде княжеств Священной Римской империи. Изгнанники и добровольные эмигранты, покинувшие страны Западной и Центральной Европы из-за правовой нестабильности, экономической эксплуатации или социальной агрессии, пополняли еврейские общины Польши, Литвы, Галиции, Балкан и Палестины, и до возобновления — уже в XVII в. — еврейского присутствия в крупных европейских торговых городах центры диаспоры переместились в Польско-Литовское государство и Османскую империю.
Еврейский центр в Восточной Европе
Вторая половина XIII–XIV в. в еврейской традиционной историографии именуются «веком мученичества» германского еврейства. Правовой и социальный статус евреев как «крепостных короны» (servi camerae) стал трактоваться властями в сугубо эксплуататорском ключе; возрос финансовый гнет, включавший принудительные займы, новые чрезвычайные налоги и подушную подать — «золотой пфенниг» (рассматривавшийся как возрождение древнего «святого шекеля» — налога на Иерусалимский храм, который после поражения Великого восстания в Иудее и разрушения Храма стали платить в пользу храма Юпитера Капитолийского, т. е. в пользу римского императора, чьим наследником считал себя император Священной Римской империи). Участились случаи наветов (обвинений в ритуальном убийстве — «кровавый навет», осквернении гостии и отравлении источников воды), которые, как правило, поддерживались местными властями, в особенности церковными. Как вследствие наветов, так и по другим причинам вспыхивали серийные погромы; некоторые германские банды даже специализировались на еврейских погромах (банды юденгилегеров — «избивателей евреев»).
В XV–XVI вв. эти тенденции сохранились, и на них наложилась череда локальных и иногда временных изгнаний из немецких и австрийских городов (Берлин, Страсбург, Майнц, Регенсбург, Нюрнберг и др.) и курфюршеств (Мекленбург, Бранденбург, Саксония, Тироль, Штирия, Каринтия и др.). Городские власти, защищая интересы ремесленных и особенно купеческих гильдий, которые опасались конкуренции с еврейской стороны, добивались» от императора «привилегий нетерпимости» (privilegium de non tolerandis Judaeis) — права изгнать евреев и не допускать их больше в свой город.
Несмотря на то что как немецкий, так и итальянский гуманизм характеризовался рядом доброжелательных и плодотворных контактов между христианскими и еврейскими интеллектуалами (гуманисты брали у евреев уроки библейского иврита) и юдофилией некоторых выдающихся его представителей (например, Иоганна Рейхлина), лютеранская Реформация отношения к евреям в Германии не изменила. Мартин Лютер, проповедовавший сначала благосклонность к евреям в пику католической юдофобии (например, в сочинении «О том, что Иисус Христос был рожден иудеем», 1523), со временем, не дождавшись массового перехода евреев к своей вере, стал прибегать к антиеврейским популистским лозунгам и поддерживать традиционные наветы (трактат «Об иудеях и их лжи», 1543), тем самым узаконив юдофобию в протестантских княжествах. Изгнанное и бежавшее от погромов еврейское население германских земель стало концентрироваться в Чехии и в Речи Посполитой. В Чехии в середине XVI в. также возникла угроза изгнания, и часть чешских евреев переселилась в Польшу (в Казимеже, пригороде Кракова, существовала чешская община).
В Польше и Литве евреи появились после погромов во Франции и Германии и в связи с немецкой колонизацией этих земель, т. е. еще в XII–XIII вв. Еврейская община, неизменно лояльная к центральной власти, не имеющая политических амбиций, исправно платящая высокие налоги и являющаяся важным элементом городского развития, изначально получала протекцию и привилегии от польских королей и литовских великих князей. За исключением кратковременного изгнания из Литвы (1495–1503) и обвинений в прозелитизме (в связи со случаями иудействования) и протурецких симпатиях, а также нескольких кровавых наветов, покровительственное отношение короны сохранилось и в XVI в., особенно при королях Сигизмунде I Старом (1506–1548), Сигизмунде II Августе (1548–1572) и Стефане Батории (1575–1586). XVI — начало XVII в. традиционно считаются «золотым веком» восточноевропейского еврейства.
Согласно полученным от короля привилегиям и в связи с государственными и внутриобщинными фискальными нуждами развивалось еврейское самоуправление, достигшее в Речи Посполитой высокого уровня. Управление это было умеренно олигархическим (существовал имущественный ценз для избирателей) и многоступенчатым: пирамиду из общинных, окружных и земельных советов (они же сеймы, или ваады) венчал Ваад Четырех земель — верховный совет, куда съезжались представители еврейских общин из основных областей государства (сначала земель было пять — Великая Польша, Малая Польша, Галиция, Волынь и Литва, с 1623 г. в Литве возник свой Ваад). Помимо ваадов была организована касса взаимопомощи для всей еврейской общины страны (в частности, эта касса покрывала судебные издержки индивида или общины при необходимости защиты от наветов) и верховный суд, который заседал в Люблине во время регулярных ярмарок.
Польские еврейские купцы занимались транзитной торговлей от Балтики до Крыма и Стамбула. Они продавали поташ, деготь, строевой лес и селитру — товары, пользовавшиеся особым спросом в Германии и Швеции во время Тридцатилетней войны (1618–1648). Кроме того, евреи выступали агентами колонизации и администрирования украинских земель, будучи крупными арендаторами, откупщиками налогов и управляющими у польского панства и шляхты, получивших на Украине большие вотчины.
Дискриминация православных, в частности ущемление казацких вольностей, привели к казацким войнам 1648–1649 гг. (восстанию Б. Хмельницкого), в ходе которых многие еврейские общины Волыни, Подолии и Галиции подверглись погромам и потеряли десятки тысяч убитыми и несколько меньше эмигрантами, пленными и перешедшими в христианство. Еврейская национальная память и традиционная историография видят в этих событиях первый Холокост восточноевропейского еврейства, конец «золотого века» и начало упадка еврейского центра в Речи Посполитой. Ревизионисты сокращают число жертв (до 40 тысяч со 100 или даже 500 тысяч, о которых писали ученые XIX в.), считают последовавшую за погромами миграцию польских евреев на Балканы и в Западную Европу благотворной и утверждают, что польская община не пришла в упадок, а сохраняла свою гражданскую автономию, экономическое благосостояние, высокий культурный уровень и влияние на диаспору и дальше, вплоть до второй половины XVIII в.
Еврейская диаспора в Османской империи
Другим направлением миграции евреев в XV–XVI вв. стала Османская империя.
Отношение изгнанников к Германии и Турции иллюстрирует письмо эмигранта рабби Исаака Царфати, призывающего соплеменников последовать его примеру (Салоники, 1550 г.):
«Ваши крики и рыдания достигли наших ушей. Нам рассказали о всех тех бедах и преследованиях, которые обрушились на вас в германских землях…Варварский жестокий народ притесняет верных сыновей избранного народа. Римские священники и епископы подняли головы. Они стремятся искоренить память об Иакове и стереть имя Израиля. Они все время придумывают новые гонения. <…> Послушайтесь, братья, моего совета. Я тоже родился в Германии и изучал Тору у германских раввинов. Но я покинул землю, в которой родился, и прибыл в Турцию, землю, которая благословлена Богом и полна всякими благами. Здесь я обрел покой и счастье. И для вас Турция может стать землей мира. <.. > Здесь, в земле турок, нам не на что жаловаться. Богатства наши велики; мы владеем золотом и серебром. Нас не гнетут тяжелые налоги, торговлю нашу никто не ограничивает. Щедры плоды этой земли. Все дешево, и каждый из нас живет в достатке и мире. Здесь евреев не заставляют носить желтую шапку в знак позора, как то происходит в Германии, где даже богатство и крупное состояние — проклятие для еврея, ведь он тем самым пробуждает зависть в христианах, и те изобретают всяческую клевету, дабы лишить еврея его золота. Поднимитесь, братья мои, препояшьте чресла ваши, соберитесь с силами и приходите к нам. Здесь вы будете свободны от врагов ваших, здесь вы обретете покой».
В XV в. к эмигрантам из Германии присоединились беженцы из Пиренейских королевств, где до того относительно стабильное и благополучное положение еврейского населения стало постепенно ухудшаться. Первые волны миграции в Северную Африку и дальше в Турцию последовали за серийными погромами 1391–1392 и 1412 гг. Другим вариантом реакции на погромы, более распространенным в Испании, чем во Франции или Германии, стало вынужденное принятие христианства, и в начале XV в. в Кастилии и Арагоне образовалась заметная группа крещеных евреев, называемых новохристианами, марранами или конверсо (обращенными). Пытаясь противодействовать конкуренции со стороны многочисленной и активной группы, формально приравненной в правах к старохристианам, испанцы ввели в обиход слово «раса» в значении «национальность» и стали дискриминировать новохристиан по признаку «нечистоты крови» — средневековый принцип конфессиональной идентификации сменился национальным принципом Нового времени. Успешной интеграции конверсо в испанское общество мешали статуты о чистоте крови, закрывавшие им путь в наиболее престижные структуры и профессии, городские погромы и в довершение всего введенная в Кастилии и возобновившая свою деятельность в Арагоне в 1478 г. инквизиция, которая преследовала новохристиан за тайное иудействование. Спасаясь от инквизиции и, возможно, желая вернуться к вере предков и к традиционному образу жизни, конверсо в XV и особенно XVI в. эмигрировали из Испании в другие европейские королевства, куда им как христианам доступ был разрешен (об этом см. далее), или в Османскую империю.
В XV в. в Пиренейских королевствах иудеи страдали от растущей дискриминации в профессиональной деятельности, сегрегации и геттоизации; в конце века был положен конец их пребыванию в Кастилии и Арагоне — сначала изгнание из Андалусии (1483), затем из всех владений Католических королей (1492). Изгнанники, равно как и эмигранты в предшествующие десятилетия, направились в Португалию, Италию, Северную Африку, Палестину и на Балканы. В 1497 г. все португальские евреи были насильно обращены в христианство, и после учреждения в начале XVI в. португальской инквизиции многие стремились бежать из Португалии в свободные от инквизиции христианские страны или в Турцию, где возвращались в иудаизм и реинтегрировались в еврейскую общину.
Поначалу переселившиеся в Османскую империю испанские евреи (сефарды) уступали местным ближневосточным и североафриканским «арабизированным» (мустарабим) и греческим (романиоты) евреям по численности и влиятельности. После ряда конфликтов между сефардами и романиотами в Стамбуле и в других крупных городах верх взяли сефарды, обладавшие высоким интеллектуальным авторитетом, богатством и имевшие связи с Европой (что представлялось выгодным турецким властям), а также благодаря высокой самооценке и амбициозности. В результате к началу XVII в. сефардам удалось получить контроль за сбором налогов в большинстве еврейских общин Османской империи и ассимилировать не только малочисленные общины ашкеназов и итальянских евреев, но и романиотов и мустарабим.
XVI — начало XVII в. принято считать новым «золотым веком» еврейства под властью ислама. Политика Порты по отношению к евреям была крайне благоприятной. Евреи как «народы Книги» пользовались статусом зимми («покровительствуемых»), который накладывал на их деятельность ряд ограничений, однако в Османской империи было принято наиболее либеральное толкование этого статуса. Евреи, особенно сефарды, стали играть заметную роль в имперской экономике, занимаясь традиционной для них финансовой деятельностью (налоги, таможни, кредиты), а также текстильным производством и поставками для султанского двора и армии; обеспеченность государственными заказами поначалу была очень выгодна для еврейских предпринимателей, но в конце XVII–XVIII в., когда государство будет в упадке, жесткая привязка к неплатежеспособной армии будет иметь негативные последствия для еврейских предприятий.
Особенно успешно сефарды проявили себя в дипломатии и международной торговле, где им помогали связи с их крестившимися соплеменниками и соотечественниками в Европе. В продолжение пиренейской традиции в Османской империи из сефардской общины выделилось несколько влиятельных придворных евреев, врачей, банкиров и дипломатов. Наибольшим влиянием на султанов (Сулеймана Великолепного и Селима II) и активностью в международных делах отличался Иосиф Мендес-Бенвенисте (он же Наси), португальский марран, через Италию и Голландию эмигрировавший в Турцию и там вернувшийся к иудаизму, банкир султана и дипломат, губернатор Наксоса, Кикладского архипелага и города Тверии в Палестине. Как дипломатический советник и посланник султана он проводил собственную политику: так, обещаниями турецкой помощи он склонял Нидерланды к восстанию против Испании, а его тетя и теща Грасия Мендес, возглавлявшая крупный торговый дом, пыталась организовать торговый бойкот итальянского порта Анконы в знак протеста против папской инквизиции.
Тогда же происходило заселение и возрождение палестинского центра во главе с двумя городами — Иерусалимом и Цфатом. Поскольку в Палестине находились наиболее авторитетные раввины, предпринимались попытки восстановления традиционных институтов; так, главный сефардский раввин Иерусалима принял древний титул ригион ле-цион («первый на Сионе»). В Цфате помимо школы законоведов, представленной прежде всего рабби Иосифом Каро, который составил правовой свод «Шулхан арух» («Накрытый стол»), до сих пор авторитетный в разных толках иудаизма, возникла также знаменитая мистическая школа. Основоположником цфатской, или лурианской каббалы стал рабби Исаак Лурия Ашкенази (1534–1572), чье учение записали и развили его ученики. Сильный мессианский подтекст лурианской доктрины быстро снискал популярность и послужил стимулом к возникновению среди османского еврейства мощного мессианского движения, увлекшего практически всю мировую еврейскую диаспору.
Лидер этого движения Саббатай Цви (1626–1676), талантливый талмудист (уже в 18 лет он был назван хахамом — «мудрецом») и каббалист родом из Измира, в 1648 г., когда на Балканы дошли сведения о погромах на Украине, объявил себя мессией и стал проводить в разных еврейских общинах Османской империи религиозные обряды, неприемлемые с точки зрения законов иудаизма. Его слава росла, и даже критически настроенный раввинат не мог помешать его популярности. Датой «Освобождения» был объявлен 1666 г., но вместо этого Саббатай Цви был арестован турецкими властями и оказался в тюрьме; впоследствии, дабы избежать казни, он принял ислам, а еще через несколько лет был сослан в Албанию и там умер. Разочарование в Саббатае Цви было болезненным — пропорционально его невероятной популярности, в том числе в Европе, куда сведения о нем проникли очень быстро благодаря как тесным торговым и семейным связям османских евреев с западными, так и традиции палестинских общин регулярно посылать в Европу своих эмиссаров за финансовым вспомоществованием. Европейские евреи, знавшие о Саббатае Цви только по письмам и слухам, демонстрировали, тем не менее, полное доверие к призывам лже-мессии: одни продавали дома, чтобы получить деньги на путешествие до Святой земли, другие верили, что перенесутся на облаках; богатые нанимали корабли, чтобы перевезти бедных, и закатывали бочки с продовольствием и вином; в 1666 г. издатели датировали книги «первым годом исполнения пророчества и Царства». Последовавший за этим небывалым мессианским подъемом крах саббатианства способствовал зарождению религиозного скептицизма у западноевропейских еврейских интеллектуалов, контактирующих с христианскими рационалистами. Другим следствием саббатианства и широкого распространения каббалы в Европе стало расслоение религиозной элиты на раввинистскую (талмудистскую) и каббалистскую, которые конкурировали и зачастую противостояли друг другу; подобное раздвоение постепенно привело к кризису традиционного общинного руководства и его отдалению от «паствы».
Возрождение еврейских центров в Западной Европе
Помимо папских владений в Южной Франции и Италии, средневековые еврейские общины в Европе оставались еще в Праге и Вене. В XVII в. небольшие общины возродились в ряде германских городов (Майнце, Страсбурге), а в конце века при «великом курфюрсте» Бранденбурга герцоге Пруссии Фридрихе Вильгельме, носителе уже нового политического сознания, менее ориентированного на конфессиональные параметры, евреи были снова допущены в Бранденбург.
В некоторых крупных торговых городах Европы в XVII в. также появились еврейские общины, но путь их возникновения был иным. Сначала в город прибывала группа пиренейских купцов-христиан еврейского происхождения, повсеместно именуемых португезами, и оседала там. Постепенно община реиудаизировалась, добивалась post factum признания властями законности своего существования, а со временем расширялась за счет новых иммигрантов, в том числе ашкеназов (евреев из Центральной и Восточной Европы), которые стали появляться на Западе после Тридцатилетней войны и украинских погромов 1648–1649 гг.
Поделиться книгой: