Помоги проекту - поделись книгой:
Тем же днем Нильсен поехал с полицией в Криклвуд, в дом № 195 на Мелроуз-авеню, где он жил с 1976 по 1981 года и где, по его словам, встретили свою смерть еще двенадцать человек. Он указал на область в саду, где они могут найти некоторое количество человеческих останков. Более того, он сообщил, что пытался убить еще семерых, но потерпел неудачу: одни успели сбежать, с другими он успевал остановиться сам.
К вечеру одиннадцатого февраля у полиции имелось достаточно улик против Денниса Нильсена, чтобы официально предъявить обвинения, и ему посоветовали нанять адвоката (предлагали и раньше, но он отказался). Затем к Рональду Т. Моссу из конторы «Мосс, Бичли» обратились с вопросом, не хочет ли он представлять Нильсена в суде. Мосс, бодрый и деятельный человек сорока лет, уже участвовал в делах об убийствах прежде, но никогда – такого масштаба. Поначалу он сомневался, опасаясь, что дело будет для него необычайно тяжелым эмоционально, однако ему потребовалось всего несколько секунд, чтобы решиться. «Я знал, что это будет самое ответственное дело, за которое я когда-либо брался, – говорил он. – Но такова уж моя работа». Как оказалось, его относительная молодость, прямолинейность и отсутствие обычной для адвокатов изворотливости с самого начала завоевали доверие Нильсена, хотя эти отношения неизбежно рухнули, когда начало сказываться затянувшееся ожидание суда. Ровно в 17:40 Нильсену предъявили обвинение в убийстве Стивена Синклера.
В 10:00 следующим утром Нильсена привели в здание суда, где содержали под охраной в течение трех дней. Рональд Мосс хотел убедиться, что его клиент отчетливо осознает происходящее. В этом сомнений не оставалось. «Обвиняемый спокоен и мыслит трезво», – отметил он. Нильсена привели в суд в 8:00 утра, чтобы избежать столпотворения репортеров и папарацци. Толпа действительно собралась, и еще какая: о деле уже написали в газетах, и оно вызвало большой ажиотаж благодаря полицейской активности на Мелроуз-авеню; кроме того, по совпадению, один из свидетелей, выступивший в суде с заявлением, оказался родственником журналиста. Некоторые таблоиды радостно строчили про «Дом ужасов» еще до того, как получили доказательства, что в стенах дома происходило что-либо ужасное («Единственный «дом ужасов», который я знаю, – писал Нильсен в своей камере, – это дом № 10 на Даунинг-стрит»). Всего через час после официального предъявления обвинений репортеры разыскали в Абердиншире его мать – седую, симпатичную и очень дружелюбную женщину – и ворвались к ней в дом, требуя фотографии сына. Озадаченная всеми этими новостями, она поднялась на второй этаж, чтобы отыскать что-нибудь подходящее, и найденные ей драгоценные фотографии едва не вырвали у нее из рук, жаждая порыться в их грязном белье. Она настаивала, что фотографии может только одолжить, не отдать навсегда, но позже ей сообщили, что некоторые из этих фото были проданы журналистами за большие деньги (сама она не взяла за них ни пенни). Как оказалось, у одного из них даже имелся при себе спрятанный на теле диктофон, чтобы поймать ее прямо в тот момент, когда она услышит, что ее сына арестовали за убийство. Когда стервятники разошлись, ее била дрожь. Другие «осторожные» и гордые собой репортеры, заметив, что все жертвы Нильсена – мужчины, стали охотиться на людей, с которыми Деннис Нильсен ходил в школу двадцать пять лет назад с вопросом, мастурбировали ли они с Нильсеном когда-нибудь вместе. Вся эта кипучая деятельность развернулась еще до того, как полиция закончила допрашивать подозреваемого, а одна японская команда журналистов даже разместилась в здании напротив отделения полиции, используя сверхточное и очень дорогое оборудование, чтобы подслушать процесс допроса и поймать еще какие-нибудь потрясающие откровения.
Постепенно газеты растрезвонили основные черты его прошлого: что Нильсен гомосексуален, что по вечерам его видели в компании молодых мужчин, что он был сторонником радикально-левого профсоюзного движения и служил в армии и что он был слишком уж хладнокровен во время допроса. Рассерженный этими упрощениями, Нильсен написал собственную пародию на все эти таблоидные заголовки через неделю после своего ареста:
МОНСТР-КОММУНИСТ ЗАМАНИВАЕТ МОЛОДЫХ МУЖЧИН НА СМЕРТЬ В ГОМОСЕКСУАЛЬНОМ ДОМЕ УЖАСОВ
Деннис Эндрю Нильсен, 37 лет, однажды замеченный в тесных связях с милитаристским движением и Социалистической партией рабочих (а также личный сподвижник Кена Ливингстона), появился сегодня в Олд-Бейли, чтобы предстать перед судом по подозрению в пятнадцати убийствах и девяти покушениях на убийство.
Нильсен, бывавший в Восточном Берлине, пришел в суд в темном костюме и галстуке. Он казался совершенно безразличным и не выказывал ни капли эмоций, пока зачитывали обвинения. Как оказалось, Нильсен, неудачник и экстремист, агитатор профсоюза, жестоко расчленял своих беспомощных жертв прямо у себя на кухне и затем сжигал их тела на глазах у соседских детей.
Считается, что в процессе конфликта с рестораном «Гарнерс Стейк-Хаус» он «заставил» весь рабочий персонал кадрового агентства занести в черный список вполне законные вакансии. «Он всегда держал нас в страхе», – сказал сотрудник кадрового агентства. Притворяясь внешне уважаемым человеком и борцом за гражданские права, ночами он рыскал по улицам Лондона в поисках будущих жертв.
Юмор его, пусть даже неуместный, по крайней мере облегчал для полицейских составление каталога его убийств всю следующую неделю. Полицейских порой, как и всех нас, точно так же шокируют подобные истории, особенно если излагать их таким сухим и безразличным тоном. Чемберс, Джей и Нильсен безостановочно курили втроем на протяжении всех допросов, из-за чего некурящий Рональд Мосс еле дышал в их дыму. Мосса услышанное заметно расстраивало. Нильсен рассказал о том, как разрезал тело в ванной на маленькие кусочки не больше нескольких дюймов в длину и смывал потом эти кусочки в унитаз. Когда он спросил, что ему следует делать с сигаретными бычками в камере, поскольку пепельницы у него там не имелось, ему посоветовали смывать их в унитаз. Он ответил, что когда он делал так в последний раз, его за это арестовали. Можно простить полицейским нервный смех, принесший им в этот момент некоторое облегчение. Им это было необходимо. Они не понимали, что за человек перед ними, и радовались любой передышке, лишь бы отвлечься хоть ненадолго от этого абсурда. Кто он? Как он мог? Какой у него мотив? Как он сумел избегать подозрений так долго? Почему он так много им рассказал? Почему его долгое и живописное объяснение вызывало у полицейских приступы тошноты, в то время как сам он относился к этому так спокойно? И, наконец, почему, несмотря на его очевидную самоуверенность, заносчивость и раздражающее упрямство, он не был им неприятен? Как-то невольно детективы Чемберс и Джей начали по-дружески называть его «Дес».
Бесспорно, одной из главных причин такого полного сотрудничества Нильсена было то, что в компании Чемберса и Джея он чувствовал себя совершенно комфортно. До начала допроса детективы обсудили друг с другом, какой подход им следует применить. Стоит ли им быть с ним потверже, настаивать на своем авторитете и напирать на него, пока он не сдастся, или же, напротив, следует стремиться к более расслабляющей атмосфере? Мистер Чемберс инстинктивно чувствовал, что второй подход сработает здесь лучше, и мистер Джей с этим согласился. Позже они поняли, что оказались правы: долгий опыт армейской службы[4] вызывал у Нильсена уважение к старшим по званию, но в то же время заставлял его сопротивляться любому давлению. Профессионализм и многолетний опыт позволили им принять единственно верное решение. Если бы они заняли позицию нападающего, Нильсен бы, скорее всего, просто замкнулся в себе.
И все же дело с каждым часом становилось все загадочнее, тайн становилось все больше. Чемберс и Джей цеплялись за центральные нити мотива и метода, но не видели никакого единообразия. Старший интендант Чемберс, проводивший допрос, в какой-то момент решил сказать прямо, что Нильсен просто расчетливый, хладнокровный убийца:
– Похоже, ты специально выходил искать всех этих людей, чтобы заманить к себе домой, усыпить их бдительность выпивкой и убить.
По крайней мере, в этом имелся определенный смысл. Если это так, убийства явно совершались им осознанно. На это Нильсен ответил без колебаний:
– Частично я с вами согласен. Я выходил в поисках компании. Когда я иду выпить в бар, я ни о чем таком не думаю. Все случается как-то само по себе, когда я пьян, но непреднамеренно. Во всяком случае, сознательно я этого не планирую. Я просто ищу компанию и поначалу всегда надеюсь, что на этот раз все будет в порядке.
В ходе дальнейших расспросов выяснилось, что людей, посетивших его квартиру и ушедших оттуда живыми, было гораздо больше, чем тех, кто пришел к нему и встретил свою смерть.
– Я убивал людей, но я не понимаю, почему именно их, – говорил Нильсен. – Между ними нет ничего общего.
Именно в этом-то и заключалась основная проблема: ни постоянной цели, ни повторяющихся ритуалов, ни какой-либо конкретной схемы. Этот человек, по его собственному признанию, совершал чудовищные поступки, и все же не хотел называться «чудовищем» – его не называли так даже те, кто его арестовал. Одни заплатили за его компанию ужасную цену, в то время как другие много раз пересекались с ним без всякого для себя вреда, а третьих он даже спасал от смерти. Вплоть до 1978 года этот человек был образцовым гражданином и до сих пор во всех прочих аспектах оставался обычным лондонским жителем, который будто рассказывал о своей будничной рутине. Его деятельность на общественности никак не отразилась, даже наоборот: исчезновения большинства его жертв никто даже не заметил, что удивляло его самого не меньше, чем полицейских. Иначе его бы, вероятно, поймали гораздо раньше, и он – опять же, насколько можно было по нему судить, – даже был бы рад аресту (хотя старший интендант Чемберс подозревал, что Нильсен все равно никогда бы не пошел сдаваться в полицию сам, и, вероятно, это тоже было правдой). Если бы они прочли стихотворение, написанное Нильсеном в последний день перед арестом в честь расчлененного тела Стивена Синклера, оно привело бы их в еще большее замешательство. Стихотворение это, под названием «Милый», демонстрировало мягкость и чуткость, наличие которых в нем сложно было заподозрить. В нем убийца и жертва словно объединялись вместе против представителей закона, что указывало на пугающе искаженное мировосприятие Нильсена:
После этого Нильсен пишет: «Я одеваюсь и готовлюсь встретить свой последний день свободы. Отвожу Блип в сад за домом. Кладу обратно потрескавшийся канализационный люк, отказавшись в итоге от идеи с прикрытием. Я знал, что случится вечером, но старался вести себя как обычно. Я надел его сине-белый шарф, закурил «Мальборо» и вышел на путь своей последней легенды».
Деннис Нильсен писал еще много о своем состоянии после убийства Стивена Синклера, и его саморефлексия тоже найдет позднее в истории свое место.
Он рассказал полиции достаточно, чтобы они могли предъявить ему обвинения в суде, но ничего больше. Остальное для него было все еще слишком «личным», и он не считал нужным раскрывать это служителям закона. Кроме того, он и сам не до конца себя понимал. Он писал: «Я не могу раскрыть все тайны этого сложного дела».
Когда с допросами было покончено, Рональд Мосс, вынужденный целыми днями слушать подробные ужасающие описания смертей, украдкой щипая себя, чтобы физическая боль отвлекала его от всей этой жуткой истории, задал один-единственный вопрос:
– Почему?
Ответ его обезоружил.
– Я наделся, это вы мне сможете объяснить, – сказал Нильсен.
Обвиняемого перевели в тюрьму Брикстон, откуда он написал изящное письмо, в котором благодарил детектива-констебля Чемберса и сотрудников морга за хорошо проделанную работу – еще один удивительный поступок этого загадочного человека. Интерес прессы к нему несколько снизился, поскольку дело теперь находилось в руках правосудия. Газеты замолчали о нем на несколько месяцев, раз уж им успешно удалось создать в сознании читателей образ отъявленного грешника и мерзавца. В тюрьме Нильсен писал:
Автору этой книги он писал так: «Что я могу сказать, чтобы избавиться от постыдного прошлого? Возможно, в будущем я послужу обществу лучше… Я осудил себя самого строже, чем любой официальный суд». Еще до своего ареста он смирился с уничижительным осознанием, что все его годы службы в армии, в полиции и в Комиссии по трудоустройству обесценятся в глазах общественности из-за его преступлений. Наконец-то мир обратил на него внимание и прислушивался к каждому его слову. Печальный парадокс его непримечательной жизни заключался в том, что только теперь, после всего совершенного, его все-таки заметили.
Нильсен предупредил меня, что я, скорее всего, сочту полный рассказ о его жизни весьма тревожным. Он предостерегал меня цитатой из мольеровского «Жоржа Дандена»:
Меня всегда искренне изумляло, что кого-то может привлекать нечто столь ужасное. В основной своей массе люди не являются ни «нормальными», ни «обычными». Их как будто держит вместе только коллективное непонимание себя самих. Абсолютно у всех, у каждого из них есть свои потаенные мысли и свои скелеты в шкафу. Их одержимость такими «типами» (замечу, довольно редкими), как я, заставляет их задаваться вопросом: как и почему человек может творить подобные вещи? И эти вопросы задевают некие темные струны в их душе. Полагаю, они чувствуют, что и сами могут быть способны на подобные действия, отчего презирают все, что напоминает им о собственной темной стороне. Обычная реакция толпы – прилив лицемерного осуждения, неизменно сопровождаемого желанием снова и снова обсуждать малейшие подробности дела в кругу друзей и знакомых.
Пожалуй, весьма точное и справедливое замечание. Такое мнение довольно часто встречается у тех, кого обвиняют в жестоких убийствах: как правило, они считают себя этаким воплощением катарсиса, выплеском накопившейся человеческой злобы. Симпатия к убийцам немыслима. Не понимать их мотивов гораздо безопаснее, чем понимать.
И все же, если бы мы даже не попытались понять, то пренебрегли бы возложенной на нас ответственностью. Убийца занимает свою нишу в беспорядочном калейдоскопе человеческой психики – как, впрочем, и его публика. Бесполезно и бессмысленно для них было с жадностью поглощать истории о преступлениях и их справедливом воздаянии, не окунаясь при этом в саморефлексию. Чтобы понять, что именно привело Денниса Нильсена и его жертв к этой катастрофе длительностью в четыре года, сперва нужно вернуться к самому началу, в рыбацкую деревню на побережье Абердиншира в Шотландии, затем пройти с ним через военные годы во Фрейзербурге, через школу в Стрикене, пережить тяжелую утрату и пересечь море, достигнув наконец жизни, полной разъедающего душу одиночества.
Глава 2
Происхождение
Деннис Нильсен родился в семье шотландки и норвежца в городе Фрейзербурге, на северо-восточной окраине Абердиншира, куда постоянно вторгаются жестокие ветра Северного моря. Его норвежская наследственность получилась скорее случайно: лишь постскриптум в долгой череде шотландских предков, важный для понимания его личности. Все его выдающиеся черты характера, включая те, которые стали очевидны уже после ареста, и те, которые заметить не так легко, – следствие его сильных бьюкенских корней. Сильная независимость, прямолинейная честность, нелюбовь к компромиссам и дипломатическим уловкам, бросающий вызов устоявшимся взглядам радикализм, презрение к привилегиям, словоохотливость, любовь к спорам, недоверие к церкви и вера в человеческую логику, а также глубокое восхищение силами природы, в особенности всемогущим и всеведающим морем, – все эти черты можно встретить у народа из области Бьюкен, куда уходят корни Нильсена. Многие выходцы оттуда также склонны к психическим расстройствам, что довольно широко распространено среди народов, веками воюющих сами с собой.
Шотландцы с восточного побережья разительно отличаются от шотландцев с западного, и разницу эту определяет климат. На западном побережье, туманном и щадящем, рождаются спокойные, мягкие, доверчивые люди; на восточное же, с которым мы имеем дело, постоянно обрушиваются суровые и опасные шторма, что порождает догматический взгляд на мир, твердую убежденность в собственной правоте и закоренелый фатализм. Эти люди запирают свои двери, с подозрением относятся к незнакомцам, считают себя необыкновенными и (особенно в рыбацких поселениях) всегда прекрасно осведомлены о собственной темной стороне. Бог и зло для них – реальность, а не эфемерный религиозный концепт, и иногда тут поговаривают с опаской, что по ночам рыбаки будто становятся другими людьми.
Область Бьюкен, протянувшаяся из Фрейзербурга на юг и на запад, представляет собой плодовитые фермерские земли, усеянные каменными стенами и низкими домами. В этих просторах у деревьев мало шансов отрастить густые кроны – их безжалостно сгибает ветер. На севере и востоке разливается море, иногда вздымающееся, как горы, всегда – угрожающее и сильное. И все же именно море, а не земля, с давних времен кормило жителей Бьюкена. Это, правда, не делает море их другом – скорее врагом, с существованием которого приходится мириться. Его невозможно приручить: сама мысль столкнуться с его могучим гневом и победить кажется людям абсурдной.
Фрейзербург, известный в округе как «Брок», был основан в 1592 году возле небольшой деревни под названием Фейтлай. Это торговый и обменный центр всей области, но город относительно молодой в сравнении с чередой рыбацких деревушек, протянувшихся на всем южном и западном побережье, которые были так или иначе обитаемы еще с ледникового периода. Деревни с названиями вроде Броудси (или Бретси), Сейнт-Комбс, Кейрнбул, Инвераллочи населены были людьми, корни которых уходили за пределы времен и которые давно выучили: когда кто-то уходит в море, не стоит ждать, что он обязательно вернется. Многие не возвращались.
Ловля сельди, мода на которую достигла своего пика в девятнадцатом веке, сделала область процветающей, но море всегда полнилось бесконечным разнообразием живности: треска, скаты, палтус, макрель, пикша, мерланг, лобстер и многое другое. Основная трудность заключалась не в недостатке рыбы, а в постоянном риске, связанном с выходом в море, непредсказуемое и жестокое в этой местности. Чтобы ориентироваться в море по звездам и секстанту, требовался опыт, передаваемый поколениями, а также нечто большее, чем просто смелость. Каждая жена рыбака знала, что половину ее семьи наверняка со временем поглотит вода. Существуют письменные свидетельства о том, что некоторые жены теряли по пять членов своей семьи, включая сыновей, в пяти разных трагедиях на протяжении двух лет. В столь суровой жизни нет места оптимизму.
Во время мореходного сезона рабочий день рыбака начинался примерно в три утра и иногда продолжался вплоть до полуночи. Мужей относили на спине до лодки их жены, чтобы они не промокли. Картина получалась весьма живописная: женщины подбирали свои яркие клетчатые юбки до колен и шли по мелководью. Можно было сказать, из какой деревни идет та или иная жена, по цвету ее юбки или «шотландки»: это было что-то вроде примитивной эмблемы, которую они носили (в Инвераллочи, например, узор юбок был черно-красный). Затем, пока мужчины сражались с волнами, женщины дома потрошили и солили рыбу, раскладывая ее на пляже и на камнях, покрывая каждый доступный сантиметр пространства соленой рыбой и бросая камни в вороватых чаек, которые, крича и налетая с высоты, могли украсть до десятой части добычи за раз. На крышах маленьких домов, похожих размером на кукольные, дети ставили стулья и тоже раскладывали выпотрошенную и разрезанную рыбу, чтобы просушить ее на солнце. Когда под рыбой образовывалось мокрое пятно, это означало, что пора ее перевернуть. Цвет, звук, запах – все вместе это создавало весьма живописную картину, которая соблазнила бы любого художника. Однако чего художник не увидел бы, так это полного изнеможения жены и детей к концу дня и их опустошенного, отчаянного осознания, что, как бы много часов они ни работали, они все равно навсегда останутся бедными.
Иногда «женушка» со своими «спиногрызами» (то есть с сыновьями и дочерьми) ходила в «ближний край» в направлении Стрикена, примерно в одиннадцати километрах от моря, чтобы обменять рыбу на масло, яйца, сыр и молоко с ферм («дальним краем» считались Грампианские горы). В Стрикене и Броке имелись этакие «рынки труда», где дети могли наняться в какую-нибудь семью, которой не помешала бы лишняя пара рук и которая была готова за это заплатить. Хотя гораздо чаще деревенские поступали более эффективно, просто усыновляя или удочеряя на несколько лет соседских детей, если слишком много их собственных потомков погибли и в кровати имелось свободное место.
Кровать представляла собой деревянный ящик возле дальней стены дома или две деревянные рамы, наложенные друг на друга, куда укладывали спать всех обитателей дома, кроме родителей. Возле другой стены находился открытый очаг и деревянный стол со скамейками, за которым ели. Такие дома назывались «батт-энд-бен» (т. е. «двухкомнатный коттедж») и многие из них сохранились и по сей день: в одном из таких домов родилась бабушка Денниса Нильсена, и там же ее выдавали замуж, когда ей исполнилось двадцать. Даже язык этой области уникален для обитателей Бьюкена: это даже не диалект шотландского, а язык национального меньшинства, «бьюкенский дорический» диалект, совершенно непонятный для англичан и слабо знакомый западным шотландцам. Это тоже сказалось на изолированности жителей Бьюкена, а также на их независимости и чувстве отчужденного превосходства. Они не любят показной вежливости, поскольку считают ее напрасной тратой сил, присущей более мягкотелым и защищенным людям.
Неудивительно, что выходцев из Брока, Броудси и Инвераллочи отличает такая упорная гордость за свой народ и свое наследие. Они не выносят, когда к ним относятся свысока, и начинают громко возмущаться, если представители властей обращаются к ним по фамилии, находя это глубоко оскорбительным («За все мои годы работы государственным служащим, – писал Нильсен, – я никогда не относился ни к кому, даже к жертвам автомобильных аварий, как к просто очередному набору из лица, имени и чисел».) Кроме того, они ни за что добровольно не выкажут свое почтение аристократу. Кристиан Уотт, жена рыбака из Броудси, в своих недавно изданных мемуарах писала, что мать учила ее никогда не зависеть от милости землевладельцев, поскольку это лишало человека свободы. Для них предпочтительнее быть бедным рыбаком, чем сытой служанкой у богатой леди: «Будь ты лорд или слуга, деньги никогда не сделают из тебя человека, если с тобой самим не все ладно». Аристократы, которые ожидали, что жены рыбаков будут им кланяться, быстро лишались этих иллюзий. «Нигде на северо-востоке Шотландии я не наблюдала подобного, – писала Кристиан о середине девятнадцатого века. – Не в характере бьюкенцев это делать. Граф Эррольский пытался заставить людей в Круден-Бей кланяться ему, поскольку был недалек умом. Тогда одна женщина отняла его трость и ей же его побила»[6].
В этих рыбацких деревушках Бьюкена есть и давняя традиция радикализма, передаваемая из поколения в поколения в устной манере и связанная с их неизменным врожденным чувством справедливости. В отличие от радикализма более нового, который рождается из политических взглядов, их радикализм уходит корнями глубоко в историю Шотландии, в националистские, якобитские и антицерковные конфликты. Например, их сердила ситуация со знаменитыми «шотландскими огораживаниями», когда завод, принадлежащий герцогу Сазерленда, насильно выселил сотни мелких фермеров, чтобы использовать их земли для своей выгоды. Огораживания можно было оправдать с экономической точки зрения, однако местные жители (в чьи деревни хлынули обездолевшие фермеры) видели в них только жадность и жестокость, покушение на древнюю скромную культуру. Молодая Кристиан Уотт с ее острым языком как-то встретила лорда Макдональда (который собирался продолжить огораживания) на пирсе Кайликина, что на западном побережье, и закричала на него прямо перед шокированной толпой: «Вы хуже, чем объедки от свиньи, раз причиняете столько страданий невинным людям!» Если бы он жил на восточном побережье, добавила она, то его замок давно бы сожгли дотла.
Вместе с этим недовольством устоявшимся порядком шло и глубокое презрение к классовому неравенству. Считалось, что образование в общественных школах покрывает разум смолой, которую можно разбить только молотом, и сильнейшее неодобрение было припасено для тех представителей рабочего класса, кто сумел выбиться в люди и поднимал после этого планку еще выше, чтобы того же не смогли добиться другие рабочие.
Сожженные замки были – и являются по сей день – отличительной особенностью территорий вокруг Фрейзербурга. Замки Инвераллочи, Кейрнбулга и Питслиго, некогда служившие достойной защитой от вторжений с моря, были уничтожены правительством в качестве наказания за поддержку якобитов в Бьюкене, и теперь их развалины были открыты всем ветрам, словно жуткие голые черепа на фоне ландшафта. Дети, включая Денниса Нильсена, поколениями играли в руинах, оставшихся от прошлого их народа и постоянно напоминавших об их истории.
Радикализм этот также проявлялся в виде сопротивления церкви. Пресвитерианская церковь никогда не имела такого влияния на северо-востоке Шотландии, как на юго-западе. По оценкам, примерно четыре из пяти жителей Бьюкена были в глубине души епископальцами, к чему их наверняка вело все то же желание продемонстрировать свою независимость, поскольку епископальская церковь была связана с якобитами. Пресвитерианство в конечном итоге стали насаждать насильно, невзирая на волну протестов (пресвитерианских министров стаскивали с трибун), и те, кто цеплялся за свою веру, стали еще более подозрительными и недоверчивыми, что вполне вписывалось в их характер. Католицизм их, как и ожидалось, не привлекал. «Эта религия словно предназначена для жителей теплого средиземноморского климата, где она и зародилась, – писала Кристиан Уотт. – Но явно не для нашей холодной северной погоды. Холод и голод обостряют потребность человека в настоящих ответах».
С другой стороны, возросло количество небольших сект, которые бросали вызов навязанным ортодоксальным религиям: словно они все время находили новые способы бунтовать против устоявшегося порядка. «Рыбацкое население побережья Бьюкена, судя по описаниям, всегда готово было принять любую новую форму религии». «Перерожденные» христиане и последователи «Миссии веры» были не редкостью в девятнадцатом веке и позже. Одна из дальних родственниц Нильсена по линии бабушки, Джини Дьюти, была известна в Броудси и в Броке своим трудом во благо «Миссии», и к той же секте какое-то время принадлежала его мать.
Возможно, радикализм, который они демонстрировали такими разными способами, и любопытство, смешанное с врожденным фатализмом, сказались на долголетии бьюкенцев. Многие жены рыбаков жили дольше ста лет, оставаясь такими же прямолинейными спорщицами, как в молодости. Ты не устаешь от жизни, если тебе всегда есть что сказать. Их суховатый юмор и словоохотливость не покидали их и к старости, так что в разговоре с женой рыбака можно было застрять на несколько часов.
Через браки, заключаемые в небольшой области на протяжении столетий, почти всю деревню обычно связывали родственные узы. В некотором смысле можно сказать, что жители каждой такой деревни были одной огромной семьей из нескольких сотен человек. Если прогуляться по аккуратным и чистым кладбищам, расположенным на высоте по всему побережью, откуда открывался вид на море, то становится ясно: на могилах написаны одни и те же фамилии снова и снова. Стивен, Дьюти, Уайт, Ритчи, Сим, Ноубл, Уотт, Бьюкен. Даже имена часто повторялись, поскольку взяты были из Библии, – некоторые могилы можно различить только по дате.
Из этого постоянного кровосмешения вытекало два последствия. Во-первых, неизбежно росло число психических и физических заболеваний, передающихся из поколения в поколение. В некоторых семьях передавалось по наследству тугоумие, глухота или безумие. При этом довольно часто безумие считалось всего лишь причудливой особенностью личности, к которой стоило привыкнуть, а депрессию, как правило, просто терпели. Пять двоюродных сестер Кристиан Уотт страдали от психических заболеваний, да и она сама провела вторую половину жизни в лечебнице для душевнобольных. Она не считала себя безумной, но интуитивно понимала, что обществу следует признавать психические расстройства настоящим заболеванием. «Наверное, самое трагичное здесь то, – писала она, – что человек может быть в полном порядке сегодня – и серьезно болен завтра». Эту мысль стоит иметь в виду, когда мы перейдем к Инвераллочи и Деннису Нильсену.
Вторым последствием такого количества семей с одинаковыми фамилиями было то, что имена здесь использовались редко. Самым важным (и зачастую единственным) способом различия стали прозвища – или, как их называли в Бьюкене, «детские клички». На улице из десяти домов, где жили восемь семей с фамилией Дьюти и, скажем, с полдюжины дочерей звали Элизабет, единственный способ различать их заключался в том, чтобы называть их по-разному. Поэтому одну могли звать Бетти Джини, а другую – Либи Кирсти, хотя их обеих на самом деле крестили как Элизабет Дьюти. Эти детские клички были распространены почти во всех деревнях и сохранились практически до нынешних времен. Только поколение, рожденное после Второй мировой, их отбросило.
Деревню Броудси к западу от Фрейзербурга за последние тридцать лет успел принять и поглотить город, хотя она и осталась характерного лилипутского размера, что немало поражает туристов, которые, прогуливаясь от Колледж-баундс, главной улицы Фрейзербурга, могут внезапно обнаружить себя среди домов едва выше человеческого роста или на площади, усыпанной ракушками. К югу от Брока, впрочем, деревни Инвераллочи и Кейрнбулг, расположенные чуть дальше широкого крестовидного пляжа Фрейзербург-Бэй, предлагающего путникам шесть с лишним километров бледно-желтого песка и волн, – эти деревни остались нетронутыми. Здесь песок переходит в каменистый берег, и дома стоят вплотную без какого-либо видимого порядка, будто их бросили сверху, как кубики, и они остались стоять так, как упали. В 1699 году был составлен список тех, кому разрешено выходить в море на рыбалку (то есть не на сельдь), и пятерых из них звали Дьюти, троих – Стивен, а одного – Уильям Уайт. Деннис Нильсен имеет отношение ко всем трем этим семьям.
Уильяма Уайта (на дорическом диалекте произносится как «Файт») можно считать самым старшим предком мужского рода Нильсена по материнской линии. Дьюти и Стивены влились в его родословную с помощью браков, хотя невозможно сказать наверняка, как часто это происходило до относительно недавних записей в архивах (кроме того, незаконнорожденные, не задокументированные дети – обычная практика деревенской жизни). Дьюти отличал трудолюбивый и амбициозный характер. Сэр Уильям Дьюти из Инвераллочи из обычного рыбака стал членом парламента в Банффшире, а сэр Джон Дьюти из Кейрнбулга был выдающимся адвокатом, восстановившим замок Кейрнбулга.
Две сестры Дьюти увязывают историю Нильсена с настоящим и, можно сказать, написали к этой истории пролог. Элизабет была известна как Либи Вуссел, а Анна – как Энники Вуссел. Энники вышла замуж за Джеймса Ритчи и родила ему нескольких сыновей, некоторые из которых оказались психически нестабильны. Их общей детской кличкой было «Пам». Уильям Пам несколько раз пытался утопиться, а Джим Пам всю жизнь страдал депрессией. Либи вышла замуж за Джеймса Дьюти и родила ему сына и двух дочерей. Сын, Эндрю Дьюти, погиб в море, когда его внучатый племянник, Деннис Нильсен, был еще подростком: тело его вынесло позже на берег, а вот лодку так и не нашли. Одну из дочерей Либи Вуссел звали Кристиан Энн, она так и не вышла замуж и умерла в психиатрической лечебнице пятнадцать лет назад. Другая дочь, Лили, известная как Лили Либи Вуссел, на момент 1984 года все еще жива и является бабушкой Денниса Нильсена. Лили родилась на Главной улице в Инвераллочи, в типичном рыбацком двухкомнатном доме – из стены снаружи торчала балка, на которую вешали ведро с удочками. Ее мать, Либи Вуссел, была одной из тех жен, которые относят рыбу в «ближний край» на продажу и обмен на фермерские продукты. Дом этот можно увидеть и по сей день. Неподалеку от него, на углу Фредерик-стрит, стоит дом, в котором жили Эндрю Уайт и три его брата. Их общим прозвищем было До (на дорическом звучит как «Дор»), так что, когда Эндрю Уайт женился на Лили Дьюти, для деревенских это означало, что Эндрюки До женился на Лили Либи Вуссел.
(Еще одна нить этого запутанного наследия связана с довольно неожиданной фигурой. Мать Эндрю Уайта, известная как «Мэм Джини», была из Стивенов. У нее имелась любопытная привычка не выходить из дома всю зиму и не появляться на улице до июня, отчего некоторые звали ее «Июньской розой». Она считалась «причудливым созданием», но в деревне прекрасно знали, что в семье Стивенов нередко случались психические заболевания того или иного рода. Они также были часто известны своей гениальностью. Одна ветвь Стивенов переехала сначала в Ардендрот, а затем к югу от Лондона, и из этой ветви вышел как минимум один человек, официально страдавший маниакально-депрессивным расстройством, Дж. К. Стивен, которого в конечном итоге забрали в лечебницу и так никогда и не выписали. Некоторые даже утверждают, что он являлся знаменитым Джеком-Потрошителем. Другим потомком этой семьи был сэр Лесли Стивен, редактор «Словаря национальных биографий» и отец Вирджинии Вульф. Известно, что Вирджиния Вульф страдала от депрессии и совершила самоубийство. Деннис Нильсен является очень дальним родственником Вирджинии Вульф через свою прабабушку, поскольку семейные ветви обоих уходят корнями к Стивенам из Кейрнбулга и Инвераллочи.)
Эндрю и Лили жили сперва в Инвераллочи, затем в Броудси и затем наконец обосновались в новом доме на улице Академи-роуд, на самой окраине Фрейзербурга – за их домом простирались поля. Серая гранитная терраса разделяла дом на две квартиры – Уайты занимали верхнюю. Со временем у них родились сын и две дочери, Лили и Бетти: Лили вышла замуж за Роберта Ритчи, а Бетти нарушила традицию и вышла за норвежского солдата по имени Олаф Нильсен – правда, уже после того, как заслужила репутацию самой красивой девушки Брока.
Цикл подъемов и спадов в рыболовной индустрии к середине двадцатого века оставил одних рыбаков относительно процветающими, а других – откровенно бедными. Эндрю Уайт принадлежал к числу последних. Как гордый и честный человек, многими в городе уважаемый, он всегда придавал важнейшее значение строгим принципам, которые руководили его жизнью и не оставляли ему возможности для компромисса. Он не пил спиртного, не ходил в кино и обычно носил темную, мрачную одежду, включая рыбацкий свитер и кепку. Кроме того, он был высок и хорош собой, так что представлял собой весьма привлекательного мужчину: мало кто в Броке не узнал бы красивого, но угрюмого Эндрюки из Инвераллочи. К сожалению, его гордость оказала ему дурную услугу, поскольку он ненавидел исполнять приказы и весьма неохотно принимал на себя роль подчиненного, а это порой было необходимо, чтобы сохранить работу. Когда с ним обращались уважительно, он проявлял усердие и трудолюбие, но становился замкнутым и нелюдимым, когда с ним, по его мнению, обращались высокомерно. Как следствие, он слишком часто переходил с одного корабля на другой, и в неурожайные годы ему пришлось переступить через себя и обратиться за милостыней к государству. Для многих оформление пособия по безработице считалось необходимым злом, но для Эндрю Уайта это казалось унизительным. В трудные времена его жена Лили вносила свою долю в семейный бюджет, работая приходящей уборщицей в чужих домах.
Часто люди, которым нечем похвастаться, начинают хвастаться чем-нибудь придуманным. У Эндрю Уайта имелось множество подобных историй, чтобы впечатлять случайных собеседников. Он повидал так много, знал так много, он столь многому мог научить молодежь – или кого угодно, если его соглашались слушать. Он утверждал, что находится в родстве с той или иной влиятельной персоной, о которой говорили в данный момент, только чтобы о нем не забывали, даже если в действительности родство являлось не таким уж и близким. Люди привыкли к его байкам и не перестали уважать его из-за них, поскольку он регулярно посещал церковь и сумел достойно вырастить своих дочерей, несмотря на постоянную нехватку денег. Поскольку он часто находился в море, Лили проводила с детьми больше времени, чем он, но в доме всегда ощущалось его незримое присутствие. Когда он курил трубку, то разжигал ее при помощи кусочка бумаги, чтобы экономить спички. По словам родных, он «копил на дрифтер[7]», чтобы однажды купить собственную лодку.
Их дочь Бетти служила для родителей источником значительной гордости и немалого беспокойства. К двадцати годам она выросла в красивую и элегантную молодую женщину того рода, каких мужчины обычно хотят видеть в качестве моделей с пин-ап плакатов. Она наслаждалась вниманием к своей внешности и быстро начала бунтовать против чересчур строгих принципов отца, который, если бы она его слушалась, не выпускал бы ее на улицу большую часть времени. Но он был далеко, в море, а мать не хотела держать ее взаперти: девушке не терпелось вкусить фривольных удовольствий юности. Бетти Уайт стала одной из первых женщин, осмелившихся ходить по кафе в одиночестве, когда женщинам всюду полагалось сопровождение. Кроме того, она питала огромную страсть к танцам, и убедить ее в том, что она может прекрасно провести время и дома, родителям так и не удалось.
Война принесла во Фрейзербург ужас, непривычную новизну и мужа для Бетти Уайт.
После падения Франции Фрейзербург радикально изменился, поскольку в него хлынули тысячи солдат и беженцев. Поскольку он был ближайшим городом к оккупированной нацистами Норвегии, с которой их разделяло только Северное море, многие были уверены, что немцы вскоре вторгнутся на побережье Абердиншира, и объединенные армии Польши и Норвегии, вместе с Королевскими шотландцами, Горцами Аргайла и Сазерленда, полком фузилеров Ланкашира и огромными Королевскими инженерными войсками, обслуживающими их всех, внезапно увеличили население города с десяти до сорока тысяч человек. Воздушные силы флота Великобритании и Королевские военно-воздушные тоже были неподалеку, и на всем побережье спешно собирали радиолокационные станции, а в порту Фрейзербурга расположилось Воздушно-морское спасательное подразделение. Поскольку городу приходилось заботиться одновременно о чешских, норвежских и польских беженцах, он был переполнен незнакомцами, что создавало редкую атмосферу одновременно радости и волнения от неожиданных перемен. Все свободные комнаты и гостиничные номера были отданы солдатам, многих поселили в деревянных рыбацких хижинах, рассыпанных по всему побережью в обоих направлениях от порта. Некоторые школы тоже были отданы под нужды военных, так что в оставшихся детям приходилось тесниться по трое или по четверо на одной скамейке: они громко радовались, когда школу закрывали на день, и шли на пляж помогать наполнять песком защитные мешки. В такие дни пляж был черен от наводнивших его людей. Мешки с песком делали в том числе и для могил на кладбище. Вражду между соседними странами, длившуюся сорок лет, постепенно вытеснил новообретенный дух товарищества.
Вторжения так и не случилось, зато были бомбардировки. Самолеты, иногда по пятьдесят за раз, летали так низко над Фрейзербургом, что с земли можно было разглядеть лица пилотов. Эндрю Уайт частенько грозил им с улицы кулаком. Самый яростный из всех налетов случился 5 ноября 1940 года, когда казалось, что весь город сровняют с землей. Кинотеатр, Маколевский институт, конгрегационалистская церковь и сотни магазинов были в огне: искры от пожара разлетались в ночном воздухе и падали по каминным трубам прямо в жилые дома. Люди уходили из города с одеялами и портфелями в руках, когда начало казаться, что немцы не остановятся, пока не уничтожат весь город. Тем холодным ноябрьским утром в воздухе над городом разлилась душераздирающая мелодия на волынках, и после этого кладбища еще целых три дня были полны.
Неудивительно, что когда пожары были потушены и последовал период относительного затишья, люди постарше начали благодарить Бога, а молодежь выражала радость другими способами. Все кафе Фрейзербурга были переполнены ликующими солдатами и их девушками. Девушек в городе на всех не хватало, и некоторые замужние женщины пали жертвами очевидного искушения флиртом: здесь, как и во многих других городах во время войны, резко увеличилось количество внебрачных детей. В одном кафе под названием «Адская кухня» предлагали особенно много развлечений, и там часто случались драки: прибывшие в город проститутки стали использовать его как штаб-квартиру (одна из этих женщин прославилась тем, что принимала горчичные ванны каждый раз, когда у нее случалась задержка, и все это знали, поскольку запах горчицы чувствовался на ней по нескольку дней после каждой такой ванны).
Самыми популярными среди расположенных в городе солдат были норвежцы, поскольку, несмотря на свою кажущуюся холодность и отстраненность, они показывали себя очень добрыми и отзывчивыми по отношению к местным, особенно к старикам, и редко участвовали в драках. Норвежские войска, сражавшиеся за возвращение оккупированной немцами родины[8], проживали в «Данбар Хатс», в Институте горцев, в замке Браклей, в поместье Фишфирс, в школе имени Святого Петра, в отеле «Саултаун», в «Дальримпл Холл» и в жилых корпусах Академии Фрейзербурга. Именно в последней жил потрясающе красивый норвежский офицер по имени Олаф Магнус Нильсен. Многие девушки Фрейзербурга обращали внимание на его мрачный силуэт и слышали романтические истории о его побеге от нацистов. Налет жестокости в глазах нисколько не уменьшал его привлекательности, и никто не удивился, когда в конечном итоге он начал встречаться с Бетти Уайт. Встретились они совершенно случайно.
Бетти Уайт успела стать чем-то вроде местной знаменитости. Американская компания «Консолидейтед пневматик тул» перенесла свой главный офис со всеми сотрудниками из Лондона в «Кейрнесс-Хаус», где когда-то жил генерал Гордон[9], и прилагала немало усилий, чтобы обеспечить увеличившемуся населению Фрейзербурга достойный досуг. На организованном ими конкурсе красоты Бетти Уайт стала единогласной победительницей. Она регулярно посещала клуб «Броудси-Холл», куда каждый вечер набивалось столько желающих потанцевать, что местные называли его «Битвой за Британию». Однажды вечером Бетти вышла из кафе где-то в городе, и за ней увязался солдат, предложивший проводить ее домой. Она отказалась, но солдат продолжал настаивать. Они начали спорить, солдат схватил ее за руку, и Бетти это испугало. Но в тот самый момент, когда, казалось, он вот-вот ее ударит, из ниоткуда возник другой мужчина, толкнул первого солдата к стене и ясно дал ему понять, что он должен оставить юную леди в покое. Это и был Олаф Нильсен, и с того момента Бетти по уши влюбилась в своего спасителя. Довольно скоро они заговорили о свадьбе. Эндрю и Лили Уайт не особенно радовались такому выбору, но их дочь была упрямой девушкой, пойманной в ловушку собственных эмоций. Она вышла замуж за Олафа Нильсена 2 мая 1942 года.
С самого начала стало ясно, что Олаф имеет весьма скудное представление о своих обязанностях как мужа. Срочные военные командировки ситуацию ничуть не улучшали. У него всегда имелось наготове оправдание (часто даже вполне правдивое) для отсутствия, и, как следствие, у них с Бетти так и не получилось создать настоящую семью и поселиться в собственном доме. У них родилось трое детей, зачатых в его краткие визиты к ней: Олаф, Деннис и Сильвия. Однако Бетти продолжала жить с родителями и сестрой, а значит, дети росли в доме их дедушки. Позже Бетти признавалась, что поспешила с замужеством и недостаточно хорошо обдумала свое решение. Это был не самый счастливый период ее жизни, после которого она еще много лет сожалела о совершенной ошибке. Ее второй сын Деннис знал о несчастливом стечении обстоятельств, которые привели к его рождению. Мать неоднократно предостерегала его от повторения своей судьбы. Про своего отца он писал так: «В пылу неопределенности войны он женился на моей матери исключительно из похоти, проигнорировав некоторые непримиримые культурные и межличностные различия между ними. Их союз был обречен с самого начала».
Бетти и трое ее детей жили в одной комнате в доме № 47 на Академи-роуд. Дом внутри дома, причем довольно тесный. В этой комнате 23 ноября 1945 года родился Деннис Нильсен, и в этой же комнате семь лет спустя он увидел то, что травмировало его до конца жизни. Одну кровать занимали мать с Сильвией, другую – Деннис с Олафом Младшим. С братом Деннис никогда не ладил, вероятно, потому, что Олаф Младший еще помнил отца, а Деннис уже нет. Он больше ладил с сестрой, но и в этих отношениях не хватало глубины. Во всех аспектах Деннис производил впечатление одинокого ребенка, чье сердце упорно оставалось закрытым и чью тайную воображаемую жизнь никто не мог даже представить. Он был тихим, замкнутым одиночкой.
Невзирая на это, жизнь в доме № 47 на Академи-роуд, похоже, ему нравилась, и Деннис Нильсен сохранил яркие воспоминания о своем детстве:
Я помню статуэтку большой китайской собаки (коккер-спаниель) на серванте. Мама почему-то звала ее Тарзаном. По радио крутили песни «Досуг для работников», «Попробуй» и прочую музыку для работы: пока мама занималась бесконечной стиркой и домашними делами, она подпевала всем популярным мелодиям. В открытом очаге, который топили углем, за металлической решеткой горел огонь, на котором вечно что-то сушилось – полотенца или подгузники. Комната была тесной, но уютной.
Мама умела мастерски украшать интерьер. Она полагалась только на себя в ежедневной борьбе за сведение концов с концами. С торчащих с потолка балок всегда свисала постиранная одежда. В гостиной тоже имелся большой открытый камин, по бокам которого в специальных отделениях хранилось «топливо». Радио в гостиной не имелось: бабушка была ужасно религиозной и не одобряла это изобретение. Она всегда высказывалась неодобрительно о многих мировых явлениях: о кино, об алкоголе, курении, о танцах и современной музыке. [После церкви] мы приходили домой к воскресному ужину. Бабушка готовила всю еду заранее, потому что ненавидела заниматься хозяйством в «Божий день». Я до сих пор не пробовал мясного супа вкуснее, чем у нее. До сих пор я могу представить ее сидящей в гостиной и читающей «Христианский вестник». Я никогда не слышал, чтобы взрослые в нашем доме употребляли ругательства или слово «секс». Дети просто как будто появлялись в доме по ночам сами по себе, без всякого объяснения.
Летом вся семья, вооружившись едой для пикника, – печеньем, сэндвичами и бутылками лимонада, – приходила на пляж Фрейзербурга с ведрами и лопатами. «Миссия веры» размещала на песке свое знамя и читала проповедь собравшимся (в основном детям). Я брал банку из-под варенья и уходил на Кессок (ручей, впадавший в море), чтобы ловить там угрей… Я лежал на холме над свалкой у Деннидафф-роуд на ковре из маргариток и лютиков, глядя в солнечное небо и слушая песни жаворонков. Или собирал лягушачью икру и наблюдал, как она медленно превращается сначала в головастиков, а потом в маленьких черных взрослых лягушек. Я выпускал их в высокую влажную траву возле пруда или ручья.
Прекрасным источником всяческих удовольствий в жизни выступал дедушка.
На Рождество дети писали письма Санта-Клаусу, сжигали их и смотрели, как искры от них вылетают в каминную трубу.
Хотя Бетти Нильсен старалась быть для своих детей и матерью, и отцом одновременно, это было невозможно и, кроме того, неразумно, поскольку она все еще считалась достаточно молодой, чтобы отправиться вечером на танцы. В конечном итоге суррогатными родителями ее детям неизбежно стали Лили и Эндрю Уайт, и между Эндрю и его внуком Деннисом установилась особая связь, которую они оба ценили больше, чем любые другие отношения в семье. Деннис вырос похожим на дедушку, и он ценил те дни, когда дедушка возвращался с моря домой. Эндрю Уайт стал его единственным компаньоном, единственным человеком, с которым Деннис ощущал себя счастливым и с которым легко находил общий язык. Он всегда с нетерпением ждал возвращения дедушки с рыбалки; когда же тот уходил в море снова, это оставляло в его душе пустоту, которую ничто не могло заполнить. Он всегда с радостью находился в компании дедушки и гордился тем, что именно к Деннису этот старый морской волк возвращался домой. Деннис никогда не спрашивал о своем отце и не выказывал никакого любопытства на его счет. «Я ничего не помню об отце, кроме коричневой фотографии, на которой изображен мужчина в военной форме, стоящий рядом с улыбающейся матерью в день их свадьбы. Она старалась о нем не вспоминать. Зато я отлично помню, как меня относил наверх на своих сильных руках мой великий герой и защитник. Мой дедушка».
Мужчина и мальчик отправлялись на долгие прогулки к гавани, проходили через широкую полосу пляжа, к песчаным дюнам, возвышавшимся прямо за ним, через поле для гольфа и прямо к Инвераллочи. Эти мирные прогулки предназначались исключительно для Денниса: как будто они вдвоем противостояли всему остальному миру, и только стихия наблюдала их привязанность друг к другу. Под конец Деннис засыпал, и дедушка относил его домой на руках.
Эндрю рассказывал ему истории о морских приключениях и опасностях, наполняя голову мальчика такими историями, которыми не делился больше ни с кем из страха встретить возражения или быть осмеянным. Деннис, полный восхищения и нисколько не сомневающийся в его правдивости, был для него лучшей публикой. Он брал его с собой в Центр занятости Фрейзербурга, чтобы получить пособие в плохие времена, и чувствовал, что мальчику идея выпрашивать пособие тоже не нравится. Потом он угощал внука «вкуснейшим мороженым в кафе «У Джо» или брал посмотреть футбол – в парке Беллесли либо на местных площадках». Однажды футболист промахнулся мячом мимо ворот и попал в Денниса, отчего тот чуть не потерял сознание, но дедушка спас его «магической губкой». «Получить в лицо футбольным мячом оказалось не так уж и больно».
Олаф и Сильвия обычно оставались дома с матерью, когда дедушка с внуком отправлялись на свою прогулку к дюнам.
У дедушки был необычный талант – находить потерянные мячи для гольфа на поле для игры. Он разматывал с них бесконечную липкую резину, чтобы добраться до жидкого центра. Во время прогулок он часто встречал друзей, с которыми останавливался поговорить. Я всегда уставал после таких долгих прогулок и засыпал у него на руках по пути домой. Он также водил меня в Кейрнбулг, Инвераллочи и Сейнт-Комбс, где мы постоянно встречали каких-то родственников, которых я уже не помню… Помню только запах сетей и рыбацких снастей… Еще я ходил на марши протеста против алкоголя, которые проходили, кажется, от Сейнт-Комбс до Инвераллочи, в сопровождении флейтистов. Дедушка пел в мужском хоре. Он был столпом религиозного сообщества.
Строгая мораль Эндрю Уайта яростно сопротивлялась новомодным расслабленным ценностям послевоенного поколения, но безуспешно. «Тогда считалось, что если ты не выглядишь угрюмым и несчастным, то ты, должно быть, грешен». На стенах дома № 47 на Академи-роуд висели в рамках цитаты из религиозных текстов, в которых упоминались более старые и более строгие ценности.
Дедушка мастерил мне «дракона» (так он это называл). Это был воздушный змей из коричневой бумаги или газеты и маленьких, тоненьких веточек, привязанных или пришитых к леске. Балансирующий хвост делался из старых длинных кусков рыболовной сети. За Деннидафф-роуд находилось открытое поле, где мы испытывали и запускали змея. Ветреные дни во Фрейзербурге не редкость. А еще дедушка брал меня с собой в порт, чтобы отвезти лодку в ремонтный док. Я видел, как в доках строят рыбацкие лодки (исключительно из дерева).
Другие люди лишь частично понимали, насколько глубока любовь маленького мальчика и его дедушки. По большей части это казалось просто уютными и теплыми отношениями, за которые можно благодарить судьбу, поскольку без них Деннис был бы совершенно одинок. Но для Денниса это составляло центральное ядро его жизни, в сравнении с которым все остальное не имело значения. «Рыбакам в море было тяжело, – пишет он. – И жестокость стихии может состарить человека намного раньше срока. Я смотрел из окна, высунув голову под дождь, как он уходит в море на своей лодке. Жизнь казалась совершенно пустой до его возвращения».
В 1951 году Эндрю Уайт чувствовал себя более усталым, чем обычно. Он перестал выступать в хоре, хотя пел в нем многие годы, потому что у него не хватало сил вытянуть даже единственную ноту, и заявил, что он больше никогда не будет петь. Даже малейшее усилие утомляло его до предела. И все же он не мог позволить себе отказываться от работы – кроме того, никто и не предполагал, что он болен. Он попрощался с семьей, помахал Деннису рукой и в очередной раз вышел в море. Убрав в тот день сети, он впервые в жизни отказался от чая, сказав, что у него приступ несварения. Затем он отправился к себе в каюту и мирно там уснул. Когда же он не появился на палубе на следующее утро, другие члены экипажа пошли его разбудить – и обнаружили его мертвым. Они едва могли в это поверить. Случилось это 31 октября 1951 года, когда Эндрю Уайту было всего шестьдесят два. Его внуку Деннису, ждущему его дома, не исполнилось тогда и шести.
Тело его привезли на берег в Ярмот, где на пристани провели отпевание и вскрытие трупа коронером (обязательное условие, если смерть случалась дальше чем в пяти километрах от берега). Было объявлено, что Уайт умер от сердечного приступа. Затем его тело отправили поездом во Фрейзербург и доставили в дом № 47 на Академи-роуд. В тот день в доме пролилось много слез и громких рыданий, однако никто ничего не объяснял. Посетители приходили и уходили, Лили Уайт безостановочно плакала, но никто и не подумал рассказать о случившемся детям. Деннис Нильсен до сих пор вспоминает о том дне во всех подробностях.
«Помню, что я лежал в кровати в гостиной вместе со старшим братом и младшей сестрой, и мама спросила нас: «Хотите увидеть дедушку?» Затем детей отнесли по одному в маленькую комнату, в которой они родились, и приподняли (все трое были еще в своих пижамах) так, чтобы они могли заглянуть в открытый гроб, установленный на подмостках. «На дедушке были очки и дорогие длинные кальсоны. Он был бос, и на лице явно наметилась щетина. Казалось, он просто спит»[10].
И в самом деле, миссис Нильсен сказала детям, что дедушка просто спит. Она боялась, что правда слишком их шокирует и они не поймут. Однако шок от неопределенности оказался гораздо сильнее, по крайней мере, для Денниса, и именно это в будущем обернется для него катастрофическими последствиями. «Мое сердце билось так быстро, когда меня унесли обратно в гостиную», – вспоминает он, однако тогда он не понимал, почему чувствует это таинственное и пугающее волнение. На следующее утро, когда его снова принесли в маленькую комнату, дедушки там уже не было. Денниса поднесли к окну, и оттуда он увидел внизу длинную процессию мужчин в темных костюмах. Кто-то сказал ему «быть мужчиной». Он не плакал.
Потом в доме долгое время даже не упоминали имя Эндрю Уайта, словно он растворился без следа. Шестилетнему мальчику не сказали, что он умер: у него создалось впечатление, что дедушка просто болеет, и когда-нибудь ему скажут, почему. Без сомнений, думал он, дедушка расскажет все сам, когда вернется. Прошли месяцы, прежде чем Деннис наконец понял: на этот раз дедушка возвращаться не собирается. Его запоздалое горе оказалось таким болезненным, что он спрятал его в самый отдаленный уголок своей души, отказываясь признавать его причину. Теперь, в свете своего ареста, он утверждает, что семя раскола его личности зародилось именно благодаря парализующему опыту того дня. Он так и не забыл, какое огромное потрясение испытал, когда в последний раз видел своего дедушку «спящим», без оставившей его искры жизни.
Все мои проблемы начались именно тогда. Это навсегда разрушило мою личность. Всю свою жизнь я подсознательно искал дедушке замену, но в мои юные годы никто не смог занять его место.
Во Фрейзербурге есть традиция – в доме, где лежит умерший, задергивать все занавески и закрывать ставни. Когда дедушка умер, мне казалось, что солнечный свет ушел и из моей жизни… Родственники притворялись, что он «ушел в лучший мир». «Почему, – думал я, – он ушел в лучший мир и не взял меня с собой?» И еще: «Значит, смерть – это хорошо. Но почему она тогда делает меня несчастным?» Отец и дедушка бросили меня, чтобы уйти, по всей видимости, в лучшее место, а меня оставили совсем одного, здесь, где не так уж и хорошо… В моем разуме бушевали целые ураганы ярости. Одетые в черное женщины плакали о торжестве духовного воскресения.
Последствия этой трагедии на самом деле, возможно, даже сложнее и запутаннее, чем кажется самому Нильсену. Позже мы увидим другую интерпретацию тех событий, чтобы взвесить их против его воспоминаний. Бесспорно одно: с того дня мальчик настолько замкнулся в себе, что ни одна живая душа не в силах будет раскрыть его секреты, а мертвые о них не расскажут. Очевидно, его понимание смерти с тех пор стало сомнительным и даже странным:
Глава 3
Детство
С 1951 года Деннис Нильсен стал еще более замкнутым. Его привычка бродить в одиночестве приобрела компульсивный характер, и когда мать пыталась убедить его не уходить из дома, он сразу же ощетинивался, возражая, что даже лошадей не привязывают к стойлу. Он ходил к деревне Броудси, где берег состоял из непривлекательных на вид черных вулканических пород, о которые яростно разбивались волны. Там между камней имелась глубокая таинственная расщелина, известная как Бурлящий Гвайт: морская вода заливала небольшой канал, а затем закручивалась в водоворот, поднимаясь и опускаясь, поскольку расщелина книзу становилась шире. Считалось, что у расщелины этой не было дна (она определенно продолжала расширяться и под водой) и что любой, кто упадет туда, никогда не сумеет выбраться. Бурлящий Гвайт являлся магнитом для детей, которые обожали бросать вызов неизвестному, и многим из них служил могилой: Билли Скиннер, друг брата Денниса, упал туда, ударился головой о камни и исчез. Деннис также ходил к Киннэйр-Хед, мысу на самом краю Фрейзербурга, где когда-то стоял замок Фрейзербурга, чью оставшуюся башню превратили в маяк. Маяк этот тоже был овеян тайнами: все знали легенду о дочери помещика, выбросившейся из окна башни с телом своего мертвого возлюбленного в объятиях.
Но в основном на своих одиноких прогулках Деннис ходил к скалам гавани Фрейзербурга, к широкому пляжу и песчаным дюнам на юге – примерно в трех километрах от его дома. Он проводил там много времени, глядя, как лодки проплывают мимо или заходят в порт, и стоял на пирсе, пока мимо него проходили возвращавшиеся домой рыбаки. Еще долго после их ухода он оставался там, слушая «нескончаемые крики чаек, дерущихся за еду с собаками». Какофония кричащих чаек и сильный запах рыбы и по сей день остались в этом месте неизменны. Вид морского простора невольно заставляет задуматься о собственной незначительности.
«Я стоял на скале, глядя на всесильное беспокойное море. Я чувствовал родство с этой великой силой, некую духовную близость, выражающуюся в любви и в страхе. Слезы текли по моему лицу, и, стоя там какое-то время, я все высматривал в море Эндрю Уайта, который пришел бы и утешил меня, как раньше».
Деннис чувствовал, что не должен показывать свое горе дома, где женщины (остались только женщины: его бабушка, мать и тетя) были заняты попытками заново наладить свою жизнь. Его мать вынуждена была работать уборщицей, чтобы сводить концы с концами. Поэтому он «искал тихие, уединенные места, в которые он водил меня, и молился своему молчаливому богу на горизонте моря. Это была чудесная горькая боль».
Иногда это уважительное восхищение окрашивалось в несколько зловещие тона его бессознательным желанием упасть в очищающие объятия моря в подтверждение своей любви и свободы:
Много лет назад, еще мальчиком, я тонул в море. Я тону в нем до сих пор… в самой его глубине, вместе с мертвецами. Есть в море нечто успокаивающее, что взывает к нашим истокам… Когда последний человек сделает свой последний вдох, море продолжит существовать. Оно смывает все начисто. В нем навсегда останется мальчик, тонущий в глубине: колышущиеся в воде волосы и широко открытые глаза.
Вероятно, здесь он ссылался на тот случай, когда он как-то раз зашел в воду (ему было лет восемь), чуть не утонул и был спасен другим мальчиком, постарше, который возбудился от вида его обессиленного тела:
На одной из моих прогулок по пляжу к Инвераллочи я чувствовал себя особенно несчастным. Я остановился, снял ботинки с носками и зашел по колено в воду. Меня гипнотизировала его сила и его необъятность. Не обращая внимания на мокрые брюки, я зашел в воду дальше, по пояс. Я видел другого мальчика, постарше, который сидел чуть дальше по берегу и тыкал палкой в песок. Наверное, я наступил в яму, потому что внезапно оказался под водой с головой. Волна унесла меня с собой в глубину. Я запаниковал и начал тонуть, размахивая руками и крича. Слышал громкий гул в голове и все пытался глотнуть воздуха, которого не было. Я тогда еще подумал, что дедушка обязательно придет и спасет меня. От этой мысли мне стало легче: я будто был в трансе или во сне, окруженный зеленой тишиной моря. Словно дрейфовал в пустоте. Я слышал приглушенный голос вдалеке (похожий на все голоса, которые я когда-либо слышал, и в то же время не похожий ни на кого конкретно) и почувствовал тяжесть чьего-то тела.
Сначала было очень холодно, затем холод прекратился, а потом я почувствовал тепло солнца. Я закашлялся и начал хватать ртом воздух. Увидел синее небо и песчаные дюны, почувствовал бриз на коже. Моя одежда сушилась на высокой песчаной траве. Небо было пронзительно-синим с белеющими на нем облаками. Затем я ощутил давление на грудь и провалился в глубокий сон. Я чувствовал под собой успокаивающую сухость песка. Я закашлялся снова – горло саднило. Я сел, прикрыл наготу руками и заметил, что мои живот и бедра покрыты какой-то липкой белой субстанцией. Помню, я подумал, что на меня нагадила чайка. Я вытер субстанцию песком. Потом выглянул из-за высокой травы, но среди дюн никого не оказалось. Моя одежда была все еще влажной, но уже хотя бы не мокрой насквозь. Было довольно жарко, так что я оделся и медленно пошел вдоль дюн и по полю для гольфа в направлении дома, надеясь, что мои вещи вскоре высохнут.
По возвращении его отругала мать, всегда постоянно беспокоившаяся во время его исчезновений, но он не рассказал ей о случившемся. Как он мог? Винить, кроме себя, было некого. Кроме того, он даже не понимал толком,
Для миссис Нильсен растить троих детей в одиночку подчас было невероятно трудно. Она уже давно развелась с Олафом Нильсеном, еще в 1948 году, и была, говоря по правде, рада от него избавиться. После смерти Эндрю Уайта она обратилась к религии, чтобы раскаяться в своей испорченной жизни, и обнаружила в себе миссионерское рвение, унаследованное от предков. Она стала членом «Миссии веры» и брала Денниса с собой на миссионерские собрания по всему Абердинширу. «Я привык засыпать в автобусах», – комментирует он теперь. Его воспитали так, чтобы он посещал воскресную школу и конгрегационалистскую церковь на Мид-стрит, что имело свои преимущества, когда воскресная школа организовывала пикник в прелестной рощице Филорт-вудс. Кроме того, он искренне радовался, получив небольшую роль в пьесе, которую ставили в воскресной школе. Но Деннис не нуждался в чужом боге.
По субботам им с братом давали каждому по семь даймов на дневной показ в кинотеатре, с дополнительными двумя даймами на винные жвачки (это эквивалент нынешних четырех фунтов стерлингов, но купить на них можно было гораздо больше). Больше карманных денег им не выдавали, если только какой-нибудь родственник не заглядывал в гости и не дарил им монетку. И все же мальчики с нетерпением ждали этого еженедельного похода в кино как побега от скучной реальности. Позже в благотворительной организации «Миссия для глубоководных рыбаков» провели телевидение, и молодежь благополучно была им загипнотизирована. Они смутно понимали: их мать сделала все возможное, чтобы обеспечить им достойную жизнь, несмотря на явную нехватку денег. Чудо, что она преуспела.
Поделиться книгой: