Убийство ради компании. История серийного убийцы Денниса Нильсена

Прожив слишком много лет в тесной комнатушке с тремя детьми, Бетти Нильсен наконец убедила правительство, что ей необходима собственная квартира, и переехала в дом № 73 на Мид-стрит, гораздо ближе к центру Фрейзербурга. Квартира находилась в старом здании, в очень мрачном районе, и определенно не радовала глаз, но, по крайней мере, это дало им возможность впервые действительно зажить как семья. Жаль только, что она располагалась на самом верху здания, а лестница в доме была довольно крутая. За домом имелся общий двор, который жители делили с соседними многоэтажками: там остались бомбоубежища, в которых часто играли дети. Деннис, однако, крайне редко присоединялся к ровесникам: он так и не завел близкой дружбы ни с одним из соседских детей.

Вскоре после переезда Бетти Нильсен вышла замуж снова. Новым ее мужем стал Адам Скотт – тихий, твердый и надежный человек, работавший в строительном бизнесе, – от которого у нее родилось еще четверо детей за четыре года. Работать приходилось еще больше, что было для нее практически невыносимо: в иные дни она плакала от усталости, и, вероятно, была слишком занята, чтобы заметить, что из-за всех этих перемен Деннис стал еще более замкнутым и одиноким. Местные называли таких, как он, «скоуки»: он редко улыбался и ненавидел отвечать на вопросы взрослых, у которых он создавал впечатление недоверчивого и сдержанного ребенка. Его мать припоминает, что ее все время словно бы что-то останавливало, когда она хотела его обнять: ему не нравились проявления привязанности, так что она сохраняла с ним дистанцию. Она была невероятно хорошей и заботливой матерью, но – во всяком случае, с Деннисом – не особенно тактильной. Он подтверждает: его отношения с семьей нельзя назвать теплыми.

Иногда со мной довольно трудно было справиться. Пока я жил в доме № 73 на Мид-стрит, я привлек к себе внимание полиции. Однажды я взял однофунтовую банкноту из кошелька матери и пошел в кинотеатр смотреть фильм «Разрушители плотин». Меня забрали с сеанса, и Адам Скотт, муж моей матери, задал хорошую порку. Еще как-то раз мы с парой других ребят из школы попали в полицию за незаконное проникновение на старую железную паровую лодку, которая стояла на якоре в гавани Фрейзербурга и использовалась только для хранения рыболовных сетей. Кроме того, детьми мы часто пропускали обед и, проголодавшись, просто воровали яблоки из чужих садов.

Устав от своей возрастающей неспособности его контролировать, Бетти Скотт однажды пригрозила ему, что если он не будет вести себя хорошо, ей придется отправить его на воспитание в приемную семью.

Тогда я искренне ненавидел Адама Скотта. Полагаю, я просто ревновал, поскольку ему доставались любовь и внимание моей матери. Иногда мне казалось, что мы, дети-Нильсены, мешали ей достичь счастья в ее новой семейной жизни. Я был очень одиноким и беспокойным ребенком. Я жил в своем собственном мире, полном идеальных воображаемых друзей. Природа сразу отделила меня от стада.

Единственное занятие, которое он разделял вместе с другими мальчиками, – это выращивание голубей. Он, Фаркар Маккензи и Малькольм Ренни забирались на крыши заброшенных зданий, находили там подходящих птенцов и держали их в рыболовных садках на бетонных крышах бомбоубежищ за Мид-стрит. Когда заканчивались рыболовные садки, его матери приходилось искать ему старые коробки из-под обуви, но она не разрешала ему приносить птенцов в дом. Ему особенно нравились двое птенцов: черный, которого он назвал Хохолок, и другой, с белыми кончиками крыльев, которого он назвал Шутник. Каждый раз во время обеда или полдника он ходил их навещать. «Они летели ко мне с крыши, когда я звал их. Моя мама всегда прогоняла их прочь, когда они приземлялись на карниз и пытались открыть окно в кухню (в поисках еды, меня или и того и другого сразу)». Однажды он прибежал домой в слезах: другой мальчик убил голубей. После этого он больше не заводил птиц, хотя годы спустя, будучи в армии на Шетландских островах, он спасал молодых птенцов чаек, выпавших из гнезд, и выхаживал их за казармой в штабе. Деннис пережевывал замороженные рыбные палочки без кляра и клал получившуюся массу им в клювы, пока они не окрепли достаточно, чтобы выпустить их на волю.

К сожалению, в его семье не любили животных, а ведь если бы Деннису было позволено уделять им больше внимания, он мог бы найти в этом некую отдушину и больше не чувствовал бы себя таким бесполезным. Жалость к животным постепенно оттеснила на задний план его одержимость морем, но это в семье не поощрялось.

Я чувствовал близость с землей и всем, что на ней жило. У меня вызывала отвращение идея стрелять по кроликам и воронам. Кролик для меня был самым безобидным созданием из всех прыгунов. Меня ужасал вид кроликов, зараженных миксоматозом, и я убивал их из милосердия, потому что они слепо хромали вокруг с опухшими глазами и умирали от голода. Взрослые говорили мне, что вокруг много разносчиков заразы, которых нужно уничтожать. Мне не разрешалось иметь никаких питомцев, за исключением одного белого кролика, которого я держал в очень маленькой клетке с решетчатым окошком. Он умер зимой. Мать и отчим обвинили меня в том, что я заморил животное голодом. Это меня очень сильно ранило. Моя мать всегда гордилась своим чистым домом и, по всей видимости, не хотела, чтобы животные линяли шерстью на ее ковры. Иногда у меня возникало чувство, что она и меня на своем ковре видеть не хотела.

Напряженные отношения с матерью, на которые намекает это воспоминание, нельзя целиком вменять Бетти Скотт в вину. В конце концов, у нее имелись и другие заботы, не последняя из них – необходимость кормить и одевать семерых детей, и раз уж теперь Адам Скотт зарабатывал достаточно денег, она смогла наконец начать обустраивать достойный дом, за который ей не было бы стыдно. Естественно, она не хотела превращать этот дом в зоопарк. Для Денниса, который, по его собственным словам, «не мог причинить вред даже дождевому червю, не пустившись в слезы», такое поведение означало, что мать больше ценит внешний лоск, чем душевную теплоту, и он никак не мог относиться к этому с пониманием.

Ко времени инцидента с кроликом семья успела переехать в новый комфортабельный дом в Стрикене – «ближний край» в одиннадцати километрах от Фрейзербурга. Они переехали туда в 1955 году, когда Деннису было десять. Бетти испытала облегчение, полагая, что теперь он вне опасности, вдали от предательских скал и моря. Стрикен – это маленький серый гранитный городок с одной главной улицей, довольно широкой, полудюжиной магазинов и ровно одним полицейским. Город стоит на реке Уги, окружен лесом и полями, у пологого склона горы Мормонд-хилл почти в километре от него. Поместье Стрикен-хаус, сейчас заброшенное, когда-то было домом для лордов Ловат – ветвь той же семьи Фрейзеров, которая основала Фрейзербург, – а на вершине холма Мормонд-хилл находились руины Охотничьего домика, который лорд Ловат использовал для своих увеселительных выездов на охоту. Бывший член клана Фрейзеров, он развлекал доктора Джонсона и Босвелла в Стрикен-хаус во время их знаменитого путешествия по Шотландии, но сейчас этот дом – всего лишь любимое место детей и молодежи. Деннис Нильсен был зачислен в школу Стрикена, и следующие пять лет прошли для него удивительно нормальным образом: он ничем особенным не выделялся и не доставлял никому проблем. И все же в это время у него постепенно окончательно сформировалось мировоззрение, подтверждавшее его самовосприятие как изгоя и радикала.

Я начал жизнь с инстинктом и воспитанием христианской добродетели. Я верил в справедливость официальной церкви и в демократию. Я чувствовал, что несправедливость, с которой я сталкивался, была всего лишь какой-то ужасной ошибкой, которую непременно можно исправить, если выявить причины. Кроме того, я чувствовал себя виноватым в своей бедности, в том, что ходил в обносках… Мне казалось, что бедность – это отражение моего же характера, данного мне природой, в то время как «благополучные» семьи были таковыми благодаря своей добродетели и заслуживали всяческих наград и успехов… Мне казалось, что я должен быть благодарен за объедки с барского стола.

Самое заметное влияние на его растущую социальную сознательность оказал Роберт Ритчи, женившийся на его тете Лили. Инженер дизайна в «Консолидации пневматических инструментов Америки», Ритчи поднялся по карьерной лестнице с помощью вечерних курсов, но в душе остался идеалистом и социалистом, презирающим привилегии и власть. Деннис сидел с ним перед камином и слушал, словно в трансе, его сердитые тирады. Это было его первое образование по социальным вопросам, и оно сформирововало у него склонность к цинизму, которая будет лишь увеличиваться с годами и исказится от недостатка признания. Ритчи также привил мальчику любовь к музыке при помощи своей системы «Лик Хай-Фай» (в те дни она считалась одной из самых дорогих и самых любимых ценителями музыки). «Адажио для струнного оркестра» Сэмюеля Барбера стало первой композицией, пробудившей в Деннисе Нильсене примитивную реакцию на музыку, что однажды навлечет на него жестокие последствия. Больше того, именно Ритчи показал племяннику радость создания фильмов – хобби, которое во взрослом возрасте стало убежищем для его подсознания. Не менее важное влияние на него оказали и уроки истории от мистера Шэнкса и огромный запас знаний библиотекаря Боба Бандина.

Я вставал рано утром в холодной комнате, чтобы доставлять газеты и молоко, и съедал скудный завтрак – и от этого слабел (я всегда был довольно тощим ребенком). В школе я слишком уставал и не мог сконцентрироваться. За отлынивание меня пороли ремнем. Когда мне было лет десять или одиннадцать, я серьезно заболел. Меня отвезли в городскую больницу Абердина, где я пролежал какое-то время, страдая от пневмонии и плеврита. Сперва я недолюбливал своего отчима, но затем научился его ценить… Он обеспечивал семью… простой честный трудяга в областном совете Абердина. Мне всегда становилось стыдно, когда у меня спрашивали: «Кем работает твой старик?» Ему очень нравилась рыбалка, он был одиноким деревенским рыбаком на реках вокруг Стрикена. Моей матери повезло с ним: он не изменял ей и не пил.

Несмотря на то что в школе у него появились приятели – в числе них Брюс Рэнкин, Питер Макдональд, Хью Харкнесс, Джимми Гибб и Плаки Симпсон, – чаще всего Деннис бродил по полям и лесам в одиночестве.

«После школы я закидывал домой портфель и уходил бродить допоздна, часто пропуская полдник (хлеб с сиропом и чашка чая)… Глухие деревенские просторы служили мне огромным волшебным садом. Мне нравилась дикость земли и руины Стрикен-хауса… шум в доме № 16 на Бэйрд-роуд заставлял меня держаться от него подальше».

Любимым его местом стал Воутон-хилл (так местные называли нижние склоны Мормонд-хилл) и высокие пустые руины Охотничьего домика. Там он мог усмирить свой гнев, вызванный материалистическими ценностями своей матери и ее фальшивым лоском, которым она пыталась впечатлить соседей и отвлечь внимание от изношенной одежды детей. «Мне всегда казалось, что они [Бетти и Адам] по большей части сами добровольно ковали оковы своей бедности. Они всегда слушались представителей власти и почтительно их приветствовали в назначенное им время». Это не совсем справедливо. Когда школьная учительница мисс Ли предложила отправить школьников в лагерь Бельмонт в Пертшире, Бетти заплатила за Денниса, чтобы он поехал тоже. Она могла позволить себе потратить только десять шиллингов, которые мисс Ли с радостью приняла.

В четырнадцать он записался в Армейские кадетские силы и от души наслаждался равенством, которое предоставляла униформа. Тогда же он впервые попробовал пиво и впервые отключился после выпивки. «Я гордился собой и чувствовал себя полезным в военной форме». В футболе он был менее успешен: на самом деле он играл так плохо, что его сделали вратарем, и даже так он пропустил шесть голов. Больше его играть не приглашали. В школе лучше всего ему давалось искусство: он получал по этому предмету даже лучшие оценки, чем Брюс Рэнкин, который впоследствии стал учителем рисования. Он также неплохо справлялся на литературе, но безуспешно проваливался на математике. «Я разваливался на части во время этих умственных вычислений. Я был слишком напуган и раздосадован, чтобы сконцентрироваться. Я думал, что раз у меня бедная семья, значит, я родился недалеким, тормознутым и глупым». Когда наступал сезон «татти», Деннис все выходные собирал с полей картошку, за что фермеры награждали его роскошным ужином – ничего лучше он в жизни не ел, разве что на Рождество. И все же работа эта была тяжелая – выдергивать картофель из твердой, влажной земли рискованно для здоровья, и вскоре ему пришлось признать, что фермерство – не для него, учитывая его слабую спину и круглые плечи.

Раз в год наставал радостный день «сбора торфа». Между поселениями Стрикена и Нью-Питслиго лежали торфяные поля, где семьям разрешалось арендовать небольшой участок и копать там сколько им захочется. Деннис и другие дети помогали собирать и утрамбовывать высушенные торфяные брикеты в мешки, которые доставлялись в дом № 16 на Бэйр-роуд, что давало достаточно топлива на всю зиму. Большую часть работы делал Адам, поэтому восхищение им Денниса зрело и углублялось. Это восхищение, правда, было частично окрашено невыраженной завистью: он хотел бы походить на Адама, но чувствовал, что это ему не удастся.

Кинотеатра в Стрикене не имелось, но заезжавший к ним время от времени кинопрокатчик ставил экран в городской ратуше и предлагал редкое шоу. Кроме того, когда Деннису было около четырнадцати, две евангелистские юные леди из «Миссии веры», мисс Уилки и мисс Стаффорд, приехали в Стрикен с фургоном и гармоникой и осели там на какое-то время. Деннис и его сестра Сильвия, Хью Харкнесс и Джеймс Гибб тут же согласились принять их веру, распевая их веселые гимны и наслаждаясь проповедями о «возрождении». Для них было нетрудно отказаться от кино, так что четверо новообращенных детей устраивали собственные религиозные собрания при свечах в сарае за домом Хью Харкнесса. Нильсен говорит, что эти встречи приносили ему ощущение тепла и радости, но вскоре после отъезда мисс Уилки и мисс Стаффорд собрания прекратились.

Один особенный инцидент в школе заставил Денниса серьезно задуматься. В Стрикене пропал старик, мистер Айросайд. Жители деревни всеми силами пытались его отыскать. Деннис с другим мальчиком, Гордоном Барри, искали на берегах реки Уги за школой и обнаружили его труп: старик тронулся умом, вышел посреди ночи из дома в одной пижаме, упал в реку и утонул. Когда его труп выловили из реки и занесли вверх по холму, Нильсена больше всех остальных травмировало увиденное. «Он напомнил мне моего дедушку. Этот образ прочно зафиксировался в моем сознании… Я никогда не осознавал реальность смерти».

Образ любви и образ смерти. Эти понятия все еще существовали для него раздельно в то время, но уже начали формироваться в подсознании и постепенно дрейфовать навстречу слиянию и спокойствию. За все годы учебы у Денниса не случилось никакого сексуального опыта, даже самого минимального – а это уже само по себе достаточно необычно для мальчика-подростка. Тем не менее у него имелась эмоциональная привязанность, о которой он никогда никому не говорил. В классе его сестры Сильвии учился один мальчик, обожаемый Деннисом издалека. Во всей школе только он способен был заставить его нервничать. Он казался Деннису прекрасным, загадочным и не таким, как все. Будучи сыном местного министра, этот мальчик говорил с отличным от других акцентом и излучал ауру некой холодной уверенности. Деннис чувствовал себя рядом с ним недостойным и стыдился этого. Он так и не осмелился приблизиться к нему, лишь наблюдая за ним издали на площадке: каждый раз, когда он пытался к нему подойти, ноги его тряслись, как студень. Он никогда не говорил с ним лично (звали мальчика Эдриан), хотя однажды ему удалось побеседовать с его матерью и даже зайти к нему домой. Стоило ему подумать о нем, как его охватывало глубокое чувство вины, смутное, тревожное и беспричинное.

Следующая его симпатия была еще менее взаимна: мальчик по имени Пьер Дюваль – иллюстрация в учебнике по французскому. Деннис обнаружил, что реагирует на эту картинку так же бурно, как и на Эдриана ранее. Тот факт, что картинка не двигалась, ничуть не умалял ее привлекательности – напротив, только увеличивал.

В раннем подростковом возрасте Деннис спал в одной кровати со своим братом Олафом, старше его на два года. Однажды ночью он больше не мог сдерживать свое сексуальное воображение, так что, дождавшись, когда брат крепко уснет, он расстегнул свою пижаму и начал исследовать себя. Тело рядом с ним не двигалось и лежало тихо, словно безжизненное. Олаф, по всей видимости, проснулся, поскольку, когда Деннис понял, что член брата возбужден, он остановился. После они никогда об этом не говорили.

Когда он лежал по ночам без сна, иногда он слышал, как скрипят пружины в родительской спальне. В это время он чувствовал ярость и отвращение и после не мог успокоиться еще какое-то время.

Когда Деннис покинул школу в пятнадцать, он был все еще девственником и не имел романтических отношений. У него не было никакого «лучшего друга», никаких волнительных открытий с другими мальчиками или желания постичь таинственных девочек. Но эмоционально он испытывал возбуждение три раза, тремя разными способами, гарантировавшими, что он не будет отвергнут: с далеким кумиром, с неодушевленным рисунком и со спящим телом.

По школьной программе Деннис получал в целом хорошие, но не самые лучшие отметки. Ему превосходно давалось рисование, и, казалось, ему суждено будущее в области искусства – если бы только он сумел избавиться от своей угрюмой летаргии, рожденной из смутного, но настойчивого ощущения, что прежде всего ему нужно сбежать из тесного Стрикена, подальше от смирившихся с бедностью родителей. Он только знал, что по какой-то причине отличался от остальных. Семья настаивала, чтобы он пошел работать в «Консолидацию пневматических инструментов» и, как дядя Роберт Ритчи, поднялся по карьерной лестнице с помощью вечерних курсов. Такая перспектива его не привлекала: ему не хотелось весь остаток жизни провести в Абердиншире. Чтобы чем-то себя занять, он проработал несколько недель на консервном заводе Маконохи во Фрейзербурге, где в его обязанности входило снимать банки с сельдью с конвейерной ленты и опускать их в томатный соус, а потом ставить их в металлические барабаны. Все это время он не прекращал думать о том, как избавиться от сдерживающих его факторов и развеять скуку, а заодно перестать чувствовать стыд. Ответ пришел к нему однажды вечером.

Деннис сказал матери, что решил пойти в армию. Это означало новые возможности: путешествовать, полностью порвать с прошлым и время от времени ездить на поезде в другие страны по обмену. Он решил, что будет поваром. По словам его матери, она думала, что он займется каким-нибудь искусством, однако он ответил, что готовка – такое же искусство, как и все остальное. В армейском вербовочном пункте на Маркет-стрит в Абердине Деннис прошел вступительные испытания и был проинструктирован начать службу в сентябре 1961-го. Он подписался на девять лет службы, полный оптимизма. Адам пришел проводить его на вокзал.

Помню, как стоял на перроне на железнодорожном вокзале Стрикена. С собой у меня были только потрепанный чемодан и пальто. Мне было пятнадцать. Шел дождь. Большой паровоз приехал и забрал меня, медленно выдыхая дым, к началу новой жизни. За всю дорогу я ни разу не оглянулся: знакомые образы и туманы рассеялись, когда впереди я увидел ясное голубое небо. Я покинул Абердин на ночном поезде до станции Кингс-Кросс. Меня поразил новый железнодорожный мост через Ферт-оф-Тей, когда мы проезжали мимо: трагические останки упавшего старого моста все еще стояли на месте…

Следующим утром мы приехали в Лондон. Плутая по улицам, я дошел до метро, чтобы доехать до станции Ватерлоо. Там я поехал на поезде до Олдершота и взял такси. Я поселился в бараках Святого Омера (крыло для учеников повара): теперь я состоял в армейском корпусе общественного питания, полк «А» подготовки младшего командного состава.

Глава 4

Армия

Следующие три года, с 1961-го по 1964-й, Деннис Нильсен провел в качестве юного солдата в Олдершоте, в компании примерно двадцати мальчиков-подростков, жаждущих приключений. По его собственным словам, он был «хрупким и тощим парнем, очень застенчивым, необщительным и робким». Как обычно и бывает с армейской жизнью, едва ли у него тогда хватало времени на размышления. Мальчикам немедленно вручили огромные ранцы, проводили их к «паучьему» комплексу и разделили на отряды «V» и «W». Нильсен оказался в отряде «V». С самого первого дня их ожидала железная дисциплина армейской рутины под надзором строгого и умного сержанта-инструктора. День начинался рано: проснувшись, они снимали с кроватей белье и аккуратно складывали его в «постельную стопку». Затем наступало время уборки: чистили унитазы и мыли полы и коридоры, пока линолеум не начинал сверкать как зеркало. У них не имелось ни единой свободной секунды: остаток дня был распределен между военными тренировками, учебными занятиями и техническим обучением. Содержимое их рюкзаков могли осмотреть в любой момент. Мальчики быстро привыкли работать в команде, поскольку так работалось гораздо легче, и за считаные дни превратились из растерянных, недисциплинированных детей в отряд умных, бдительных, ответственных молодых людей. Уверенность Денниса Нильсена расцвела под давлением, и он, как и все остальные, совершенно не возражал носиться весь день как угорелый. В конце дня он часто падал в кровать без сил и мгновенно засыпал. Чувство принадлежности к обществу для него было новым и волнующим. «В конечном итоге, если так посмотреть, эти дни в роли юного солдата были счастливейшими днями в моей жизни».

Его сослуживцы в Олдершоте – Брайан Уэллс, Эрик Талбот, Крис Иннерд, Дейв Норрис – с радостью приняли его в свою компанию. А некто Брайан Брашер даже стал его доверенным лицом, пока суровая армейская жизнь не доконала его и он не выкупил свой контракт. Нильсен неплохо справлялся с муштрой и учебой, и единственная его трудность заключалась в физических упражнениях. Когда командование объявило, что один отряд будет участвовать в марше на празднике Тен-Торс, – почти сто километров пешком по холмам Дартмура в течение тридцати шести часов, – он стал упорно тренироваться, однако все равно в итоге упал в обморок на вересковом лугу и не смог дойти до финиша. Он чувствовал, что этим всех подвел. Как следствие, он решил заняться бегом по пересеченной местности, чтобы подобного провала больше не повторилось, и стал гораздо спортивнее. Именно тогда сила воли и страх неудачи впервые проявились в нем как центральные аспекты его личности.

Марш-бросок на Тен-Торс случился жарким летом, когда весь полк подготовки младшего командного состава разместили лагерем в Форте Трегантл в Корнуолле. «Настоящая мальчишеская мечта – приключения, скалолазание и общий восторг. Мне нравилась окружающая местность со скалами и морем». Здесь дул теплый морской бриз, разительно отличающийся от холодных ветров Абердиншира – Деннис словно бы попал в другой мир.

В иные праздники в Олдершоте он также принимал участие в торжественных парадах. Один такой парад, состоявшийся в честь столетия Гаррисонской церкви, посетила сама королева, и Деннис гордился тем, что видел ее вблизи (хотя и удивился ее маленькому росту) и промаршировал мимо нее во время процессии. В числе других знаменитостей парад посетил и фельдмаршал лорд Монтгомери: вместо того чтобы смотреть точно вперед, Деннис Нильсен заглянул лорду прямо в глаза, но, к его удивлению, ему ничего за это не было.

На выходных юношам выдавали увольнительные на семьдесят два часа, и большинство отправлялось домой. Те же, кто жил слишком далеко, чтобы такой путь окупился (Нильсен входил в их число), проводили выходные на природе – в Марлоу на Темзе, в парке Нью-Форест или возле Стоунхенджа. Однажды они даже побывали на территории поместья Броудлендс, где когда-то жил лорд Маунтбаттен.

Самым важным человеком в Олдершоте был сержант-майор, заменивший, нравилось ему это или нет, большинству мальчиков отца, которого им в разной степени не хватало. Деннис Нильсен не был исключением. Он постепенно привязался к сержанту-майору «Падди» Дауду, – человеку, которому, как он инстинктивно чувствовал, можно доверять:

Я никогда не встречал в армии ни одного сержанта-майора, которого я бы (пусть иногда и тайно) не уважал и которым бы не восхищался… Сержант-майор – высшее звание в любом полку, и все они отличаются некой строгостью и грубоватыми манерами, за которыми скрывается добросовестность, справедливость и – в глубине души – мягкость. Ты всегда точно знаешь, каковы ваши отношения с таким человеком – здесь нет места для сомнений. На них абсолютно во всем можно положиться. Я никогда не встречал сержанта-майора, у которого не имелось бы теплого чувства юмора и острого (иногда даже ядовитого) языка… Во время серьезных личных проблем эта скрытая мягкость всегда всплывает на поверхность, и сержант-майор горы готов свернуть, чтобы облегчить чью-то ношу.

Через три года Нильсен сдал выпускной экзамен (эквивалентный экзамену общеобразовательной средней школы) по пяти предметам: математика, английский, общественное питание, картография и современная история, а также дополнительный экзамен уровня B2 по общественному питанию, что подтвердило его дальнейшее направление карьеры. Он завершил полный курс строевой подготовки с оружием и летом 1964-го участвовал в выпускном параде. В свои восемнадцать у Нильсена уже имелись карьера, будущее и надежные перспективы. Почти ничто не могло омрачить для него эти годы. Даже его постоянное чувство одиночества по большей части растворилось благодаря армейской сплоченности с товарищами. Теперь ему гораздо легче давалось общение, и он понемногу учился говорить с другими.

После Олдершота Нильсен вернулся домой в Стрикен во время краткой увольнительной. Ему не терпелось увидеться с бабушкой, и он арендовал скутер, чтобы доехать до Фрейзербурга, затем на юг до Абердина. Шел дождь, на дороге было скользко. Скутер Денниса занесло на повороте, он врезался в грузовик, и его отправили в больницу, где его проверили рентгеном и тут же выписали. За исключением синяков и царапин, никаких особых повреждений врачи не обнаружили: если сильный удар головой и вызвал какую-то травму с возможными скрытыми последствиями, на тот момент ничего такого выявлено не было.

В качестве рядового Нильсен начал свою карьеру в первом батальоне Королевских фузилеров (лондонский полк), в Оснабруке, Германия. Командиром подразделения был лейтенант-полковник Тейлор. Он принял эту работу вместе с сержантом-квартирмейстером «Барсуком» Мэйтландом, приятным в общении веселым человеком с серьезной зависимостью от алкоголя. Сержантом-поваром был Томми Ибрагим, а коллегами и друзьями Нильсена в то время стали Джиджер Уотсон, Мики Дьюк, Боб Пирс, Дамбо Хоувит и Падди Аэрн. Командиром роты был майор Деннис. Это время для него было не менее счастливым – продолжение уютного товарищества в Олдершоте, время от времени прерываемое военными учениями. В Оснабруке Деннис также впервые начал пить. «Мы усердно пьянствовали: за два года службы мы не провели трезвыми ни ночи». Некоторые его приятели замечали, что Нильсен пьет больше других. Он ненадолго вернулся в Олдершот, чтобы сдать экзамен по общественному питанию уровня B1, а затем отправился служить со своей бригадой в Норвегию.

Счастье этих лет портила только одна серьезная проблема, беспокоившая его с каждым годом все больше. Еще в Олдершоте он начал понимать, что его влечет к другим парням, и это влечение необходимо было скрывать. Подавление своей сексуальности несло с собой сопутствующее чувство вины: раз желания следует скрывать, значит, они неправильные. Он считал себя бисексуалом, а не гомосексуалом, и, поскольку его никак нельзя было назвать женственным, притворство давалось относительно легко. Он тщательно следил, чтобы никогда даже случайно не упоминать о своей ориентации, и не объявлял о ней открыто, но его мучило неловкое подозрение, что его «ненормальность» всем очевидна. «Я никогда не принимал душ, только ванную. Я всегда боялся, что выгляжу без одежды не так, как остальные, и что внешняя нагота обнажит так же и мои потаенные мысли». Учитывая, что спал он в бараке с двадцатью другими парнями, облегчение он находил только в мастурбации в ванной в одиночестве.

В Оснабруке искушений для молодого человека стало больше, а значит, ему приходилось сдерживаться еще сильнее. Когда он приходил по вечерам пьяным, его наверняка часто раздевали и бросали в кровать его товарищи, и он то же самое делал для них. Никакого сексуального контакта не происходило. Если в их компании кто-то и обсуждал людей «нетрадиционной ориентации», то исключительно как предмет шуток и презрения. Деннис Нильсен осуждал это так же рьяно, как и его товарищи. Все это время он знал, что обманывает друзей и что его настоящее «я» задавлено этим притворством. Стресс от необходимости поддерживать обман постепенно начал накапливаться, хотя он этого не признавал.

В 1967 году, когда ему исполнилось двадцать один, Нильсена перевели в Аден, где расположилась охранно-полицейская служба, ответственная за заключенных террористов в тюрьме Аль-Мансура. Британцы вели отчаянную войну против арабских террористов, ведомых ненавистью и не заботящихся о собственном выживании. Тюрьма была настоящей крепостью, с тяжелыми воротами и обзорными вышками с автоматами, и часто подвергалась нападениям мятежников, так что вид усеивающих сельскую местность мертвых тел был обычным делом. Некоторые солдаты, попадавшие в засаду по пути к баракам, погибали или были изувечены, другим, достаточно глупым, чтобы развлекаться с местными проститутками, перерезали горло в процессе. В атмосфере иссушающего зноя и опасности это был тяжелый опыт. Добираясь до Аль-Мансуры через переполненные террористами земли, Деннис Нильсен сильно рисковал, приехав в тюрьму в кузове арабского грузовика с овощами. А когда он пил в баре «Оазис», один случай чуть не стоил ему жизни.

Я тогда по-настоящему напился. Поймал черно-желтое такси и велел водителю ехать вперед. Помню, что проехал КПП «Браво» и дал водителю знак ехать дальше. Кажется, я задремал на заднем сиденье. Потом я почувствовал острую боль в затылке (теперь я догадываюсь, что водитель, должно быть, ударил меня дубинкой или чем-то таким – я до сих пор не понимаю, почему он просто не перерезал мне горло: может, гордился своим такси и не хотел пачкать заднее сиденье кровью). Я проснулся голый в багажнике машины, все еще ничего не соображая. Моя одежда (или чья-то чужая) тоже лежала в багажнике, я чувствовал ее рядом. Кто-то завел двигатель (я не мог открыть багажник изнутри). После короткой поездки машина остановилась. Я тут же решил прикинуться мертвым, чтобы как следует оценить ситуацию и сбежать. Крышка багажника поднялась, и, приоткрыв глаза, я увидел крепко сложенного араба. В руке у него было что-то вроде дубинки. Он осторожно протянул ко мне руку, бормоча что-то на арабском. Дотронулся до моей лодыжки и провел рукой вверх до колена, продолжая бормотать. Потом схватил ногу под коленом, поднял ее и дал ей упасть обратно (я старался максимально расслабить мышцы)… потом погладил ладонью мои ягодицы… Когда он вытащил меня из багажника, я ощутил холод металла. Тогда я схватил домкрат, сел и ударил им его прямо по голове. Он упал, как подстреленный буйвол. Я ударил еще два раза так же сильно. Было много крови. Он не успел издать ни звука. Я обнаружил, что оказался среди старых домов. Я быстро оделся (трусы я так и не нашел). Деньги все так же лежали в кармане джинсов… Вытер домкрат масляной тряпкой, положил его в багажник и закрыл крышку. Вокруг никого не было, стояла тишина. Где-то вдалеке залаяла собака. Луна светила довольно ярко, все было видно. С минуту я размышлял, затем пришел к выводу, что араб будет вызывать меньше подозрений, если окажется в багажнике сам.

Нильсен смог затащить араба в багажник и засыпать песком следы крови, после чего пошел к главной дороге, находившейся недалеко. Вскоре он понял, что дорога ведет к тюрьме. Было два часа ночи, когда он пришел к воротам. Под лучами прожектора патруль провел его внутрь. Ему сделали выговор, но об инциденте он ничего тогда так и не рассказал.

«На следующее утро меня накрыло запоздалым ужасом от того, чего я лишь чудом избежал. Я чувствовал себя самым везучим человеком во всем Адене. Меня еще долго потом преследовали кошмары о том, как меня пытают, насилуют, убивают и калечат, или в другом порядке, но всегда с одним и тем же результатом».

Инцидент этот вызывает интерес в свете того, что нам теперь известно. И психиатр, и автор данной книги в разговоре с Нильсеном предположили, что он мог эту историю придумать. Он с готовностью признает, что склонен иногда приукрашивать воспоминания (как, впрочем, в какой-то мере и все мы) и что уже не уверен, какие из его воспоминаний реальны, а какие – нет (так же и его воспоминания о детстве с романтической тоской по пейзажам Шотландии, возможно, чем-то сродни запоздалому озарению писателя или режиссера – это некая смесь настоящего мальчика-Нильсена и того Нильсена, которого он сам себе вообразил). Психиатр сказал откровенно, что инцидент в Адене ему кажется «весьма маловероятным». Я же считаю, что инцидент основан на реальном событии, но приукрашен подсознательно – наготу и удар по голове, вероятно, добавило уже его воображение. Возможно, настоящей смертельной опасности для него не было. Степень правдивости этого воспоминания значения не имеет. Важно то, что он никому об этом не рассказывал. Его способность прятать воспоминания в самом отдаленном уголке памяти и продолжать жить как ни в чем не бывало особенно примечательна в сравнении с обычной потребностью рассказать кому-нибудь о столь тревожном опыте, которую многие чувствовали бы на его месте. И даже если данное «приключение» он лишь вообразил, это не умаляет странности того, что его фантазии могли процветать в тайне, без вмешательства той его части личности, которая участвовала в повседневной деятельности.

Во время отступления британцев из Адена летом 1967-го Нильсена поставили старшим по питанию в разведвойсках Договорного Омана в Шардже на Персидском заливе. Несмотря на некоторые трагические события (пилота, разбившегося насмерть, принесли в корпус по кусочкам), это был относительно расслабленный период с пьяными вечерами в клубе для королевских воздушных сил «Флайинг кунджа». Собиралась веселая дружная компания, распевались распутные песни, даже проводились коктейльные вечеринки на крыше. Один из собутыльников Нильсена, известный как Смити, выпал из «Лендровера» и сломал себе шею. Его похоронили в простой пустынной могиле. Деннис, как и все остальные, скорбел о его потере, но в то же время был втайне очарован идеей умереть молодым. Для него это завидный способ уйти: смерть спасла Смити от превратностей неопределенного будущего, что Нильсену казалось поводом скорее для радости, чем для сожалений. Оглянувшись, он задумчиво смотрел, как «песчаная буря надвигалась на исчезающую в пыли могилу молодого Смити, мгновенно убитого в конце счастливого дня со своими товарищами. Смити навсегда останется таким, каким был в тот день: вечно юным. А все остальные будут ковылять дальше, каждый по своему личному кругу медленного разложения». Смерть воспринималась им не как конец пути, но как бесконечная пауза во времени.

В Шардже Деннис Нильсен стал унтер-офицером с важным преимуществом в виде собственной комнаты. Это значительно повлияло на развитие его сексуальности. Дело не в том, что там был арабский мальчик, готовый делить постель с ним, как и с большинством офицеров, – хотя, вероятно, именно тогда у Денниса впервые случился тактильный сексуальный контакт с другим человеком. Мальчик клялся ему в вечной любви, умолял забрать его с собой в Англию и предлагал свои услуги гораздо чаще, чем они в принципе могли потребоваться. Денниса, впрочем, это никак не трогало. Он довольно сильно стыдился того, что занимался сексом с мальчиком, который и сам не знал, сколько ему на самом деле лет, но особенно он над этим не зацикливался и не углублялся в чувство вины. Гораздо важнее для него оказалось открытие для себя преимуществ зеркала.

Когда у меня наконец появилась возможность уединиться в своей комнате унтер-офицера, мое сексуальное желание стало более сложным. Новизна собственного тела постепенно выветрилась, и мне нужен был какой-то положительный образ, с которым я мог бы себя ассоциировать. Воображение подкинуло мне идею использовать зеркало. Поставив большое высокое зеркало набок возле кровати, я видел в нем собственное полулежащее отражение. Я всегда старался лечь так, чтобы в зеркале не отражалась моя голова: ситуация требовала верить, что это – другой человек. Я придавал отражению видимость движений, но так игра заканчивалась слишком быстро. Фантазия держалась дольше, если зеркальный образ выглядел спящим.

Так начался его извращенный нарциссизм: желанный объект по всем внешним показателям должен казаться мертвым.

Годы притворства и вины теперь пожинали свой урожай в виде глубоких психологических проблем. «Если лишь виновный ощущает себя преступником, то я был преступником всю свою жизнь». Нильсен стыдился своих эмоций и не осмеливался признавать их вслух. Насколько он знал, ему никогда не суждено было насладиться теплом нормальных человеческих отношений по целому ряду причин, только в половине из которых он мог признаться хотя бы себе. Он знал, что не женится, поскольку нес в себе гены своего нестабильного отца, сделавшие его непохожим на других еще до рождения. Он не чувствовал никаких особых эмоций или похоти по отношению к женщинам, а то, что он чувствовал по отношению к мужчинам, необходимо было скрывать. Он стал экспертом в искусстве лжи: никто не знал его настоящего, и он, несмотря на его общительность и красноречие, заслужил репутацию «одиночки». Насколько ему было известно, сама его природа несла в себе уродливый отпечаток ненормальности, с которой он ничего не мог поделать. Он знал, что это останется с ним на всю жизнь, как остается с иными косолапость, хотя его ненормальность нельзя увидеть невооруженным взглядом. И он решил: если уж ему придется подавлять свою природу и дальше, стоит потакать своим желаниям втайне, там, где правит бал воображение, а не реальность. «Образ в зеркале становится твоим единственным другом и тайным любовником». Он не позволял себе привязываться к кому-либо в реальности, но все чаще и чаще сбегал в свои фантазии. «Все начинается с нарциссизма, а заканчивается полной растерянностью».

Тысячи молодых людей сталкивались с той же проблемой и выходили из столкновения победителями. Тысячи других придумывали фантазии с частым участием зеркала – или из восхищения собой, или для мастурбации с участием воображаемого наблюдателя. Необычным фантазии Нильсена делало то, что для него тело в зеркале должно было оставаться неподвижным и безликим. Деннис Нильсен возбуждался от вида самого себя, но только в виде себя мертвого. Любовь и смерть начали опасно перемешиваться в его голове под воздействием образа его обожаемого умершего дедушки. В тишине своей комнаты, наедине с зеркалом, Деннис тоже был мертв.

В январе 1968-го Нильсен вернулся в Англию вместе с Первым батальоном, горцами Аргайла и Сазерленда, и жил в бараках Ситона в Плимуте под командованием лейтенанта-полковника С. С. Митчелла – знаменитого седого Безумного Митча. Вместе с ними он входил в передовой батальон, который в 1969 году отправили в Кипр, после чего его сделали главным по питанию офицеров в бараках Монтгомери, в Берлине, меньше чем в пятидесяти метрах от Берлинской стены, где новым командиром был объявлен лейтенант-полковник «Сэнди» Босвелл.

В Берлине, быстро восстановившем свою довоенную репутацию, Нильсен часто обнаруживал себя наутро в чужой кровати с незнакомцами, при этом почти не получая от этого удовольствия. Однажды он поехал за город с группой других солдат и заплатил за несколько минут с проституткой-женщиной. «Я удивился тому, как легко все прошло, но за исключением чудесного шока эякуляции весь опыт в целом я счел скорее переоцененным и довольно удручающим».

В начале 1970 года Денниса назначили ответственным за питание на горнолыжных тренировках в Боденмайсе, в Баварии. Идея заключалась в том, что горцы Аргайла и Сазерленда, по слухам, лучший батальон пехоты во всей британской армии, должны уметь сражаться в любых условиях, даже на склонах гор. Так что они покинули Берлин, проехали через Восточную Германию и на два радостных месяца обосновались в Баварии. Расположились они на старой ферме, которую превратили в Коттингхаммерский лыжный курорт, где Нильсен должен был готовить для двух офицеров и тридцати унтер-офицеров и солдат каждый день.

«Я старался обеспечить каждого полноценным английским завтраком каждое утро. Ничто не поднимет боевой дух солдат лучше, чем гренки с яйцом, бекон и сосиски, жаренные с фасолью и томатами, тост с маслом и горячая кружка чая или кофе. Благодаря моему усердию в готовке (и любви к выпивке) я в этой лыжной школе стал лучшим другом для военных всех званий».

В свете упомянутых позже на суде «навыков убийства» Нильсена стоит заметить, что работа поваром не подразумевала убийство животных – только нарезание мяса для приготовления еды. Лишь однажды он самостоятельно убил гуся на Рождество.

Чем Деннис особенно наслаждался, так это свободной атмосферой общего равенства, совпавшей с его быстро развивающимся идеализмом в политических вопросах. Пребывание в Адене воспитало в нем стойкое неприятие партизанских взглядов («Арабы умирают, солдаты умирают, а кровавые правительства просто шаркают ножкой», – писал он), и теперь он тщательно избегал пропаганды, как военной, так и правительственной. В Берлине он с одинаковым скептицизмом относился как к строгим ограничениям со стороны Советов, так и к разнообразным свободам со стороны Америки, и считал своим долгом сохранить независимое объективное суждение, основанное на фактах. В Боденмайсе он ненадолго заинтересовался фашизмом. Заметив, что на военном мемориале на городской площади значилась дата «1946» в качестве года окончания войны, он вскоре обнаружил, что баварцы – или, во всяком случае, некоторые из них – боролись с «американской оккупацией» еще несколько месяцев после официального прекращения огня, будучи убежденными сторонниками Гитлера. Несложно догадаться, что именно могло привлечь его в фашизме: «стабильный порядок, национальная гордость, военная сила, отсутствие безработицы, единство и достижение национального величия». В Боденмайсе было много пожилых людей с этими взглядами, и Деннис Нильсен являлся для них прекрасным слушателем. Но лишь ненадолго – позднее его радикальная натура уже никогда не соблазнялась столь экстремальными взглядами.

Два месяца в Боденмайсе завершились местным пивным фестивалем и танцами. Капрал Нильсен нарядился на праздник в ледерхозе, национальный баварский костюм, который ему выдал владелец ангара, Безумный Ханс. Танцуя и выпивая, Нильсен оказался в компании прелестной восемнадцатилетней местной девушки, с которой он постоянно танцевал и которую в конечном итоге за руку отвел на веранду, где они поцеловались. Ее родственники вмешались и разлучили их, последовали слезы и крики. Деннис вернулся на танцы, но понял, что не может перестать о ней думать. Этот краткий эпизод потенциального романа окончился ничем.

После возвращения в Олдершот Нильсена (все так же вместе с горцами Аргайла и Сазерленда) послали в Форт-Джордж в Инвернесс-шире – для сдачи экзамена по курсу менеджмента. Так он вернулся к своим шотландским корням, недалеко от Абердишира, где прошло его детство. Его сильно впечатлил Каллоден – тот самый, где Чарльз Фрейзер из Инвераллочи сражался и умер так бессмысленно столетия назад. Оттуда открывался вид на роскошные природные красоты вокруг, презрительно-равнодушные к человеческой вражде и храбрости. Он писал: «Это было одно из святейших и священнейших мест на земле, где я когда-либо стоял. Я почти наяву слышал звуки бушующей вокруг битвы. Я всегда уходил оттуда в состоянии сильнейшего потрясения».

В августе 1970 года Нильсена поставили во главе корпуса питания для унтер-офицеров Королевской гвардии в Баллатере, где в ежегодном отпуске в замке Балморал находилась королева. К этому времени он уже стал довольно искусным поваром, и его кулинарные навыки – от простых английских блюд до сложных французских (которые он обязан был делать во время визитов высокопоставленных чиновников в Берлине) – высоко ценились всеми офицерами. В Баллатере гвардейцы, когда не маршировали на церемониальном параде, охотились на дичь, и также солдаты всех рангов должны были присутствовать в замке на балу.

В начале следующего года батальон сократили до одной роты, с тех пор известной как Королевская рота. Сокращение сопровождалось напряженной кампанией «Спасите Горцев Аргайла», в которой участвовал и Деннис, но все безрезультатно. После он получил приказ прибыть в 242–ю эскадрилью на станцию «Эйсес-хай» на Шетландских островах. 24 января 1971 года он отправился к последнему месту службы в своей армейской карьере и к поворотному моменту в своей жизни.

Социальная жизнь 242-й эскадрильи в основном крутилась в клубе Мэйбери: там солдаты и их жены общались с местными жителями, расцветали романы. В этом отдаленном уголке мира, где люди все еще оставляли открытыми двери домов и не запирали машины, царила атмосфера незамысловатого дружелюбия. Солдаты по очереди работали в баре. Вечер обычно начинался довольно прилично: люди приходили в своих лучших нарядах и мирно общались, но очень скоро алкоголь и музыка срывали все тормоза, и к концу вечера Мэйбери сотрясался от песен и деревенских танцев. Вечеринка никогда не скатывалась в массовую пьяную драку, поскольку это оскорбило бы миролюбивую натуру и вежливые манеры шетландцев и только унизила бы самих агрессоров. Полковник Нильсен частенько участвовал в танцах в Мэйбери: «Обычно я пил много бренди с колой и меня вытаскивали из моего одинокого угла в середину танцпола. Деревенские танцы давались мне неплохо, и в клубе царило веселье, пока снаружи была непогода и громко завывал ветер».

Однако веселился он, похоже, не совсем искренне, если судить по стихотворению, написанному им в то время:

Все дальше и дальше я удаляюсь От Мэйбери, где пир горой, И с грустью Ночью Я размышляю За железной своей стеной.

Красота окружающего ландшафта побудила Денниса заняться хобби, над которым он уже давно раздумывал. Еще с 1969 года его будоражила идея создания видеофильмов, и он регулярно включал проектор во время вечернего отдыха солдат. С благословления начальства он прошел курс режиссера в Биконсфилде, и, когда вернулся на Шетландские острова, у него уже имелось подходящее оборудование, чтобы заснять на камеру землю и морские пейзажи, которые видел во время своих одиноких прогулок в свободное время. Обитатели Шетландских островов гордились своим скандинавским наследием и ежегодно проводили Фестиваль викингов – пышный праздник с сотнями зажженных факелов. Этот фестиваль как раз пришелся на время приезда Нильсена, и он предположил, что его норвежская кровь поможет ему подружиться с этими милыми людьми. Девственная природная красота и чувство необычайного родства с этим местом вызывали у него сильные эмоции, подоплеку которых он сам едва ли понимал:

На Шетландских островах я нашел великую красоту, грусть и поэзию. Дикую пустошь, практически не тронутую человеком и цивилизацией… Я чувствовал себя единым с небом, богами и всеми людьми на земле. В тот краткий миг моей жизни я и в самом деле ощущал свои корни, и меня грело единство с прошлым, настоящим и будущим… Чувство это было столь сильное, что как-то раз я встал на колени, взял горсть влажной земли и размазал ее по своему лицу. Не из этой ли земли я родился? Она была холодной, твердой и успокаивающе-приятной. Я испытал странное щекочущее ощущение: будто я наконец-то оказался дома.

Это воспоминание тревожно по целому ряду причин. Во-первых, называть землю, которую ты втираешь себе в лицо, «холодной, твердой и приятной» – это довольно необычный выбор слов, поскольку холодное и твердое вряд ли будет приятным на ощупь, если только вы не решили заранее, что тепло и мягкость – это для других людей, а холод и твердость куда больше подходят вашей израненной натуре. Кроме того, ощущение «пребывания дома», похоже, было вызвано не столько пейзажем, сколько холодной землей. Был ли этот акт поклонения земле проявлением его скрытой убежденности в том, что смерть – это возвращение домой, возвращение к природе и трансцедентальной реальности, для которой смертная жизнь – не более чем иллюзорная временная остановка в пути? Те же мрачные фантазии были у него еще в детстве, во Фрейзербурге, когда он представлял себя тонущим, поглощенным силой стихии и унесенным к ее истоку с другими мертвецами. Для человека, не скрывавшего своего недоверия ко всем официальным религиям, это довольно странные метафизические измышления. Его скептицизм к этому моменту уже успешно задавил все зачатки религиозности, и Деннис с презрением смотрел на церковь и ее деяния. Но в глубине души у него все еще бурлила примитивная религиозность, которую он отказывался признавать и которая была довольно тревожна по своей сути. Для Денниса Нильсена Бог начинал выглядеть как непостижимый цикл смерти и жизни, цикл, в который уже вступил давным-давно его дедушка, оставив его самого ждать на берегу.

Стихотворение, написанное им об этом периоде жизни, подкрепляет мои мрачные подозрения. Оно носит название «Фитфул-Хед» в честь одного места на побережье Шетландских островов, которое он часто посещал, и заканчивается почти пугающе неуместно для человека, который, по его утверждению, был там счастлив:

Жизни сожалений, Кости мертвецов, Море подарило Фитфул-хед холму. Миллионы птиц В вышине кричат, Седые от отчаянья, А воздух чист и свеж… Рука пустая, гладкая, Ее мне не достать. Жизнь, как тело моряка, Вынесло на мель.

Ранее в стихотворении «пустая рука» была «безупречной рукой», но наибольшее беспокойство вызывает строфа в середине стихотворения, которое снова намекает на то, что в разуме этого человека понятия любви и смерти переплелись воедино:

На земле нет магии, как ни посмотри, Кроме вечного баланса смерти и любви.

Стоя на обрывах Фитфул-Хед, можно почувствовать себя на краю земли, куда прежде не ступала нога человека. Р. Л. Стивенсон[12] писал об этом месте, которое находится так далеко от обычных туристических троп, что его покой нарушают разве что птицы. Если у Денниса Нильсена это уединенное место вызвало лишь крайнюю меланхолию, то, возможно, в этом виновато некое сокрушительное событие в личной жизни.

Летом 1972 года в последние несколько месяцев службы Нильсена под его командование перевели восемнадцатилетнего рядового по имени Терри Финч[13]. Нильсен как раз заканчивал обед в Мэйбери, когда впервые увидел Финча. «Когда он вошел в дверь, мне показалось, что меня как будто током ударили». В течение следующих нескольких недель они успели стать хорошими друзьями и ходили вместе на долгие прогулки по серой пустоши, рассказывая каждый о своей жизни и снимая на камеру пейзажи. Финч разделял интерес Нильсена к киносъемке и помогал ему планировать, монтировать и редактировать фильмы, а также показывать их на проекторе. Многие из этих фильмов были просто кадрами с ними на Фитфул-Хед, где иногда они лежали на траве, уставшие, и болтали. Все это время внутри Нильсена бурлили чувства, в которых он не осмеливался признаться вслух. «Я любил его так сильно, – пишет он, – что мне причиняло боль его отсутствие, когда он уходил куда-то без меня». Он научил Финча пользоваться кинопроектором – таким образом, в глазах окружающих их отношения носили профессиональный характер. Если им случалось обменяться взглядами за общим столом в баре, они тут же отводили глаза, Нильсен – потому что чувствовал себя виноватым, Финч – потому что пребывал в замешательстве. Одной из обязанностей молодого человека было будить Нильсена по утрам. Нильсен всегда просыпался еще до его прихода, но притворялся спящим, чтобы почувствовать его руку на своем плече.

Во многих фильмах, которые они сняли вместе, Нильсен был режиссером, а Финч – актером. Сейчас Нильсен утверждает, что самыми лучшими сценами он считал те, где Финч лежал на земле неподвижно и притворялся мертвым. Это возбуждало его сильнее, чем что-либо еще. Возможно, он наслаждался чувством контроля над кем-то, даже если это было не по-настоящему. Он также признается, что мастурбировал при пересмотре этих сцен позже. Поскольку этих кадров больше не существует, невозможно определить, насколько его воспоминания правдивы.

Терри Финч не являлся гомосексуалом, но был достаточно молод и достаточно сильно скучал по дому, чтобы с радостью принимать симпатию капрала – симпатию, которая становилась тем сильнее и глубже, чем дольше она оставалась невысказанной и неисследованной. Нильсен считал, что Финч боялся собственных эмоций по мере развития их дружбы, и, вероятно, так и было. За все время вместе они не сделали ни одной попытки физически проявить свои чувства, что наверняка закончилось бы плачевно. Два раза их отношения едва не сколлапсировали. После торжественного ужина в местной гостинице они вдвоем отправились выпить в клуб. Финч исчез, и Деннис пошел его искать. Тот лежал на траве снаружи и плакал. Деннис помог ему подняться и вернуться в клуб, а затем проводил до бараков. Финч сказал, что слишком много выпил, и на этом вопрос был закрыт. Во втором случае Деннис сидел вечером в клубе, уже после закрытия бара, и пил. Когда ушли последние посетители, Финч остался с ним наедине. Он подошел к Нильсену и начал плакать, говоря о своей тоске по дому и чувстве одиночества. Нильсен утешил его, и на краткий миг их руки соприкоснулись.

Затем они начали отдаляться друг от друга. Нильсен думал, что тот «усиленно подавлял свои тайные желания», но, скорее всего, эти «желания» были по большей части лишь игрой его воображения. Финч начал отдаляться от него именно тогда, когда начал понимать всю глубину привязанности Нильсена, прекрасно зная, что не сможет ответить на нее взаимностью. Что касается Нильсена, то он, без сомнений, был и сам потрясен силой своих чувств. «Я готов был тогда умереть за Терри Финча, – писал он, вспоминая, как из-за постепенной потери его дружбы впадал в глубокую депрессию. – Я знал, что моя служба в армии завершится через несколько недель и больше я его никогда не увижу. Любая глубокая душевная боль могла выбить меня из колеи в те дни. Я хотел умереть». В одиночестве он пошел на высокий уступ Фитфул-Хед и думал сброситься вниз под крики вездесущих чаек. Затем он вернулся на базу, окончательно подавленный и лишенный надежды.

Последний поступок Денниса Нильсена перед отъездом с Шетландских островов немало удивил его коллег. Он бросил все фильмы, которые снимал с такой заботой и гордостью за последний год, в печь – и сжег их. Разумеется, в их число входили фильмы, которые они с Финчем сняли вместе – больше пятнадцати тысяч футов пленки. Проектор он отдал Финчу в качестве прощального подарка. Это был импульсивный и мелодраматичный жест, который продемонстрировал способность Нильсена стирать воспоминания, уничтожая связанные с ними физические доказательства. Вместе с фильмами перестало существовать и его несчастье.

Или так Нильсену казалось. На следующий день его разум все еще переполняли мысли о Финче: «Когда самолет с ревом взлетал со взлетно-посадочной полосы в Самборо, я видел перед собой лицо Терри Финча. Я представлял его одинокую фигуру, стоящую среди дюн Квендейл-Бэй, представлял, как он глядит на меня снизу, пока самолет поднимался вверх, унося меня прочь из его жизни и исчезая в высоких облаках. С тех пор я его больше никогда не видел».

По его словам, он пребывал в полном отчаянье, и прошло почти два года, прежде чем он сумел восстановиться. Возможно, это прозвучит слишком мелодраматично для тех, чья личная жизнь носит более стабильный характер, но нельзя не задуматься: если бы ему повезло выбрать кого-то более доступного, его путь, приведший к ужасным событиям шесть лет спустя, мог бы стать совсем иным.

Вскоре после этого Терри Финч женился. Деннис Нильсен отправился домой в Стрикен из Абердинского аэропорта, представляя мысленно надпись на своей могиле: «1945–1972, умер в возрасте 26 лет». «Всю жизнь я вынужден был подавлять свои чувства, и вот внезапно они вырвались на волю. Однако их растоптали в прах, оставив меня умирать».

Глава 5

Полиция и государственная служба

Деннис Нильсен служил в армии одиннадцать лет и восемнадцать месяцев – почти полжизни. Ему оставался месяц до двадцать седьмого дня рождения, когда он завершил свою военную карьеру в звании капрала и получил медаль за Общую службу (в южных Арабских Эмиратах). Его поведение, согласно уставу, было отмечено как «превосходное». Он по сей день остается членом Ассоциации общественного армейского питания. Когда его спросили, почему он не записался в армию снова, он ответил: в том возрасте он был еще достаточно молод, чтобы попробовать построить карьеру где-нибудь еще. Что в целом правда, но не полностью. Он постепенно разочаровался в мировоззрении военных, особенно после того, как оно отразилось на проблемах в Ирландии (о которых в Мэйбери поступала как надежная информация, так и свежие сплетни), и все больше чувствовал себя неуютно на стороне «угнетателей». Грубо говоря, его наняли кормить тех, чья работа – убивать по приказу правительства. Сперва он находил эту роль безвкусной, затем – аморальной. Центральный этический принцип, которым так гордилась армия, заключался в подчинении приказам без вопросов, и этот принцип больше всех остальных причинял капралу Нильсену боль: как может умный и чувствительный человек убить другого человека только потому, что так ему приказал старший по званию? Последней каплей для него стало Кровавое воскресенье 1972-го, когда члены британской армии уничтожили множество протестующих в Лондондерри. Деннис Нильсен пребывал в ужасе: как оказалось, представители закона и порядка могут демонстрировать точно такое же отсутствие совести, как и террористы, и он почувствовал себя преданным. Последовавшая за этим практика интернирования – то есть заключения людей под стражу без суда и следствия, а также слухи о пытках окончательно убедили Нильсена, что в армии ему не место. Он наслаждался товариществом, но его пугал военный менталитет.

Около пяти недель Деннис провел дома, в Стрикене, между октябрем и декабрем 1972-го, раздумывая, что делать дальше. Его терзали настойчивые сомнения в своем будущем. Армейский офицер по трудоустройству демобилизованных предложил ему остаться в сфере общественного питания, устроиться в полицию или охранником в тюрьму. Мать же больше беспокоилась о его полнейшей незаинтересованности в браке. Если она затрагивала с ним эту тему, он просто от нее отмахивался. Она припоминала: когда он был подростком, если требовалось пригласить кого-то на танцы, то он всегда выбирал свою сестру Сильвию. Однажды ему прислали анкету из брачного агентства, которое организовывало свидания между незнакомцами, и он спросил мать, как ему стоит себя описать. «Привлекательный», – ответила она, и он был немало удивлен таким эпитетом. Заполненную анкету отправили обратно в агентство, и вскоре ему прислали фотографию подходящей девушки, но из этого так ничего и не вышло.

Отношения с его братом Олафом никогда не отличались особой теплотой, а после одного случая расстроились окончательно. Деннис поехал в гости к Олафу и его жене, у которых гостила в то время еще одна супружеская пара во Фрейзербурге. Они пили и смотрели телевизор. Показывали фильм «Жертва», в котором Дик Богард играл женатого мужчину, объявившего своей жене, что изменил ей с мужчиной. То был честный и дерзкий для того времени фильм, первый на подобную тему в британском кинематографе, но в собравшейся компании его восприняли с осуждением. Деннис был в ярости: он чувствовал это осуждение так остро, как будто оно было направлено на него самого. Позже в отеле «Стейшн» последовала ссора, в процессе которой Деннис оскорбил брата и был выпровожен наружу. Кто-то успел ударить его, отчего у него остался синяк и пошла кровь. Когда он наконец вернулся домой в Стрикен в середине ночи, он еще два часа просидел в садовом сарае, отказываясь заходить в дом, хотя Адам и Бетти знали, что он там, и звали его внутрь. Он так и не рассказал им о случившемся, и Бетти, как обычно, уважала желание сына хранить свои секреты. Вскоре после этого Олаф сказал ей, что подозревает брата в гомосексуальности. Нильсен писал: «Я больше никогда с ним после этого не разговаривал. Он представлял собой все то, что меня так расстраивало (особенно мои подавленные желания). Он был единственным во всей семье, кто догадался о скандальных аспектах моей бисексуальности, и за это знание я с полным правом его ненавидел».

Деннису постоянно снились кошмары о его пребывании в Арабских Эмиратах. Очевидно, кошмары эти были вызваны большим количеством алкоголя и классической музыки. Его мать припоминает, что тогда он засиживался допоздна, слушая музыку и сочиняя стихи. Он был угрюмым, необщительным и словно чужим в этом доме.

Было ясно, что Деннис не останется в Стрикене надолго: он попросту не вписывался в семью. В своем беспокойном состоянии он решил, что сменить одну форму на другую будет естественным и традиционным развитием событий, а значит, стоило стать или тюремным надзирателем, или полицейским. Он выбрал последнее и в декабре 1972 года присоединился к Столичной полицейской академии в районе Хендон на севере Лондона. Пройдя шестнадцатинедельный курс подготовки, он был назначен в отдел «Q» полицейского участка на Виллесден-Грин в качестве констебля Q287, где пробыл ровно год.

Человек, чье недовольство авторитарной властью только росло, мог совершить подобный выбор лишь за неимением лучшего. Он придерживался левых взглядов, которые только укреплялись при виде опасной агрессии, проявляемой некоторыми полицейскими: слишком уж явно они наслаждались возможностью применять насилие на тех, кто сопротивлялся аресту. Что касается его самого, по его словам, «за год моей работы в полиции я ни разу не вытащил из-за пояса свою дубинку, не напал ни на одного полицейского, заключенного или гражданского». Стоит заметить, однако, что у него не было особого повода сделать это, поскольку его обязанности в качестве младшего констебля были не слишком обременительны – хотя он совершил несколько арестов и привык появляться в суде. С другой стороны, он прекрасно знал, что полиции часто приходилось разбираться с проблемами, которые создавали людям некомпетентные или неопытные политики, и иногда полицейских обвиняли в том, что они – лишь инструменты для исполнения плохо придуманных законов. Неудивительно, что многие честные полицейские быстро впадали в уныние, измотанные всепоглощающей работой.

Знакомый Нильсена из полицейской академии, Йен Джонсон, был назначен в Виллесден-Грин одновременно с ним, и в апреле 1973-го их обоих отправили на опознание тела в морг за Брент-Таун-Холл. Их сопровождал присматривающий за ними более опытный полицейский, Питер Уэллстед, который должен был оценивать их поведение в подобных ситуациях:

Мы входим в тесную старую комнату, похожую на закулисье мясной лавки. На длинных металлических столах лежат вскрытые тела. В основном старики, чьи головы поддерживают деревянные бруски, а на лицах застыли разнообразные гротескные гримасы. Каждый разрезан от шеи до пупка, грудная клетка и ребра распилены таким образом, чтобы коронер мог добраться до сердца и легких. Часть затылка открыта, чтобы обеспечить доступ к мозгу… На одном из столов вместе с еще не вскрытым телом очередного старика лежит неожиданное на их фоне тело молодой девушки с ярлыком на левом запястье. Йен несколько бледнеет. Меня же зрелище почти очаровало… Мы вышли на свежий воздух. Оба бледные и серьезные. Йен чувствовал себя нехорошо. Пит знал, что мы впечатлились, и посмеялся над нами. «Вы увидите еще немало такого на работе», – сказал он. И оказался прав.

Питеру Уэллстеду новичок нравился, и он с удовольствием с ним общался, но заметил, что смутное чувство неудовлетворенности липнет к тому, будто вторая кожа. Нильсен признавал, что был разочарован отсутствием того крепкого товарищества, к которому он привык в армии – все из-за анонимной лондонской жизни: солдаты были вынуждены проводить все свое свободное время вместе, в то время как полицейские после рабочей смены обычно расходились в разных направлениях, к своим домам и женам. Деннис Нильсен оказался предоставлен сам себе, и этого оказалось мало. Жизнь в большом городе не бросает потенциальных друзей к твоим ногам, ты должен найти их сам. Нильсен никого в Лондоне не знал и чувствовал себя неловко – ощущение одиночества в толпе с годами лишь усиливалось. Его решением стал распространенный среди молодежи выбор: он часто посещал пабы и обнаружил огромное подпольное гомосексуальное сообщество, которое собиралось в определенных общественных заведениях в определенных районах города. На самом деле называть это «сообществом» было бы жестоким преувеличением, поскольку большинство мужчин, посещавших эти пабы, были заинтересованы исключительно в потенциальных сексуальных партнерах, которых они старались держать подальше от остальной своей социальной жизни. Они ходили в эти пабы только для того, чтобы показать себя, раздавая направо и налево взгляды, полные обещания оргазма. Всем своим видом они демонстрировали, что от них не стоит ожидать чего-то большего. Самый знаменитый из этих пабов – тесный «Колерн» в Эрлс-Корт, первый паб, который Деннис Нильсен обнаружил, и самый важный для его инициации в местную гомосексуальную субкультуру. В начале 1973-го он встретил там мужчину, которого тайком провел в свою комнату в Академии. Это был неудовлетворительный и унизительный для него опыт.

В августе того же года в пабе «Кинг Уильям IV» в Хэмпстеде он встретил еще одного мужчину, парой лет младше его самого, сына бывшего полковника. Они вместе провели ночь в его комнате в общежитии для полицейских, и для Нильсена это стало первым опытом анального секса (который затем повторился лишь однажды). Гораздо важнее здесь то, что он заново ощутил романтическое влечение, когда-то связавшее его с Терри Финчем в последние месяцы его военной службы. Он был готов связать себя с этим человеком на всю жизнь и считал, что мог бы построить с ним постоянные отношения. Но его выбор снова пал не на того. Дерек Коллинз[14] не показывал особой заинтересованности в Нильсене и не собирался отвечать на его чувства. Наоборот, он наслаждался возможностью «валять дурака» с разными партнерами, и хотя они с Нильсеном виделись еще несколько раз позже, между ними не возникло никакой особенной дружбы. «Он хотел всех – и никого», – писал Нильсен, вскоре осознавший, что его надежды снова не оправдались. Говоря по правде, Коллинз не давал ему поводов считать иначе, он сам все для себя решил. Нильсен смирился с неизбежным и пытался утешиться растущим числом случайных встреч:

Бесконечный поиск партнеров на одну ночь по всем пабам города разрывал мне сердце… Перед глазами мелькал поток чужих лиц и тел – чисто символическое наполнение пустой жизни. Чужая квартира – еще не дом, а секс – это еще не отношения. Мы только одалживали наши тела друг другу на время в поисках внутреннего спокойствия.