Помоги проекту - поделись книгой:
Случай с Дереком Коллинзом и последовавшие за ним беспорядочные половые связи окончательно убедили Нильсена, что он не может оставаться в полиции, если хочет поддерживать видимость приличного человека. Он уволился в декабре 1973 года, удивив этим всех своих коллег, которые совершенно не понимали, почему он вдруг захотел уйти. Питер Уэллстед сказал, что с обязанностями своими Нильсен справлялся хорошо и вроде бы получал от работы удовольствие – во всяком случае, никогда от нее не увиливал. Нильсен ушел со средним послужным списком и без каких-либо жалоб и замечаний. Никто не знал, что однажды он посветил фонариком в окно машины, припаркованной на Экзетер-роуд, и увидел двух мужчин, «ведущих себя непристойно». Он не смог заставить себя арестовать их.
В первые четыре месяца 1974-го Нильсен был безработным и остался почти без денег. Кроме того, ему негде было жить, что явилось для него неприятной неожиданностью, поскольку прежде ему всегда предоставляли жилье. Он снял комнату в доме № 9 на Мэнстоун-роуд и продал свою медаль за Общую службу за восемь фунтов стерлингов, чтобы заплатить за нее. В эти месяцы неопределенности он работал охранником в различных государственных учреждениях, включая здание Министерства обороны в Уайтхолле, здание парламента на Бридж-стрит и здание Старого Адмиралтейства.
Вечерами, в тишине, я мог собраться с мыслями и как следует расслабиться после лихорадочной беготни в качестве полицейского. У меня даже появилось время посетить некоторые выставки в галерее «Тейт» на Горст-роуд (я помню, что там было много чучел животных и огромных черепах с Галапагосских островов).
Работа охранником навевала на него ужасную скуку, особенно после карьеры в вооруженных силах, наполненной активностью, событиями и даже творчеством. В мае 1974-го он уволился из охранного агентства и спустя неделю набрался смелости подать заявку на пособие по безработице. Появиться в Центре занятости на Харлесден-Хай-роуд ему было неловко и унизительно: в своих собственных глазах он выглядел абсолютно бесполезным.
Затем Нильсена пригласили на собеседование, где предложили ему место на государственной службе. Двадцатого мая он отправился на собеседование с комиссией Регионального офиса в здании Ханвэй-Хаус, на площади Рэд-Лайон, чтобы определить, стоит ли назначить его на должность клерка в Министерстве по вопросам занятости населения. Собеседование прошло успешно, и с учетом его опыта в войсках общественного питания было решено, что лучше всего назначить его в кадровое агентство на Денмарк-стрит, в самом центре лондонского Вест-Энда, неподалеку от Чаринг-Кросс-роуд. Кадровые агентства под руководством Комиссии по трудоустройству рекламируют доступные вакансии, в основном низкооплачиваемые и не требующие особых навыков, и помогают облегчить ситуацию с безработицей в городе. Люди могут зайти туда с улицы, посмотреть доступные варианты и договориться с клерком о собеседовании. Кадровые агентства разбросаны по всему Лондону, и огромный филиал на Денмарк-стрит специализируется на постановке рабочей силы в гостиничный и ресторанный бизнес, для чего прекрасно подходит его расположение в центре города. Большинство людей, которые через него проходят, являются иностранцами.
Деннис Нильсен появился в офисе этого кадрового агентства на Денмарк-стрит с письмом для мистера Хокинса и подумал, что «стоит попробовать». Он остался там на следующие восемь лет и все еще там работал, когда его арестовали 9 февраля 1983 года.
Мне нравился творческий и позитивный аспект общественной работы, заключавшейся в предоставлении вакансий безработным. Каждую неделю число успешных предложений работы позволяло мне по-настоящему гордиться собой.
С самого начала в офисе чувствовалось некое напряжение, поскольку Нильсен не терпел бюрократию и желал как можно скорее видеть результаты, в то время как многие из его коллег имели менее агрессивный подход. Его прямолинейность – давало о себе знать бьюкенское правдолюбие – не вписывалось в их безмолвное принятие существующих правил. И все же он с головой погрузился в изучение новой профессии и очень скоро изобрел собственный метод собеседований – который, к его сожалению, ему не так уж часто давали применить, поскольку большая часть его работы заключалась в телефонных звонках.
На раннем этапе Нильсен не ввязывался в деятельность профсоюза, чтобы на «испытательном сроке» не привлекать к себе лишнего внимания. Но он продолжать наблюдать и учился у двух активистов, Энди Пауэра и Йена Уотсона, отвечавших за большую часть профсоюзной деятельности в их подразделении. Остальные их коллеги были к этому равнодушны. Социальной жизни у него фактически не существовало, поэтому он посещал различные собрания левых активистов, где его убеждали присоединиться к Интернациональному социалистическому движению, чему он сопротивлялся, поскольку его не привлекали основные догматы. Он утверждает, что во время работы госслужащим оставался политически независимым, и, действительно, так и не присоединился ни к одной существующей партии. С другой стороны, собраний правых и консерваторов он не посещал. Не остается никаких сомнений в том, какой стороне он симпатизировал больше.
Вся его социальная жизнь была ограничена несущественными знакомствами на одну ночь в различных пабах. Все – анонимные и никогда больше в его жизни не появлявшиеся. Иногда Нильсен шел к мужчине домой, а иногда приводил их к себе, в свою тесную маленькую комнату. Когда арендодательница на Мэнстоун-роуд стала возражать против этих таинственных ночных посетителей и потребовала, чтобы Нильсен съехал, он снял комнату чуть побольше в доме № 80 на Тейнмаунт-роуд, где арендодательница была более терпимой. 1974–1975 годы у Нильсена состояли из беспорядочных половых связей и депрессии. Достигнув возраста двадцати восьми лет без какого-либо особого сексуального опыта, Нильсен компенсировал потерянные годы намеренной развязностью. Все его знакомства случались в пабах, особенно в «Уильяме IV» в Хэмпстеде и в «Сэлисбери» на Сейнт-Мартин-лейн; некоторые пабы были известны как исключительно гомосексуальные, в то время как другие становились таковыми только в определенные дни или часы. Среди этих пабов – «Блэк Кэптен» в Кэмден-таун, «Голден Лайон» на Дин-стрит, «Чемпион» в Бэйсвотер-роуд, и, разумеется, «Колерн» в «Эрлс-Корт». Кроме того, «Пиг-энд-вистл», ныне закрытый, был особенно приятен по воскресеньям в обеденное время, и именно там Деннис Нильсен встретил множество знакомых, известных общественности.
Такие знакомства всегда таили в себе риск подвергнуться шантажу или нападению, и обычно, когда человек осознает этот риск, бывает уже слишком поздно. Шантажировать Нильсена не пытались, поскольку с него, в общем-то, совершенно нечего было взять, но и у него случались неприятные моменты. Сам он тоже был виновником одного неприятного инцидента, который предзнаменовал грядущие события.
Молодой человек по имени Дэвид Пейнтер обратился в кадровое агентство, где работал Нильсен, в поисках подработки. Ему было семнадцать, и, хотя Нильсен этого не знал, обеспокоенные родители считали его пропавшим без вести. Подходящих вакансий не нашлось, так что Пейнтер ушел. Несколько часов спустя Нильсен случайно столкнулся с ним на улице, завязалась беседа, окончившаяся тем, что парень согласился пойти к Нильсену домой на Тейнмаунт-роуд. Они немного выпили и посмотрели вестерн на проекторе Нильсена. Затем Дэвид Пейнтер отправился в постель, и Нильсен последовал за ним. Он предложил ему секс, но Пейнтер отказался и уснул. Когда он проснулся, над его лицом нависла камера. Пейнтер запаниковал, порвал одежду на Нильсене, раскидав ее по комнате, и начал кричать, пока наконец не сломал руку об стеклянную перегородку. Нильсен, оставив свои попытки взять его под контроль, позвонил в «Скорую» и в полицию. В отделении полиции на Виллесден-Грин, где работал до этого сам Нильсен, его долго допрашивали и не отпускали до тех пор, пока из больницы не подтвердили, что мальчик не подвергался серьезным домогательствам. Родители Пейнтера не стали писать на него заявление, потому что не хотели доводить дело до суда, так что об инциденте быстро забыли. Нильсен утверждает, что той ночью Пейнтер вдруг впал в ярость совершенно без причины, но можно не сомневаться: что-то в поведении Нильсена его тогда напугало.
Однако в депрессию его вгоняли не столько опасности, связанные со случайными связями, сколько их мучительная эфемерность. Нильсен начинал думать, что он будет одинок всегда. Коллеги по работе находили его разговорчивым и красноречивым, однако скучноватым, и ему не хватало чувства меры: он никогда не понимал, когда стоит прекратить говорить (даже когда его собеседники демонстративно закрывались от него газетой), и продолжал озвучивать свои монологи так, как будто собеседник проявлял к нему глубочайший интерес. Возможно, он немного скрашивал свое одиночество, пытаясь укрепить дружбу с коллегами после работы, но обычно все ограничивалось несколькими стаканами в пабе рано вечером, после чего он обычно уходил один, и за исключением этого ни с кем особо не общался. Так что бесконечный поиск компании продолжался – среди людей, которые его не знали и знать не хотели. «Проблема знакомства в пабах заключается в том, что все, кого ты там встречаешь, потом неизменно уходят».
Несмотря на беспорядочные связи, в вопросах секса он придерживался на удивление ханжеских и пуританских взглядов. В отличие от многих людей с его статусом, он не выносил идею секса в общественном месте (туалетах и кинотеатрах) и сам осуждал тот образ жизни, который вел. Анонимный секс, писал он, «только углубляет чувство одиночества и ничего не решает. Беспорядочные половые связи – это болезнь. Это как азартные игры: ты знаешь, что проиграешь, но все равно продолжаешь играть». Или: «Секс в своем естественном смысле – это как подпись в конце письма. Сама по себе эта подпись ничего не значит. Подпись сделать легко, а вот сочинить хорошее письмо – куда сложнее».
Нильсен постоянно помещал себя в такие обстоятельства, где обречен был раз за разом терпеть разочарование – как будто подсознательно сам считал, что не заслуживает ничего хорошего. В то же время его фантазии с зеркалом приобретали все более и более причудливый характер. Он мог полностью погружаться в мир воображения, не боясь быть там неправильно понятым или недооцененным – ни собой, ни другими.
В эти одинокие годы я становился все более и более зацикленным на себе и выражал свои сексуальные потребности на своем собственном теле. Я ревностно охранял его от чужих посягательств. Только мне было разрешено в это тело входить. Мои самые лучшие сексуальные приключения случались именно с помощью зеркала. Чтобы отстраниться от этого образа и не идентифицировать его с собой напрямую, в моем воображении из бессознательного тела оно стало мертвым. Меня часто посещал образ мертвого Деса Нильсена. Мертвый Дес Нильсен казался столь же естественным, как мертвый Эндрю Уайт много лет назад.
Только так, по его словам, он мог достигнуть состояния «эмоционального и физического совершенства». Дальше становилось только страннее: в этих фантазиях он видел себя подвешенным за руки или прикованным к стене, пока кто-то его насиловал. Совершенно неясно, как насильник в этих фантазиях мог быть кем-то иным, кроме него самого.
Если это нездоровое психическое состояние указывает на расстройство личности и искаженные нарциссические симптомы, то оно уж точно не улучшилось от шокирующих новостей, которые Нильсен получил из Норвегии. Нотариус из Бергена написал ему, что отец, которого Деннис никогда не видел, скончался, и его имущество поделили между наследниками. Деннис унаследовал чуть больше тысячи фунтов стерлингов от незнакомца, который женился еще трижды после развода с Бетти Нильсен и закончил свои дни в Гане. Деннис внезапно понял, что у него есть сводные братья и сестры, разбросанные по миру, которых он, вероятно, никогда не увидит. Однако гораздо важнее было откровение о том, что его умершего отца на самом деле звали Олаф Магнус Моксхайм, а «Нильсен» – лишь его псевдоним. Фамилия Моксхайм в Норвегии довольно редкая, ее носят лишь представители нескольких семей в окрестностях Хеугесунна. Никто не знал, почему Олаф Магнус решил, что обязан создать себе новую личность, но новости эти повлияли на Денниса очень сильно: и без того не уверенный, где его место и почему его фантазии такие странные, теперь он обнаружил, что он даже не тот, кем всегда себя считал. Единственное, в чем он был уверен, испарилось в одно мгновение: оказывается, его даже звать должны были по-другому – «Деннис Моксхайм».
Однако полученное от отца наследство существенно улучшило его материальное положение. Он устал жить в старой тесной комнате и хотел нормальную квартиру с садом. Теперь у него появились деньги, чтобы воплотить свои амбиции в жизнь. В то же время он нашел того, кто был вполне готов жить с ним вместе. Однажды вечером в ноябре 1975-го рядом с пабом «Чемпион» на Бэйсвотер-роуд он увидел молодого человека, к которому приставали двое мужчин постарше, вмешался и увез его к себе домой на такси на Тейнмаунт-роуд. Молодого человека звали Дэвид Галликан, ему было около двадцати, он был блондином, носил серьги и слегка подводил глаза. Жил он в хостеле в «Элрс-Корт» и большую часть своей молодости бесцельно дрейфовал от одного человека к другому. Родился он в городе Уэстон-сьюпер-Мэр, был безработным, и никаких амбиций у него не было. Тем вечером он остался с Нильсеном, и утром они договорились попробовать построить постоянные отношения. После всего одной совместной ночи – очень глупое решение, но Нильсен был полон планов по созданию собственного «дома» и практически похитил первого же человека, который, как ему казалось, этому дому подходил. Что касается Галликана, то для него что угодно было лучше хостела, и он пассивно позволил себя убедить. Нильсен ни на секунду не задумывался о том, что они совершенно друг другу не подходят.
Арендодательница не возражала против того, чтобы Дэвид Галликан остался у Нильсена на пару ночей, пока они ищут квартиру. Нильсен связался с агентством недвижимости, которое находилось напротив станции метро Виллесден-Гарден, и ему сказали, что в доме № 195 на Мелроуз-авеню свободна квартира с выходом в сад, с платой авансом. Они вдвоем отправились посмотреть квартиру и сразу же решили ее взять, хотя ее требовалось обставить мебелью. С наследством из Норвегии Деннису хватило денег, чтобы постараться уютно украсить дом. Они перенесли свои вещи на Мелроуз-авеню и стали там обживаться. Поскольку Галликан получал дополнительное пособие, инспектор из Департамента здоровья и социальной безопасности приходил оценить и одобрить условия проживания.
Самой привлекательной частью жилища был сад на заднем дворе, который тогда еще выглядел пустым клочком земли, усеянной мусором. Они собрали весь мусор и выбросили его на пустырь за домом, построили забор, выложили каменную дорожку, посадили деревья, кусты и небольшой огород. Почти всю работу пришлось проделать Галликану, поскольку Деннис находился в кадровом агентстве на Денмарк-стрит пять дней в неделю. Нильсен договорился с арендодателем, что доступ в сад должен быть только у них двоих, поскольку они единственные уделяли ему внимание. Другие жильцы не выказывали ни малейшего интереса и не предлагали помочь, пока сад не оформился и не стал выглядеть достойно, с яблонями и сливами в цвету (так он выглядит и по сей день), и вот тогда они тоже захотели получить в него доступ. Нильсен заблокировал аллею со стороны дома, чтобы туда точно никто не смог зайти (сам он заходил через французские окна прямо из квартиры). Огромный сад в его личном распоряжении позже окажется одновременно и важнейшим преимуществом, и ужасным для него искушением.
Из зоомагазина «Дворец в Стране Чудес» на Виллесден-Хай-роуд Нильсен принес пластиковый пруд за десять фунтов стерлингов и как-то в выходные поставил его в саду. В другом зоомагазине на Виллесден-Гарден Галликан купил крошечного черно-белого щенка, вернее, попросил Нильсена его купить. Нильсен поначалу отнесся к идее скептически и предупреждал Галликана, что собака – это большая ответственность, и ее потом нельзя будет просто выбросить. Но Галликана не так просто было сбить с намеченной цели, и он гордо отнес собаку домой в своей куртке. Слыша звуки, раздававшиеся из-под куртки, Нильсен окрестил собаку Блип[15]. Она стала «их» собакой и вместе с садом помогла укрепить хрупкие отношения.
C Тейнмаунт-роуд Нильсен принес в новый дом волнистого попугайчика по кличке Хэмиш (умевшего говорить только одно слово: «Отвали»), а затем их зверинец пополнила кошка, которую Галликан нашел рядом с домом еще котенком и взял к себе. Ее назвали «Ди-Ди», предположительно в честь Денниса и Дэвида. Галликан не только работал в саду, но и покрасил стены в квартире, повесил на них репродукции Каналлетос, на кухню установил большой холодильник, а в гостиную добавил удобные кресла – и тогда квартира стала довольно уютной. В период жизни на Мелроуз-авеню Нильсен снял фильм, который показывает, как приятно там было и как разительно эта квартира отличалась от обстановки на Крэнли-Гарденс, где Нильсен был арестован годы спустя. Контраст этот кроется не только в обыкновенном домашнем декоре, но и в том, как отражалось на квартире психическое здоровье жильца: счастливая атмосфера на Мелроуз-авеню была заснята в 1976 году, еще до того, как личность Нильсена радикально изменилась. В то время как потрепанная и неухоженная квартира на Крэнли-Гарденс явно служила домом для человека, который успел стать серийным убийцей.
В период совместного проживания с Дэвидом Галликаном Нильсен перестал бродить по пабам Вест-Энда. Он проводил почти все свободное время дома. Купил небольшую печатную машинку, на которой делал работу для профсоюза по вечерам, и у них имелась большая впечатляющая коллекция фильмов, проектор и экран. Вместе с животными они составляли некое подобие семьи.
Однако отношения так и оставались хрупкими, поскольку они были искусственными с самого начала: Нильсен изобрел их, а Галликан, теперь имеющий прозвище Твинкл, пассивно позволял себе быть частью этого изобретения. Между ними не имелось никакой глубокой привязанности, и хотя время от времени между ними случался секс, Твинкл вел себя отстраненно и не проявлял заинтересованности (они спали на разных кроватях). Вероятно, его пассивность в какой-то мере подсознательно привлекала Нильсена, иначе их отношения не продлились бы два года. В то же время Твинкл продолжал искать партнеров на стороне и не придавал отношениям большого значения. Нильсен оплачивал большинство его счетов даже тогда, когда Твинкл нашел работу в качестве помощника бармена в «Тревеллерс-Фэйр» на станции Паддингтон, а заработанные там деньги тратил на гомосексуальные бары по вечерам. Однажды в воскресенье родители Галликана приехали на ужин и выразили свое одобрение: им нравилось, что их сын перестал дрейфовать и наконец остепенился. Также однажды в гости заехал сводный брат Нильсена Эндрю Скотт с его немецкой женой. Эти визиты словно бы подтверждали его нормальность, но лишь на поверхности. Похожим образом, когда Нильсен привел Твинкла на рождественский корпоратив на Денмарк-стрит, он тем самым продемонстрировал, что больше не один, что ему тоже, вопреки распространенному мнению, есть кого привести с собой. Наряд Твинкла тогда многих удивил, особенно управляющий персонал, что только рассердило Нильсена, поскольку он был не из тех людей, которые извиняются за право человека одеваться так, как ему заблагорассудится. Только после этого на коллег снизошло озарение, что Нильсен может быть как минимум бисексуален – если его спрашивали об этом напрямую, он отвечал утвердительно и переводил разговор на другую тему.
В апреле 1976 года Нильсен страдал от острой боли в животе. На обследовании выяснилось, что у него проблемы с желчным пузырем, но операции ему пришлось ждать еще два месяца. В эти два неприятных месяца Нильсен стал предельно раздражительным, постоянно ругал Галликана за его глупость, и они часто ссорились из-за пустяков. 16 июня 1976 года его оперировал в больнице «Виллесден-Дженерал» доктор Кирк, и камень из желчного пузыря был удален. За полторы недели, которые он провел в больнице, Галликан навестил его только один раз, и то лишь после телефонного звонка. Надежды Нильсена на то, что эти отношения сложатся, начали испаряться. Мягкая и застенчивая натура Галликана не могла перевесить интеллектуальную пропасть и разницу в интересах между ними; к тому же он устал от высокомерных придирок Нильсена.
Оба начали приводить домой незнакомцев, и между ними стало скапливаться напряжение. Семнадцатилетний юноша, которого как-то привел Твинкл, после большого количества выпивки закончил вечер уже в постели Нильсена, и наутро оба просто ушли на работу, оставив парня в квартире. Тот выкрутил счетчики газа и электричества и ушел, прихватив всю найденную наличность.
Один случай заслуживает особого упоминания за свою уникальность. Нильсен встретил девушку из Швейцарии по имени Элизабет, которую привел домой на Мелроуз-авеню для секса. Их занятие любовью оказалось полностью удовлетворительным и подтвердило веру Нильсена в то, что он может заниматься сексом и с женщинами с таким же удовольствием, как и с мужчинами. Считать себя бисексуалом, а не гомосексуалом, ему нравилось больше, поскольку это означало, что он не так уж сильно отличается от большинства мужчин, и на следующее утро на работе он даже не пытался спрятать засосы и укусы, полученные той ночью.
Напряжение в паре все росло, пока не стало очевидно, что этим отношениям пора положить конец. Летом 1977–го Нильсен в приступе гнева велел Галликану убираться, и тот собрал вещи и ушел в поисках нового опекуна. Сам Галликан утверждает, что ушел спонтанно, сам по себе, что явно оскорбило бы Нильсена до глубины души, поскольку он считал Галликана ниже себя в интеллектуальном плане и зависимым от него в плане социальном. Быть «оставленным» таким человеком стало бы для него величайшим оскорблением. В любом случае единственная попытка Нильсена создать отношения провалилась, и это убедило его, что он, возможно, просто не создан для совместной жизни. Поэтому всю свою привязанность он выплескивал на Блип, всю свою похоть – на анонимные ночные знакомства в пабах, всю свою жалость к себе заливал выпивкой, а всю свою бурную энергию посвящал работе. Работа стала его одержимостью, заменой всему в его пустой жизни, и поскольку он, похоже, не умел показывать свою заботу людям так, чтобы они могли ее заметить и принять, он решил заботиться о расплывчатом всеобщем благе человечества.
Нильсен утверждает, что оказался втянутым в профсоюзную политику случайно, «из-за стыда и смущения моих коллег, которые держали все механизмы демократии в своих руках, но оставались к ним безразличны». На ежегодном общем собрании филиала профсоюза на Денмарк-стрит никто не соглашался на должность организатора, так что Нильсен вызвался добровольцем. Им двигало сильное чувство долга, так что он быстро увлекся своей задачей и вскоре подвинулся до председателя.
Работая в кадровом агентстве отельного и ресторанного бизнеса, нетрудно начать возмущаться откровенной эксплуатацией работников кухни и официантов и в ресторанах, и в отелях. Таким работникам, как известно, платят ужасающе мало, и лишь некоторые владельцы заведений могут устоять перед искушением нанимать иностранцев, у многих из которых нет официального разрешения на работу и которые согласны работать много часов подряд за жалкие гроши, лишь бы их не депортировали. Другими словами, в подразделение на Денмарк-стрит регулярно приходили одни из самых низкооплачиваемых работников во всем Лондоне, и их положение не могло не волновать Нильсена, который и так считал, что хуже всего в обществе обращаются со слабыми и угнетенными. Его энтузиазм, как и антиправительственные значки, которые он иногда носил, ничуть не прибавлял Нильсену очков в глазах начальства, и хотя он старался придерживаться «полной свободы судить о каждом случае в согласии с фактами, совестью и опытом», нельзя было не заметить, что его «совесть» неизменно решала дела в пользу работников.
Нильсен активно участвовал во многих активностях в конце 1970-х, что значительно снизило его шансы на повышение. Его постоянное присутствие на акциях протеста считалось постыдным для руководства, его призыв к оружию казался оскорбительным для тех, кто выбирал более осторожный подход, включая многих других членов профсоюза. Он был слишком увлечен, слишком импульсивен, слишком яростен; коллеги часто гадали о том, какие глубокие внутренние проблемы подкармливали его маниакальную страсть к борьбе.
Первым эту сторону Нильсена пробудил конфликт в заведении «Гарнерс Стейк-хаус» в 1977-м, вызванный бесцеремонным пренебрежением по отношению к чернокожим и иностранным работникам. Его сфотографировали среди пикетчиков, и какая-то женщина обрушилась на него с руганью, сказав, что пара лет в армии пошла бы ему на пользу. «Кэпитал-Радио» связалось с ним для интервью (слухи о его яростных тирадах уже успели распространиться), и он договорился участвовать в передаче с Джейн Уолмслей. Но тут вмешалось руководство, запретив раскрывать его личность: разрешать своим сотрудникам публично высказываться в пользу рабочих шло вразрез с политикой Комиссии по трудоустройству. Однако влияние Нильсена было столь велико, что на Денмарк-стрит отказывались заполнять вакансии для «Гарнерс Стейк-хаус», пока конфликт не разрешится, что произошло лишь несколько месяцев спустя, хоть и не в пользу уволенных работников. Нильсен считал, что во всем виновато человеческое равнодушие: слишком многие готовы были бороться только за собственное благо, но не за чужое.
В сентябре 1978-го Нильсен подал заявку на поступление в Школу председателей в Университете Суррей, и его приняли. Это было хорошее время: он общался с высокопоставленными членами профсоюза (Кейт Лосинка, Пенни Джадж, Лен Левер) и наслаждался свободой выражать свои спорные взгляды, зная, что к ним прислушаются (здесь-то уж никто не закрывался от него во время разговора газетой!). Укоренившиеся на верхних ступеньках иерархии члены профсоюза нравились Нильсену куда меньше, чем радикально настроенная революционная молодежь, собиравшаяся в Гилфорде. Нильсену было почти тридцати три, но из-за армии его зрелость наступила позже, так что теперь он испытывал тот прилив бескомпромиссного идеализма, который обычно испытывают лет в двадцать. Он нашел свое место, он знал, что должен делать, он остался с молодежью и презирал умеренных «стариков».
В долгой череде индустриальных конфликтов, не касающихся профсоюза напрямую, Нильсен выступал в роли поддержки – раздавал буклеты, участвовал в акциях протеста, убеждал людей своей догматической риторикой. Удивительно, что он способен был видеть лишь те аспекты вопроса, которые поддерживал. Компромисс и обоюдное согласие сторон для него были под запретом – тем самым он демонстрировал одновременно и бьюкенские гены упрямства, и собственную опасно упрощенную картину мира. В 1978 году свет увидел рождение «монохромного человека», человека крайностей и противоположностей, махинейхского двухголового монстра.
Самый бурный конфликт касался самой государственной службы. 25 ноября 1980 года правительство отказалось от Соглашения по оплате государственной службы, подписанного в 1974 году, что вызвало яростные протесты по всей стране. Всех членов профсоюза призывали выйти на улицу с маршем протеста, чтобы выразить свои чувства по этому поводу. Так совпало, что в тот же день филиал на Денмарк-стрит праздновал свой пятидесятилетний юбилей, и на торжество пришли члены парламента, владельцы отельного бизнеса и другие высокопоставленные персоны, которые ели канапе и произносили речи. Ко всеобщему ужасу, Нильсен вывел на марш одиннадцать сотрудников в знак протеста против решения правительства.
Этот конфликт вокруг оплаты госслужбы рассердил Нильсена так сильно, что он едва не оттолкнул от себя даже тех, кто раньше его поддерживал. В одной самодельной листовке для членов профсоюза он взывал к «сильным духом» – бороться против «низменных принципов и действий полностью дискредитированного работодателя» (то есть консервативного правительства), и хотя его смелости аплодировали, некоторым не понравился скрытый в этих словах намек: мол, если они с этим не согласны, значит, им не хватает той самой «силы духа». Деннис Нильсен не был дипломатом: он был слишком нетерпелив для достижения важной цели с помощью не таких очевидных средств. В другой листовке, призванной побудить всех работников к активным действиям, чтобы выиграть кампанию, он совершил ошибку, раскритиковав тех, кто продолжал сотрудничать с руководством. «Эти паразиты, – писал он, – всегда в первых рядах тянутся схватить премии и дополнительные выплаты, добытые тяжким трудом, личными принципами и жертвами членов профсоюза, чье финансовое обязательство заключается в общем благе всех рабочих». Этим он как будто бы говорил: «Я отдал вам всего себя, не подведите меня», – замаскированная просьба личной симпатии, которая возымела противоположный эффект. Когда же «паразиты» не спешили встать на его сторону, он не мог понять почему.
Совет профсоюза работников государственной службы попросил Нильсена принять участие в программе «Время вопросов» Робина Дэя, с подготовленными заранее вопросами по теме правительственного бюджета. Перед шоу, за кофе и чаем с сэндвичами, продюсер сказал, что хочет, чтобы вопрос Нильсена был озвучен на программе, но во время передачи этого не произошло, и поднятая рука Нильсена затерялась в толпе зрителей. И хотя формально он участвовал в передаче, вел он себя там нехарактерно тихо.
Позднее Нильсена отправили в качестве делегата профсоюза на национальную конференцию, которая в течение недели проходила в Сауспорте в мае 1980 года. Как и остальные гости, он проживал в «Королевском отеле», предварительно договорившись, что о Блип (с которой он очень редко разлучался) во время его отсутствия позаботится один из его коллег. Однако уже в отеле он, к своей досаде, обнаружил, что гостям все-таки разрешено было привозить с собой питомцев. Как и все подобные мероприятия, конференция начиналась выпивкой и разговорами и заканчивалась обменом постелями: Нильсен был замечен в первых двух деятельностях и тщательно избегал последней.
Деннис Нильсен привлекал внимание, но это была репутация не того рода, которая нравилась его начальству. По их мнению, он был переменчив и легко возбудим, и хотя они не могли пожаловаться на его работу (он и вправду работал усерднее многих), они втайне решили, что его повышение можно отложить на неопределенный срок. Возможно, на их решение повлияла его громкая профсоюзная деятельность. Однажды работник полиции прислал на Денмарк-стрит срочный запрос: ему требовалось шестьдесят работников общественного питания. Это заставило Нильсена заподозрить возможное появление полиции на массовой забастовке металлургических работников. Тогда он предупредил об этом их профсоюз, утверждая, что он из принципа не может просто остаться в стороне.
Вопрос о повышении Нильсена впервые подняли в 1978 году, после четырех лет службы, и к тому моменту в его служебной характеристике он считался «неподходящей кандидатурой для повышения из-за своего поведения и характера», хотя его способности «не ставились под сомнение». Нильсена воспринял это так, что государственная служба якобы боится инициативности и предприимчивости: «Иногда безропотная покорность помогает продвинуться по карьере даже тем, чьи личные способности ограничены». Он же, в свою очередь, никогда не был – и отказывался быть – покорным.
Напротив, он со все возрастающей решительностью боролся за то, чтобы сломать или обойти правила, которые, как ему казалось, применялись против него самого. В июне 1981 года он попросил присутствовать на собрании Окружного комитета по трудоустройству, чтобы пронаблюдать с точки зрения профсоюза за принимаемыми там решениями. Председатель комитета, мистер Дж. С. Коул, отказал ему без видимых причин. Нильсен сразу же написал еще одно письмо, требуя, чтобы ему прислали протокол заседания, на котором ему не разрешили присутствовать. В том же месяце он попросил своего перевода в Отдел зарубежных работников на Денмарк-стрит (так же известный как «Отдел чужих»), поскольку это был единственный отдел, в котором он еще не работал. В этом запросе ему тоже отказали, и в ответном письме, подписанном менеджером Йеном Макинноном, значилось следующее: «В общении с вашими коллегами вы часто проявляете властность и излишнюю откровенность. Меня беспокоит возможность того, что, несмотря на ваше бесспорное желание обеспечить эффективным обслуживанием наших клиентов, ваши манеры в публичном Отделе зарубежных работников могут кого-нибудь оскорбить». Это замечание разъярило Нильсена. Он написал окружному менеджеру: «Я сомневаюсь в обоснованности этой клеветы и навета по поводу моей работы», указав (вполне правдиво), что за семь лет его работы в кадровом агентстве на него не поступило ни одной жалобы от представителей общественности. Он не понимал, что в деликатном вопросе найма иностранных работников требуется не только усердие, но и тактичность. Как раз ее ему и недоставало.
Вскоре снова подошло время для его повышения. Он написал областному менеджеру по персоналу, мистеру Т. А. Джонсу, с вопросом: «Что именно во мне мешает вам рекомендовать меня для повышения до руководителя отдела?» – добавив в постскриптуме, что стоит наконец признать: своей неважной репутацией он обязан лишь паре строк в служебной характеристике. Подобные характеристики, говорил он, слишком уж большое внимание уделяют «лояльности» государственных служащих, при этом «нелояльностью» считается любое отступление от официальных взглядов и любая заметная симпатия политике профсоюзов. Когда же ему разрешили подать заявку, он демонстративно отказался, заявив, что «принципы в жизни важнее, чем повышение или материальная выгода». Снова с ноткой сарказма, которая показывала, как глубоко его задевали эти чисто профессиональные вопросы. «Должен признать, – написал он, – что отношение ко мне руководства за все эти годы довольно сильно повлияло на мое здоровье».
Нильсен решил гордиться своей непопулярностью – малая цена, по его словам, за роскошь быть цельной натурой. Больше всего он винил окружного руководителя, мистера Коула, который, как он подозревал, интерпретировал его противоречивую профсоюзную деятельность как «дефект поведения», а его гомосексуальность (о которой его коллеги знали, хотя он и не выставлял ее напоказ) – как «дефект личности». Также он намекал, что энтузиазм и любопытный ум официально считались опасными качествами для государственного служащего. Один пассаж в книге для революционеров заслужил его особое одобрение и был обведен красным: «Разумный человек приспосабливается к миру, неразумный пытается приспособить мир под себя. А значит, весь прогресс в мире зависит от людей неразумных».
И все же потом Нильсен достаточно смягчился, чтобы подать апелляцию, и сумел убедить руководство на собеседовании пересмотреть решение, усмирив свою агрессию и не пытаясь изобразить раболепие. На вопрос о самом лучшем его поступке за прошедший год он ответил: «Я воздержался от искушения уволиться». Что же ему удалось хуже всего? «Поддерживать волю к жизни в течение семи лет монотонной офисной рутины, справляясь с самыми элементарными задачами, которые обычно дают лишь новичкам». Он признал, что в его характере есть склонность к нонконформизму, и предположил, что эта черта не будет проявляться так сильно, если ему дадут более ответственные обязанности. Когда у него спросили, какие улучшения можно ожидать от руководства, он ответил: «Слишком идеалистично ожидать, что некоторые менеджеры направят свою энергию на что-то, кроме самих себя, их карьеры и уютных мирков, и посвятят себя духу и целям общественной службы». Что касается улучшений в нем самом, он сказал, что постарается не унижать других в ответ на их мнение по любому вопросу.
По крайней мере, это были ответы, заранее написанные им до собеседования. Можно предположить, что на самом собеседовании он был более разговорчив. Его манеры и качества мистер Макиннон подтвердил в письме, которое послал Нильсену еще до собеседования. «У нас случались разногласия в прошлом, – писал он. – И у нас случались разногласия даже на этой неделе, но теперь я убежден, что вы подходящий для повышения кандидат. Надеюсь, вы поступите с собой справедливо и постараетесь как следует». Затем он продолжил:
Подумайте о том, что комиссии о вас известно и как этому противостоять. У них имеются серьезные сомнения в вашей компетентности, но если вы продемонстрируете им ваш энтузиазм, ваше желание помочь и обеспечить хороший сервис, ваш ум, ваше беспокойство об эффективной работе и ваши хорошие идеи, то вы впечатлите их и как минимум заставите их критически взглянуть на вашу служебную характеристику.
Если же вы все-таки не преуспеете, по крайней мере вы будете знать: вы сделали все, что могли («в пределах разумного», если хотите). Без этого, боюсь, вы не можете всерьез утверждать, что вас «сокрушила система».
Я желаю вам удачи (в ней нуждаются даже лучшие из нас!) и надеюсь, что у вас все получится.
Письмо было подписано «Йен» и, очевидно, было вполне искренним, хотя по нему можно подумать, будто от Нильсена ожидали очередной провал.
В конечном счете он все-таки преуспел. Комиссия по повышению впечатлилась его честностью и была рада избавиться от такой проблемной занозы, как он, понимая, что откладывать повышение Нильсена и дальше уже не получится ввиду его очевидной компетентности. Они повысили его до руководителя отдела после испытательного срока длиной почти в восемь лет.
Также Нильсен попробовал получить вакансию главного клерка в офисе парламентского организатора в Палате общин (разумеется, не сообщив об этом никому в кадровом агентстве). Ему отказали одним предложением. Когда он уходил с Денмарк-стрит, ему подарили золотую ручку и зажигалку – подарок от тех коллег, которые запомнили его за чувство юмора и не обращали внимания на его надменность.
28 июня 1982 года его перевели в кадровое агентство в Кентиш-таун, где его начальницей стала обаятельная и элегантная женщина, Дженет Лиман. У них с Нильсеном быстро сформировались тесные профессиональные отношения, которые оказались наиболее дружескими во всей его карьере госслужащего, поскольку были основаны на взаимоуважении и доверии. Чтобы научиться своим новым обязанностям в кратчайший срок, он отказался брать отпуск в том году и с головой бросился в работу. Энтузиазм его несколько удивил его новых коллег. Он отвечал за бюджет, за вакансии, за размещение работников и многое другое. Это был самый занятой период в его карьере – и самый многообещающий в перспективе. На его вспыльчивый характер в целом закрывали глаза ввиду его явного желания работать на благо общества и его готовности оставаться в офисе лишние часы. Когда в Кентиш-таун случилось наводнение, он был единственным сотрудником, который вызвался остаться в здании с мисс Лиман, чтобы вытирать тряпкой затопленный пол. На следующий день она подарила ему пачку сигарет в знак благодарности. Он был совершенно потрясен.
У Нильсена теперь имелись и уважение коллег, и цель, к которой можно стремиться, и можно было бы подумать, что его извилистый путь к тридцати семи годам, по крайней мере, приобрел некое направление. Любопытно, однако, что мисс Лиман, впервые его увидев, ощутила к нему жалость, хотя и не могла понять почему. Ни она, ни кто-либо другой не подозревали, что к тому моменту его жизнь давно превратилась в кошмар.
Еще до того, как его перевели в Кентиш-таун, коллеги замечали, что Нильсен работал так усердно, будто не позволял себе ни минуты свободного времени. Он был всегда скрупулезен и эффективен. Если ему требовалось взять отпуск, он занимался работой в закусочной «Дайнас-дайнер» на Энделл-стрит, помогая на кухне. Или мог появиться в свой выходной в офисе с собакой. Он как будто не мог
Когда он уходил с работы домой на Мелроуз-авеню, его мир менялся. Во-первых, требовалось ухаживать за собакой. Как минимум два раза в день он брал ее на прогулку по Мелроуз-авеню с ее низкими подстриженными деревьями, едва закрывающими небо, и по парку Глэдстоун, разговаривая о мелочах с другими владельцами собак, вышедшими на такие же прогулки. Иногда вместо этого он ходил взглянуть на манящие просторы Хэмпстед-Хит. Вернувшись с прогулки, он наливал себе стаканчик чего-нибудь крепкого и долго смотрел телевизор, лежа на полу; у открытых окон, выходящих в сад, на ветру вздымались и опадали красные занавески. В его вечерних развлечениях также немалую роль играла стереосистема: он часами слушал в наушниках Элгара, Малера, Бриттена, Грига, Чайковского, Сибелиуса или какую-нибудь утонченную поп-музыку (Рик Уэйкман, Майк Олдфилд и странно гипнотическая песня «О, Супермен»). Когда погода позволяла, он проводил много времени в саду, выпалывая сорняки и поправляя заборы.
К нему приходили гости и любовники. Две раздельные кровати он соединил в одну большую, почти под потолком, где посетители или знакомые падали без сил после слишком большого количества рома, иногда, вероятно, с недолгой сексуальной активностью ранним утром. Единственным гостем, не являвшимся его любовником, но уже и не считавшимся для него «просто знакомым», был Мартин Хантер-Крэг, который периодически звонил ему с интервалом раз в несколько лет и представлял собой одного из немногочисленных его друзей, не отдалившихся за все эти годы. Нильсен доверял ему, и его агрессивный и самоуверенный характер смягчался в его присутствии – словоохотливость и напыщенность сходили на нет. Другим приятелем, который оставался на связи по переписке, был Алан Нокс из Абердина – он ночевал у Нильсена каждый раз, когда бывал в Лондоне.
В последний раз Нильсен попытался построить долгосрочные отношения со Стивеном Мартином, которого встретил в пабе «Голден Лайон», где часто ошивались «мальчики для съема». Они прожили вместе четыре месяца. У них сложились почти здоровые, полные любви отношения, выражавшиеся не только в сексуальной близости, но и в незаметных на первый взгляд жестах: например, Мартин починил лампочку в собачьей будке для щенков Блип. Однако дружба эта не продержалась долго – Мартин был еще одним молодым человеком без корней и ответственности и не мог побороть свою тягу к приключениям на стороне. Нильсена глубоко ранила новость о том, что Мартин ему изменял. Он попросил его уйти. «Я всегда сожалел о его уходе. Может быть, где-то в другом месте ему будет лучше. Я не мог предложить ему никакой особой роскоши. Только себя самого».
Другим любовником, который остался на какое-то время, был Барри Петт, за которым последовала череда более кратковременных сожителей, которые никогда не выказывали желания задержаться подольше. Со Стивеном Бэрриером Нильсен связался через рекламу в «Бюро Адама», и тот остался на десять дней. В сентябре 1978-го, когда Нильсен посещал Школу председателей в Гилфорде в течение недели, он по глупости отдал ключи от квартиры человеку из Ливерпуля, который жил в Вест-Хэмпстеде и с которым он познакомился в пабе. Идея заключалась в том, чтобы тот приходил в квартиру раз в день, кормил собаку, менял воду в ее будке и так далее. Нильсен чувствовал, что не может попросить об этом соседей сверху, поскольку у него с ними установились довольно прохладные отношения после конфликта с садом, которым он продолжал пользоваться единолично. Когда он вернулся из Гилфорда, то обнаружил, что собаку кормили хорошо, а вот проектор и камеру у него украли, счетчики выкрутили и опустошили. Случай этот ужасно его расстроил.
Нильсен все чаще искал убежища в своих фантазиях с зеркалом, которые в 1978 году приобрели некий зловещий оттенок:
Я посыпаю тальком лицо, чтобы приобрести мертвенную бледность. Мажу углем кожу вокруг глаз, имитируя вид трупа. Крашу губы светло-синей краской. Тру глаза, чтобы они покраснели. В старой футболке я проделал три дыры, словно от пуль. Смешав кошениль[16] и шафран, я получаю подобие крови. Затем я втираю «кровь» в дыры, пачкая футболку и тело. Я лежу на кровати перед зеркалом, глядя в пустоту, и позволяю слюне свободно стекать из приоткрытого рта. Я с восхищением смотрю на отраженный в зеркале труп. В своем воображении я выхожу за пределы тела. В комнате присутствует другой воображаемый человек, который находит мое тело в лесу. Меня казнили и оставили там нацисты Третьего рейха. Я – французский студент-диссидент. Другой человек, отшельник, который нашел меня в лесу, оттаскивает мое мертвое тело к себе в старую хижину. Он одет в лохмотья и решает, что мне одежда больше не пригодится – так что начинает меня раздевать. Он говорит со мной, как будто я все еще жив. Он кладет мое обнаженное тело с кровати на пол. Он моет меня. Перевязывает мой член и засовывает вату мне в анус. Сажает меня на стул, затем перекидывает через плечо, уносит обратно в лес и хоронит там. Затем возвращается, раскапывает меня и снова уносит в хижину. Он мастурбирует мне, и мой член оживает и эякулирует. Все кончено. Я прибираюсь в комнате, заменяю зеркало и принимаю ванну. Я включаю телевизор и подзываю к себе собаку. Она машет хвостом, не уверенная, как ее примут. Я заверяю ее, что все в порядке, и она прыгает ко мне на постель, устраивается поудобнее. Я смотрю телевизор. Она засыпает. Должно быть, я влюблен в собственное мертвое тело. Я еще даже не слишком пьян – и это по-настоящему меня беспокоит.
Однажды вечером он встретил трех молодых людей на Килберн-Хай-роуд и привел их к себе домой, чтобы выпить с ними. Все трое остались на ночь. Когда они уснули, Нильсен встал, закрыл все окна и двери и накинул пиджак на керосиновую плитку. Побрызгав на пиджак водой, он зажег плитку и отошел, глядя, как комната заполняется дымом. Затем он вывел собаку в сад. Один из юношей проснулся, и тогда Нильсен сорвался с места – открыл все окна и изобразил из себя благородного спасателя. Это был странный, но не единичный случай. Мартин Хантер-Крэг однажды ночью тоже проснулся в густом дыму.
Последним человеком, оставшимся на ночь на Мелроуз-авеню, прежде чем фантазия стала реальностью, был Пол Дермоди, который провел с Нильсеном две недели в ноябре 1978-го. Словоохотливость Нильсена тогда была окрашена оттенком паники: «Он будто говорил не со мной, а с самим собой», – говорит Дермоди и добавляет, что, по его мнению, единственным настоящим другом Нильсен считал только свою черно-белую собаку. Нильсен и сам это подтверждает. Он любил собаку и относился к ней как к собственному ребенку: «Как только я тянусь за ее поводком, Блип начинает подпрыгивать от радости». Он даже брал ее с собой на марши протеста и демонстрации. Раз в неделю он давал ей сырое яйцо в миске. Однажды она попробовала пиво из его стакана, после чего демонстрировала признаки опьянения и никогда больше такого приключения не повторяла. За годы она произвела на свет множество щенков и была замечена за похищением котят в ответ на их мяуканье. На прогулке в парке Глэдстоун она как-то принесла Нильсену в своей пасти крошечного воробья, выпавшего из гнезда. Он пытался выходить его, кормя через пипетку, но воробей был слишком мал, чтобы выжить, так что пришлось похоронить его в саду в банке из-под пластырей с короткой запиской. Многие щенки Блип лежали там же.
Моральное падение Денниса Нильсена достигло апогея в конце 1978-го. «Я чувствовал, что потерпел поражение на всех фронтах». Карьерные перспективы были разрушены его профсоюзной деятельностью. Апатия тех коллег, которые выбрали его в качестве своего представителя, а затем отказались его поддержать, только углубила его депрессию. Кроме того, одиночество угрожало поглотить его целиком. Ближе к Рождеству ему выпало довольно много общения с участием большого количества выпивки, но к утру он все равно оставался один, в компании собаки и похмелья. Он думал: если однажды он исчезнет, никто этого даже не заметит.
Одиночество – это нескончаемая, невыносимая боль. Мне казалось, что я ничего важного в жизни не достиг, никому на свете не помог. Я думал: если я упьюсь до смерти, мое тело не обнаружат еще как минимум неделю. У меня не было никого, к кому я мог бы обратиться за помощью. Каждый день я контактировал со столькими людьми, но все равно оставался один…
Я впал в депрессию и все больше убеждался, что со мной просто невозможно жить. Это отчаянье достигло пика, когда я провел Рождество 1978-го в одиночестве. Я находил утешение в выпивке и в музыке. В канун Нового года я находился в состоянии пьяного опустошения.
Мысль о том, что даже если он встретит кого-то, то рано или поздно этот человек все равно от него уйдет, вызывала у него острый приступ жалости к себе. Тридцатого декабря он решил, что должен во что бы то ни стало выйти из квартиры и найти хоть какую-нибудь компанию. Вместо излюбленных своих мест он пошел в «Криклвуд-Армс», ирландский бар на Криквуд-бродвей, где выпивал пинту за пинтой разливного «Гиннеса». Он заметил местных полицейских констеблей, но не стал с ними говорить. Однако он успел пообщаться с другими людьми, пока не обнаружил себя посреди увлекательной беседы с ирландским юношей, который, как и он, был один.
Глава 6
Жертвы
Они прошли от «Криклвуд-Армс» до Мелроуз-авеню, где засиделись допоздна, напиваясь вдребезги. В конечном итоге они разделись и вместе легли в постель, но секса между ними не случилось. Пару часов спустя Нильсен проснулся, когда начинался рассвет, и долго смотрел на юношу, лежащего рядом.
Я боялся разбудить его, чтобы он не ушел. Дрожа от страха, я задушил его, не обращая внимания на его попытки сопротивляться. Когда он умер, я отнес его юное тело обратно в постель, и это стало началом конца. Моя жизнь больше не была прежней. Я ступил на путь смерти и нового типа сожительства.
Когда полиция спросила его, что заставило его начать убивать в 1978 году, Нильсен сказал, что и сам задавался этим вопросом и до сих пор не знает ответа. Позже, после суда, он написал более подробный рассказ о том первом убийстве, который помогает взглянуть на его катастрофически нездоровое психическое состояние в ретроспективе:
Огонь в камине горел всю ночь, так что было довольно тепло. Я прижался к нему и обнял одной рукой. Он все еще крепко спал. Не вставая, я откинул с нас одеяло, насколько мог. Он лежал на боку, спиной ко мне. Я провел рукой по его телу, исследуя его на ощупь. Помню, как подумал: раз наступило утро, значит, он скоро проснется и оставит меня. Я сильно возбудился, мое сердце забилось чаще, и я вспотел. Он не проснулся. Я посмотрел на пол, где лежала наша одежда, и мой взгляд зацепился за галстук. Тогда я подумал: хочу, чтобы он остался со мной на Новый год, и неважно, хочет он того же или нет. Я дотянулся до галстука и взял его. Затем приподнялся и просунул галстук ему под шею, после чего быстро сел на него верхом и затянул петлю со всей силы. Он тут же проснулся и начал сопротивляться. В борьбе мы скатились с кровати на пол. «Что за…» – сказал он, но я снова затянул галстук. Он оттолкнулся ногами от пола (я все еще был сверху), и мы начали кататься по ковру…
Мы оказались почти в трех метрах от кровати, случайно уронили кофейный столик, пепельницу и стаканы. Его голова оказалась прижата к стене. Спустя еще примерно полминуты я почувствовал, как он медленно слабеет. Его руки безвольно упали на ковер. Я встал, дрожа от напряжения и усталости. Затем я заметил, что он все еще дышит, хоть и рвано. Он был без сознания. Я задумался, что делать дальше. Я забежал на кухню и наполнил пластиковое ведро водой. «Мне лучше утопить его», – подумал я. Я подхватил его под руки и положил его на стул вниз головой. Ведро я поставил рядом и, схватив его за волосы, сунул его головой в воду, отчего та расплескалась по всему ковру. Я держал его голову так какое-то время, и он больше не сопротивлялся. Через несколько минут в воде перестали появляться пузыри воздуха. Я поднял его и усадил в кресло – вода капала с его коротких каштановых волос. Тогда я просто сел там, дрожа, и пытался трезво обдумать то, что сейчас сделал. Комната находилась в полнейшем беспорядке. Я продолжал смотреть на него: множество мыслей роились в моей голове. Я выкурил несколько сигарет сразу и сделал себе кофе, чтобы перестать трястись.
Когда он убрался в комнате, насколько смог, из сада пришла собака и понюхала ногу мертвого человека. Нильсен взял ее за шкирку и строго велел ей уйти, после чего она больше не подходила к трупу. Затем начался второй, ритуальный этап преступления. Сперва он долго сидел в шоке. Если бы кто-то вошел в квартиру в тот момент, он бы даже не шевельнулся. Он снял галстук с шеи мертвеца, будто это чем-то бы помогло.
Я сидел напротив мертвого юноши и просто смотрел на него. Потом пошел набрать ванну. Когда она наполнилась, я завесил полотенцем окно и вернулся в комнату. Там я встал на колени перед креслом и поднял тело, взвалив его на правое плечо. Поддерживая его за бедра, я понес его на плече в ванную. Я опустил его на край ванны, затем – в воду… Гелем для душа я помыл его вместе с волосами. Тело безвольно лежало в воде. Достать его из ванны было труднее, чем засунуть его туда, поскольку мокрая кожа скользила в руках. Держа его за запястья, я усадил его на туалетное сиденье и вытер его насухо полотенцем. Затем снова взвалил его на плечо и, вернувшись с ним в комнату, уложил на кровать. Я привел себя в порядок и пошел взглянуть на него внимательнее. Его опухшее лицо слегка отличалось по цвету от тела (оно слабо покраснело), и его глаза были наполовину открыты, как и рот… Я перевернул его и провел пальцами по его телу… он все еще был теплым. Его мокрые волосы оставили след на подушке. Я уложил его на спину и укрыл одеялом до подбородка. Потом сел, размышляя, что мне делать. Через несколько часов, думал я, постучат в дверь, когда он не вернется домой. Я уже не хотел никаких новогодних праздников, думал только о том, как от него избавиться. Я вышел из дома и пошел по Виллесден-Гарден, чтобы хорошенько все обмыслить.
В местном хозяйственном магазине он купил кастрюлю и электрический резак, но когда вернулся домой, то подумал, что пришедшая ему в голову идея слишком абсурдна, и отложил купленное. Электрический резак годом позже пригодился ему для разрезания индейки на рождественской вечеринке в офисе, а затем он подарил его кому-то из коллег – этот нож никогда не использовался в его преступлениях.
Я никак не мог понять, что мне следует предпринять дальше. К тому моменту я начал полноценно ощущать похмелье. Я стянул с его тела одеяло. Подошел к шкафу, достал оттуда нижнее белье и носки (все еще запечатанные в целлофановые пакеты из «Вулвортс»). Одел мертвого юношу в белые трусы, носки и майку, накрыл его одеялом снова. Потом принял ванну сам и лег с ним кровать. Я обнял его, крепко прижав к себе, затем снял с него трусы и начал трогать его под одеялом (все это время у меня была эрекция). Когда я попытался войти в него, мой член автоматически упал, поскольку он успел уже стать холодным. Я встал и поднял его на руки, положил его на пол и накрыл старой занавеской. Потом вернулся в постель и почти сразу уснул.
Нильсен проспал весь день. Вечером он впустил в дом Блип, приготовил себе поесть и посмотрел телевизор. Тело все еще лежало на полу. Он решил отломать несколько половиц и положить тело под них, заложив сверху кирпичами и землей, но трупное окоченение уже началось, и когда он попытался затолкнуть тело в дыру ногами вперед, оно застряло, и ему пришлось его вытащить. Он поставил тело к стене. «Я слышал, что окоченение скоро проходит, и решил подождать».
На следующий день он все еще стоял у стены. Я положил его на пол и стал массировать его конечности, чтобы расслабить мышцы. Я внимательно осмотрел все его тело, от кончиков волос до пальцев ног… Опустил его под половицы и накрыл сверху. Там было очень холодно. Как-то туда забралась кошка, и я десять минут ее оттуда выманивал. Я заменил половицы и ковер. Порвал всю его одежду и кинул вместе с его сапогами в мусорную корзину. Неделю спустя мне стало любопытно, начало ли тело уже разлагаться. Я открыл его «могилу» и достал юношу на пол. Труп успел сильно испачкаться. Я разделся догола, отнес его в ванную и вымыл. Практически все его тело стало мертвенно-белым. Его конечности сгибались теперь куда легче, чем когда я заталкивал его в дыру. Я достал его из ванной и помылся сам. Потом отнес его, все еще влажного, в комнату, положил на ковер. Под оранжевым светом настенной лампы его тело выглядело возбуждающе. Я встал возле него на колени и мастурбировал на его голый живот. Прежде чем отправиться спать, я подвесил его за лодыжки на высокой деревянной платформе. Он висел там всю ночь – его пальцы рук едва касались ковра. На следующий день он все еще висел там вниз головой: я встал позади него и мастурбировал снова. Затем я вытер его и снял с платформы. Я положил его на пол в кухне и решил, что стоит разрезать его на куски, но просто не мог заставить себя испортить это чудесное тело[17].
Нильсен поместил тело обратно под половицы, где оставил его нетронутым еще на семь с половиной месяцев. 11 августа 1979 года он достал тело снова и сжег его на костре в саду, который соорудил накануне днем. Он не стал расчленять его, только завернул в мусорные пакеты и перевязал. С двухметровым забором и заброшенным домом по соседству его никто не видел, так что он кинул в костер немного резины, чтобы замаскировать запах горящей плоти. «Я растер прах в порошок и удобрил им землю». Так ирландский юноша исчез бесследно, уничтоженный без какой-либо видимой причины человеком, который его даже не знал. Его личность так и не установили и, вероятно, никогда уже не установят: мы знаем об этом убийстве только со слов самого Нильсена.
Перед сожжением Нильсен продолжал работать как ни в чем не бывало, да и после – тоже. Он легко забыл о том, что именно лежало у него под половицами. Пропавшего ирландского юношу никто не приходил искать. Его поразило, что такое может остаться для всех незамеченным. Если кто и искал юношу, то вряд ли смог связать его как-то с домом № 195 на Мелроуз-авеню. Временами Нильсен думал, не сдаться ли ему полиции, но его инстинкт самосохранения оказался сильнее: тем более что никто не приходил к нему домой или на работу, чтобы допросить и арестовать. Постепенно он осознал: нет никакой необходимости рассказывать кому-то об этом ужасном инциденте. Он мог продолжать жить своей обычной жизнью, искренне полагая, что случившееся вряд ли когда-нибудь повторится. Вечера и ночи он продолжал проводить с незнакомцами, и все шло хорошо – разве что сексом он, как ни странно, после этого не занимался почти два года. Казалось, его темный секрет надежно спрятан, и на этом убийства прекратятся. Но вышло иначе.
В октябре 1979-го случился еще один инцидент, напомнивший ему о том, на что он в действительности способен. Он встретил молодого китайского студента по имени Эндрю Хо, которого тоже привел к себе домой. Там молодой человек заговорил о бондаже: он хотел, чтобы Нильсен связал его, или предлагал связать Нильсена самому. Он также сказал, что ему нужны деньги. Нильсен предложил заплатить ему за его компанию на ночь, но не соглашался на интим. Студент спросил, зачем он тогда вообще пришел, и Нильсен связал ему ноги, лишь бы он замолчал. Он подумал, что Хо, возможно, хочет его ограбить, и предупредил, что тот сильно рискует. Он затянул галстук вокруг его шеи, заявив, что с ним может случиться нечто подобное. Хо запаниковал, и Нильсен разжал хватку. Тогда Хо бросил в него канделябром и выбежал из квартиры. Полчаса спустя Нильсену позвонила полиция, но официальных обвинений не последовало, поскольку Хо не хотел заводить дело, а Нильсен утверждал, что не пытался его задушить – технически это правда. И все же он набросил на этого молодого человека удавку, неважно, чтобы запугать его или преподать ему урок, а затем избавился от него, и наверняка это напомнило ему о прошлом подобном случае. Позже, в 1983 году, он говорил: жаль, что его тогда не арестовали.
До своего переезда с Мелроуз-авеню в сентябре 1981–го он убил в сумме двенадцать человек, личности четырех из которых следствию удалось подтвердить: Кеннет Окенден, Мартин Даффи, Билли Сазерленд и Малькольм Барлоу. Остальные восемь остались неизвестны. На Крэнли-Гарденс в 1982 году он убил еще двоих, Джона Хоулетта и Грэма Аллана, а последнего, Стивена Синклера – в конце января 1983-го. В дополнение к этим пятнадцати еще семерых Нильсен, по его словам, пытался убить, но ему либо оказывали достаточное сопротивление, либо он останавливался сам, пока не становилось слишком поздно. Одного человека он даже спас от смерти после того, как сам же пытался его убить. Нет никакого единого шаблона поведения во время убийств или после них: между некоторыми убийствами есть сходства, которые отсутствуют в других. За исключением Кеннета Окендена, туриста из Канады, приехавшего в Лондон на праздники, ни у кого из жертв не имелось своего дома и хороших отношений с родными: некоторых разыскивала полиция, другие были наркоманами или панками, какие-то из них (но не все) были гомосексуальны, многие – бездомные и безработные, и многие из них просто дрейфовали в лондонской толпе без цели и смысла – их исчезновение было делом столь заурядным, что даже их немногочисленные знакомые не забили тревогу и не были удивлены. Кеннет Окенден – единственный, чье исчезновение заметили и осветили в национальных газетах.
Мир молодых, одиноких, безработных и бездомных жителей Лондона – это мир невидимок. Невозможно сказать наверняка, сколько их таких и откуда они берутся. Если вам негде жить и у вас нет ни работы, ни близких отношений, то вы приезжаете в Лондон, потому что в столице, как правило, больше возможностей. Если у вас есть в городе знакомый, то вы можете поспать у него на полу, пока не найдете жилье. А потом вы легко можете исчезнуть.
В центре Лондона есть множество хостелов и организаций, посвященных помощи молодым людям, у которых нет своего места жительства, – они помогают советом, заботой, койкой на ночь. Центральная ночлежка на Шейфтсбери-авеню предлагает срочный ночлег на короткое время: каждый день те, кто туда приходит, отправляются наутро каждый своим путем со списком адресов, где можно получить работу, медицинскую помощь и жилье и затем могут вернуться вечером для отчета. Система поощряет инициативных и ответственных, но весьма скудно заботится о тех, кто в эти требования не вписывается. «Сити-роудс» имеет дело с молодежью, у которой проблемы с наркотиками. «Сохо-Проджект» предлагает помощь на всех уровнях, и именно там молодые люди, которые уже сдались или не знают, что еще предпринять, оказываются впервые. Ни одна из этих организаций не способна следить за тем, что происходит дальше с человеком, прошедшим через них. Если он обратится в Департамент здоровья и социальной безопасности, то там заведут карточку, подтверждающую его существование, но если он прекратит взаимодействие с ними, то никто не будет расследовать, что с ним случилось. Он может находиться в списке пациентов у врача, но если он переедет в другой район, то в списке долго не продержится, и в любом случае врачи обычно не одобряют молодых «деклассированных личностей», которые больше всего нуждаются в помощи: они не могут заплатить за нужные им операции и лекарства. Такой человек может легко закончить неприкаянным – ни к чему не привязанным, ничего не имеющим, выброшенным на улицы центрального Лондона в надежде случайно встретить кого-нибудь, кто может дать ему ночлег и еду. Даже если родственники попытаются отыскать пропавшего, эта задача чаще всего совершенно безнадежна.
Каждый год в «Сохо-Проджект» на верхний этаж здания Чаринг-Кросс обращаются две тысячи молодых людей. С помощью терпения, принятия и абсолютного отсутствия морализаторства таким людям оказывают поддержку и часто помогают примирить сбежавших подростков с родными. Но многие так травмированы своей семьей, что уличная жизнь для них, несмотря на всю ее ненормальность, комфортнее, чем возвращение к родителям или помещение под опеку. Некоторые уже из-под опеки вышли, достигнув определенного возраста, и оказались выброшенными на улицу. Работники «Сохо-Проджект» проводят почти все свое время на улицах и в игровых залах Сохо, на Лестер-сквер и на площади Пикадилли, разговаривая с молодыми людьми, которые могут нуждаться в помощи и при этом либо не знают, куда пойти, либо не доверяют чужим советам. Эти молодые люди собираются в кофейнях, надеясь растянуть одну чашку на целую ночь, или занимаются проституцией. «Сохо-Проджект» может помочь в определенной степени, но ненадолго. Они знают, что их организация в основном связана с оказанием так называемой «первой помощи», хотя для этого их работа действительно жизненно необходима. Они активно и неустанно сражаются за возможность обеспечить молодым людям в кризисных ситуациях безопасную гавань и заодно защитить их от таких людей, как Деннис Нильсен.
Так случилось, что его вторая жертва, убитая спустя почти год после первой, отличалась от описанных выше типичных молодых людей.
3 декабря 1979 года Кеннет Окенден позавтракал в гостинице «Централ-Хотел» на Аргайл-стрит и отправился гулять по городу с камерой наготове. Цена за номер составляла семь фунтов стерлингов за ночь. В своей поездке по Англии он искал родственников и должен был в ближайшее время улететь обратно в Канаду. За своими вещами в отель он так никогда и не вернулся. В обед он встретил Денниса Нильсена в пабе Вест-Энда – Нильсен взял отгул с работы на день. Они дружелюбно общались примерно до трех часов дня, угощая друг друга выпивкой, затем отправились посмотреть достопримечательности Лондона и сделать фотографии. Покормили голубей на Трафальгарской площади, потом зашли на Плац-парад конной гвардии, на Даунинг-стрит, взглянули на Вестминстерское Аббатство. Вечером они решили зайти к Нильсену домой перекусить, затем, возможно, пойти куда-нибудь выпить. Они поели ветчины, яичницу с картошкой, поменяли план и пошли в винный магазин рядом со станцией метро Виллесден-Грин, где купили ром, виски и пиво – Окенден настаивал на оплате в складчину. Вернувшись в квартиру, они поставили бутылки на стол и сели посмотреть телевизор и послушать музыку. Похоже, им нравилось пребывать в компании друг друга, учитывая, что они провели вместе девять часов подряд. Они успели подружиться. Окенден напомнил Нильсену Дерека Коллинза. Для Нильсена это был счастливейший вечер в году, да и Окенден казался расслабленным. Вот только Нильсен никак не мог выбросить из головы тот факт, что на следующий день Кен улетит обратно в Канаду. В следующие несколько недель газеты пестрели заголовками о пропавшем канадском туристе.
Нильсен вспоминает эту ночь так:
Было, наверное, уже после полуночи – час или два ночи. Я тащил его по полу, обхватив его шею проводом от наушников. Провод был обмотан вокруг его горла. Я сказал ему: «Дай-ка и мне послушать». Он не сопротивлялся. Я тащил его по полу. Собака заливалась лаем в кухне, чтобы ей открыли дверь, так что я открыл дверь кухни, выпустил собаку в сад и сказал: «Убирайся. Это все ты виновата». Он лежал на полу. Я снял провод с его шеи. Налил, наверное, половину бутылки «Бакарди» в стакан. Надел наушники, сел и прослушал сразу несколько песен. Он был мертв. Я продолжал пить. Музыка и алкоголь помогали мне мысленно отстраниться от произошедшего. Утром проигрыватель все еще работал. Я не помню, как затягивал провод от наушников вокруг его горла. Помню только, как тащил его за этот провод по полу.
После того как я убил его проводом, я раздел его догола и обнаружил, что он обделался. Я немного почистил его бумажным полотенцем, потом взвалил к себе на плечо… Отнес в ванную, вымыл его, положил на кровать. Я лежал с ним рядом всю ночь. Никакого секса, только трогал его осторожно и так далее. Когда я проснулся утром, он наполовину свешивался с кровати и на ощупь был уже холодным. Я затащил его обратно в постель и выпрямил его тело. Потом встал и убрал беспорядок в квартире. Выбросил все его вещи. Уходя на работу, я сунул его в шкаф. Вечером я проверил шкаф: его тело, которое пришлось согнуть, чтобы он влез туда, успело окоченеть в этой позиции. На следующий день я купил дешевую полароидную камеру. Достал его из шкафа, когда пришел с работы, распрямил его снова. Пока он был в шкафу, из носа на грудь и руки натекла коричневая жидкость, так что я еще раз протер его влажным полотенцем.
Я посадил его на стул в кухне и надел на него носки, трусы и майку. Его лицо покраснело и слегка опухло. Я покрыл его лицо краской для тела, чтобы убрать красноту. Располагая тело в разных позициях, я снимал его на камеру (все снимки я потом сжег). Я лежал в постели, полностью одетый, положив его на себя сверху, и смотрел телевизор. Иногда я говорил с ним, как будто он до сих пор слушал. Я делал ему комплименты насчет его внешнего вида и анатомии. Скрестив его ноги, я занялся с ним сексом между его обнаженных бедер (хотя никакого проникновения не случилось). Потом я как следует его завернул и положил под половицы.
Я доставал его оттуда еще примерно четыре раза за следующие две недели. Под половицами было холодно, так что он все еще выглядел довольно свежим. Я всегда раздевал его догола, прежде чем заворачивать. Я сажал его в кресло рядом с собой, пил и смотрел с ним телевизор. Я думал, что его тело и кожа прекрасны – после пары стаканов вид его начинал вызывать у меня слезы. На его теле не было ни единой отметины, за исключением красного следа на шее. Прежде чем уложить его обратно в «постель», я садился рядом с ним на колено, снимал с него белье и носки, заворачивал его в занавеску и осторожно клал в дыру (при этом я даже говорил: «Спокойной ночи, Кен»). Потом я уничтожил все пластинки, которые напоминали мне о нем: разломал их лопатой на кусочки и выкинул в мусор.
Мартин Даффи родился в графстве Мерсисайд. У него было трудное детство, в котором он проявлял признаки психической ненормальности: был замечен в краже, сбегал из дома, агрессивно себя вел. Когда ему исполнилось пятнадцать, он вышел из дома, сказав, что пойдет в библиотеку, добрался автостопом до Лондона и через неделю был направлен в «Сохо-Проджект», где ему оплатили проезд обратно до Биркенхеда. Отец отдал его на усыновление в другую семью, и вместе с этим он посещал школу для трудных подростков. Не раз его осматривал психиатр. Когда его отчислили из школы, он вернулся домой и некоторое время работал младшим продавцом.
Во многом Мартин ничем не отличался от тысяч других юношей, проходящих через трудный подростковый период: обычно они выходят из него потрепанными, но закаленными. Мартин часто посещал гомосексуальные клубы в Ливерпуле и не спал ночами (отчего пристрастился к валиуму), но поддерживал переписку с социальным работником из Лондона, что говорит о его чувствительности и интеллекте. Следуя совету этого работника держаться подальше от Лондона, он прошел курс ресторанного дела и почти сумел построить долгосрочные отношения с одной девушкой. Впервые в жизни его будущее обещало стабильность. Он и внешне, и внутренне преодолевал свои проблемы, но у него случился рецидив после допроса в полиции, когда он не заплатил за проезд на электричке. В мае 1980-го он собрал свой чемодан, включая кухонные ножи, которые приобрел на кулинарных курсах, и сообщил семье, что будет жить в Нью-Брайтоне. 13 мая он уехал, и больше они его никогда не видели. Каким-то образом он оказался в Лондоне. Если бы он связался со своим социальным работником, все могло бы закончиться хорошо, но он этого не сделал. Вместо этого он спал на вокзале, а потом, несколько дней спустя, встретил Денниса Нильсена, когда Нильсен возвращался с конференции профсоюзов в Сауспорте.
Нильсен вспоминает, что Мартин Даффи тогда выпил с ним только две банки пива в их совместный вечер. После этого юноша отправился спать.
Помню, как сел на него верхом (его руки, должно быть, застряли под одеялом). Я душил его со всей силы, в полной темноте – только один настенный светильник горел внизу. Сидя на нем, я почувствовал, как моя задница намокает: его моча просочилась сквозь одеяло и ткань моих джинсов. Когда он полностью обмяк, я оттащил его за ноги к краю платформы и начал спускаться. Взвалил его к себе на плечо и отнес вниз. Он был без сознания, но все еще жив. Я положил его на пол, наполнил кухонную раковину водой, подтащил его туда и сунул его голову в воду, удерживая его так, наверное, минуты три-четыре. Затем я взял его на руки и отнес в комнату. Снял с него носки, джинсы, рубашку и нижнее белье. Отнес его в ванную. На этот раз я залез в ванну вместе с ним, уложив его сверху. Я вымыл его. Хотя мы оба были мокрыми, я каким-то образом сумел вытащить его скользкое тело и взвалить на плечо, чтобы отнести в комнату. Посадил его там на стул и вытер нас обоих. Я уложил его на кровать, но не стал укрывать одеялом. Он все еще был очень теплый. Я стал разговаривать с ним и сказал ему, что никогда еще не видел столь молодо выглядящего тела. Я целовал его и обнимал. Я мастурбировал, сидя на его животе. Временно хранил его в шкафу. Два дня спустя, когда я заглянул в шкаф, он успел жутко раздуться. Так что он отправился прямиком под половицы.
Нильсен выбросил ножи Даффи, но сперва позволил им заржаветь.
Билли Сазерленд был алкоголиком из Эдинбурга, за плечами которого осталась исправительная школа и тюрьма. Его руки, плечи и грудь были покрыты татуировками. На костяшках пальцев татуировки складывались в слова «ЛЮБОВЬ» и «НЕНАВИСТЬ». В Шотландии у него имелась девушка, он успел стать отцом, однако в Лондоне он вел почти цыганскую жизнь, никогда не задерживаясь в одном месте, и спал с мужчинами за деньги. Он не чурался воровства, когда возникала такая необходимость. В «Сохо-Проджект» о нем знали. Где бы он ни находился, он везде поддерживал связь со своей матерью в Шотландии, и именно она сообщила о его пропаже в полицию и в Армию спасения, когда он внезапно перестал выходить с ней на контакт (список пропавших включал сорок человек по имени «Билли Сазерленд»). Он встретил Денниса Нильсена в пабе на площади Пикадилли, и оттуда они устроили совместный поход по барам, закончив на Чаринг-Кросс-роуд. Нильсен заявил, что сыт по горло прогулками, и хотел бы пойти домой. Он спустился в метро на станцию «Лестер-сквер» и купил себе билет, затем обернулся и обнаружил, что Билли Сазерленд стоит у него за спиной. Тот сказал, что ему некуда пойти, и Нильсен, с явной неохотой купив билет и для него, привел его к себе на Мелроуз-авеню. Сазерленду было двадцать семь.
Нильсен не помнит точно, как именно убил этого человека, – только то, что задушил его спереди и что утром в его квартире обнаружилось мертвое тело.
Малькольму Барлоу было около двадцати четырех, но выглядел он гораздо моложе. Большую часть своей жизни он провел в приемных семьях или в больницах для душевнобольных. Его родители умерли, и у него не было друзей. Он страдал от эпилепсии и мог, когда того требовал случай, даже вызывать у себя припадок, чтобы надавить на жалость. Другим его методом получения внимания была ложь. Он обладал разрушительной натурой, и с ним крайне нелегко было справиться: никто не мог терпеть его присутствие долго. Он был готов на что угодно ради денег, включая секс с мужчинами и шантаж. Он жил в хостелах или с теми, кто соглашался подобрать его с улицы. Родом он был из Шеффилда, где жил приписанный к нему инспектор по надзору, с которым он периодически выходил на связь, появляясь в самых разных уголках страны. Хотя ума он был небольшого, в системе условно-досрочного освобождения он разбирался, как настоящий профессионал и никогда не пропускал нужную дату для отметки. В сентябре 1981-го он отметился из лондонского офиса.
17 сентября 1981 года в 7:30 утра Деннис Нильсен вышел из квартиры и направился на работу. Малькольм Барлоу сидел на тротуаре, прислонившись спиной к садовому забору через несколько домов от него. Нильсен спросил, в порядке ли он и нужна ли ему помощь. Барлоу сказал, что всему виной таблетки, которые он принимает, и что ему трудно стоять. Нильсен сказал, что ему следует обратиться в больницу и, наполовину поддерживая его, привел его к себе в квартиру, где налил ему чашку кофе. Затем он дошел до телефонной будки на Кендал-авеню (оставив Барлоу в квартире присматривать за собакой) и набрал «999», чтобы вызвать «Скорую». «Скорая» приехала через десять минут и увезла Барлоу в больницу «Парк-Роял».
На следующий день, 18 сентября, Малькольма Барлоу выписали из больницы, и он, как обычно, связался со своим инспектором по надзору. Затем он отправился к дому № 195 на Мелроуз-авеню и сел на пороге, ожидая, пока Нильсен вернется с работы. Нужный дом он нашел не сразу, так как думал, что ищет дом № 295, а не 195. Когда Нильсен увидел его, то сказал: «Ты должен быть в больнице», – на что Барлоу ответил, что он уже в порядке и его выписали. «Что ж, тогда заходи», – уступил Нильсен.
Нильсен приготовил ему ужин и сел смотреть с ним телевизор. Потом начал пить, и Барлоу попросил налить и ему, в чем Нильсен ему сперва отказал на том основании, что алкоголь лучше не смешивать с медикаментами, которые он принимает. Но Барлоу настаивал, что пара стаканов ему не повредит, так что Нильсен уступил. «Пусть это будет на твоей совести», – сказал он. Барлоу выпил как минимум два стакана «Бакарди» с колой, после чего уснул на диване. Через час Нильсен попытался разбудить его, похлопав по щекам, но тот не проснулся – спал слишком крепко. Нильсен подумал, что придется снова вызывать «Скорую», и ждал еще двадцать минут, прежде чем принял решение. «Очень жаль, что он тогда нашел меня снова», – писал он позже.
Решение убить Малькольма Барлоу после взвешенного размышления впоследствии стало одной из самых трудных проблем, с которыми столкнулись психиатры на суде: тем самым он продемонстрировал свою способность убивать намеренно и хладнокровно, чему нет и не может быть оправданий. Барлоу был убит только потому, что его присутствие Нильсену мешало.
Поделиться книгой: