Помоги проекту - поделись книгой:
Вася кинул на него злой взгляд и рявкнул:
— Отзынь, щегол! Меньше двери нараспашку оставляй.
— Может, батареи отключили? — заметил Груша.
Вася встал с кровати, подошел к батарее, дотронулся до нее рукой… и резко отдернул ее.
— Блин! Аж обжегся, — завопил он. — Не, батареи работают. Это от окна, видать, сквозит.
— Эх, не поверишь, дедуля, как здесь скучно, — простонал Пузырь. — Просто словами не передать.
— Я тебе не дедуля, а Федор Иваныч, — произнес строгим голосом старик, положил газету на тумбочку и переспросил. — Скучно, говоришь?
— Не то слово, — кивнул Данька.
— Ну, чтоб вам не скучно было, может, рассказать вам всяких интересных историй про эту самую больницу? — предложил Федор Иванович. — Я здесь раз пять лежал, много чего наслушался. Хотите?
— Ух, ты! Конечно, хотим! — воскликнул Пузырь. — Расскажите, Федор Иванович! Пожалуйста!
Вася закинул огрызок под кровать и внимательно посмотрел на старика.
— Страшилки? Или всякая ерунда про диагнозы? — поинтересовался он.
Федор Иванович в ответ многозначительно улыбнулся.
— Ну, ребятушки, слушайте, — начал рассказывать свою историю старик, и его глаза засветились каким-то фанатичным блеском. — Давным-давно, лет, может, тридцать тому назад, привезли в эту больницу одного тяжелого больного с язвой кишки. Врач его посмотрела, туда-сюда, анализы взяла, и, конечно же, укол поставила. От боли. Лежите, говорит, отдыхайте, а завтра мы вам эту язву заштопаем…. А у этого больного на шее висела малюсенькая коробочка, навроде спичечного коробка, только меньше, конечно. На цепке. А что внутри лежало — он никому не говорил. Только щупал все время свою коробочку, проверял — на месте ли. А ночью проснулся он от жуткой боли. Не помог укол-то. Вздулся у него живот, как воздушный шарик, из-за чего бедняга и скончался.
Груша резко сел на постели, достал из тумбочки яблоко и приложил его к правому глазу.
— И это все, что вы хотели рассказать? Скукотища! Обычное дело для наших больниц. Помер и помер, чего тут страшного?
— Груша, ну чё ты, дай дослушать! — зашипел на Виталика Пузырь.
— Самое интересное впереди, — продолжил свой рассказ Федор Иванович. — Вот лежит он в морге, на цинковом столе, голый, только коробочка на шее…. Патологоанатом эту коробочку увидал, любопытно ему стало — что за вещица? Цепочку с мертвеца снял, и так коробчонку крутил, и эдак — не открывается. Ключик что ли нужен — непонятно. С досады взял он и разломал коробку к черту. А она пустая. Плюнул тот врач, повернулся было к трупу, но тут краем глаза увидал…
Старик сделал длинную паузу. Видимо, опытный был рассказчик.
— Чего он увидал? — наконец, вскрикнул любопытный Василий.
— А вот чего. Посыпался вдруг из коробчонки порошок, сыплется и светится, мелкий, как пыль — в воздухе облачком клубится и… Как живое вдруг подплыло это светящееся облачко к врачу — патологоанатому, да на руки ему и осыпься. Он, было, вздрогнул, но боли никакой нет — порошок и порошок. Хотел смахнуть… И вдруг видит: рука его на глазах начала трескаться и крошиться! Кусочками на пол падает и рассыпается в пыль.
— Вот это да! И что он так весь в пыль и превратился, да? — спросил Пузырь. — Я видел похожее в одном ужастике, там вампир был, его на солнце вытолкнули, и он, прям, сгорел весь и тоже в пыль превратился, только в черную, и просыпался весь на пол! А еще…
— Захлопнись, малявка, — фыркнул на Даньку Вася. — А одежда? Часы? Тоже в пыль? Или как у человека-невидимки?
— Сначала исчезли пальцы, потом вся ладонь, за ней рука по локоть, следом плечо, — все сильней и сильней заинтересовывал мальчишек своей историей старик. — И, главное все это медленно так, не сразу, происходило. Накрыл бедолагу темный ужас. Выскочил он в коридор и закричал: «Помогите!» Но его никто не услышал…
Степановна, расположившаяся на кровати у самого окна в двенадцатой палате хирургического отделения, с большим аппетитом уплетала из железной банки сгущенное молоко. Это веселая полная женщина не могла отказаться от такого удовольствия. И остановиться она тоже уже не могла. Сколько раз она говорила себе, что у нее есть сила воли, когда-нибудь она обязательно возьмётся за себя и жесточайшим образом расправится со своими лишними килограммами. Просто это «когда-нибудь» должно еще чуть-чуть подождать. Вот запасы сгущенного молока в прикроватной тумбочке закончатся, тогда и будет время задуматься об этом.
— Девоньки, глядите, эта штука на стене растет, да? Или мне кажется? — встревоженным голосом спросила Степановна, чей взгляд вдруг сфокусировался на стене.
Света, симпатичная девушка с длинными русыми волосами, закрыла книгу и положила ее на тумбочку. Она внимательно посмотрела на «ледяную корочку» толщиной с полмиллиметра, которая занимала четверть самой дальней от входа стены. Рядом с «корочкой» стояли два включенных в розетку электрообогревателя.
Не нравилось Свете это странное ледяное образование на стене. Ой, как не нравилось. Мало того, что от него исходил ощутимый физический холод, еще чувствовалось что-то неприятное, мерзкое — правда, это уже происходило на подсознательном уровне. Свете казалось, что «ледяная корочка» дышит, чуть-чуть увеличиваясь и сразу же уменьшаясь при этом.
— Степановна, мне такой сон про эту гадость снился. И, про вас, между прочим. Если я расскажу, то вы меня убьете, — сказала Света.
— Ты рассказывай, а я подумаю: убивать тебя или не убивать, — предложила невозмутимая Степановна.
— Степановна, вы лучше ее сразу убейте, дуру такую. Вечно метет, что ни попадя, — засмеялась Ира (ровесница Светки и та еще модница). — Давайте, ее вместе убьём, а? Спасём и себя, и свою психику.
Степановна медленно облизала ложку со сгущенкой и улыбнулась:
— А пускай рассказывает. Меня в этой жизни ничем не запугаешь. Я столько всякого насмотрелась…. После третьих родов, девоньки, уже ничего не страшно.
— Короче, вы сами напросились! — зловеще произнесла Света. — А приснилось мне, что ночью из этой бяки вылезло что-то… Вернее, кто-то…. Такая типа горилла, только большая и дохлая уже, вонючая, гнилая, да как схватила вас за шею, придушила, как следует, и поволокла за ноги куда-то вглубь стены через эту же ледяную бяку.
— Вот же дурочка! В твоем возрасте не ужастики надо читать, а пособие по камасутре изучать, а то тебе еще и не такое приснится.
Внезапно открылась дверь и в палату заглянула Алёна — дежурная медсестра хирургического отделения:
— Девчонки, бегом в столовую, — крикнула она. — Обед привезли.
Груша остановился напротив умывальника с зеркалом и стал рассматривать покрасневший правый глаз. Вася нетерпеливо крутился на одном месте, затем, не выдержав, подошел к Груше.
— Пошли жрать! Сколько можно себя разглядывать? Прямо как девчонка.
— Слушай, такая фигня странная. Бред, в общем. Прикинь, только Иваныч начал рассказывать свою историю, у меня глаз задергался, — зашептал Груша. — Я даже яблоко приложил, так сильно дергался. А закончил рассказывать — и глаз сразу успокоился. Вот, думаю, чё это было?
— Такое у всех бывает, но не у всех проходит. Мужайся, твой случай неизлечим, — усмехнулся Вася и хлопнул Грушу по плечу. — Так ты идешь жрать или нет?
В двенадцатой палате хирургического отделения Магамединов присел на корточки напротив стены, которая частично обледенела. Он осмотрел всю стену сверху донизу. Два обогревателя, стоящие возле этой стены и исправно работающие, никак не влияли на это обледенение. Ледяная корочка покрыла пятнадцать процентов площади стены. Максим Викторович потянулся к ней и почти дотронулся до нее, но его остановил Павел Петрович:
— Осторожно, эта гадость на коже оставляет ожоги. Вот, посмотри, какой у меня волдырь на пальце, — Николаев показал указательный палец левой руки.
— Впечатляет, — кивнул головой Магамединов и стал водить рукой на небольшом расстоянии от ледяной корки, — от этой корочки реально исходит холод, я его чувствую на расстоянии, — сделал свое первое заключение Максим Викторович, достал шариковую ручку и попробовал разломать ледяную пластинку, но у него ничего из этого не вышло.
— Смеешься, что ли? Мы совковой лопатой скребли, и у нас ничего не вышло, а ты ручкой хочешь.
Магамединов наклонил обогреватель и прислонил его к ледяной корке. Что-то резко шикнуло в ответ, и ледяная корка увеличилась в два раза. Максим Викторович убрал обогреватель от стены и обернулся, чтобы высказать Николаеву кое-какие соображения. Но вместо Павла Петровича увидел невысокую сгорбленную девушку в черном платье с вороном на плече. Он рефлекторно отскочил от нее вбок на полметра, а она, смущенно улыбнувшись, заговорила неприятным прокуренным голосом:
— Кто-то стер тебя из списка смертей. Видимо, у тебя появился сильный покровитель, определи его и наладь с ним связь.
Магамединов протянул руку, схватил девушку за платье и потянул ее на себя. Ворон вспорхнул с ее плеча и полетел к выходу из палаты.
— Кто ты такая? — спросил Максим Викторович.
— Я не такая, я такой. Что за шутки у тебя, Максим?
Заведующий терапевтическим отделением увидел, что держит не девушку за платье, а своего друга за лацкан пиджака.
— Бредятина какая-то! — изумленно пробормотал Магамединов.
— И я о том же, — согласился с ним Николаев.
Лифт остановился на втором этаже больницы. Из него в вестибюль терапии вышла Аллочка, старшая медсестра этого отделения, с разрисованной папкой «Дело» в руках, повернула в левое крыло и медленно зашагала по длинному коридору. Одна ее походка чего стоила! Стройные, загорелые ноги, плотненькие полумесяцы ее ягодиц сводили мужчин с ума. Они сразу же оборачивались, когда она проходила мимо них.
Аллочка прошла мимо своего кабинета и постучалась в каморку Погодина.
— Минуточку! Подождите, сейчас открою! — раздался из-за двери взволнованный голос Петра Алексеевича.
— Петя, это я, — громко, никого не стесняясь, произнесла старшая медсестра.
— Иду-иду, Аллочка! — крикнул Погодин.
Раздался скрежет ключа, и в проём дверей выглянул Погодин.
— Ты одна? — спросил он.
Аллочка легонько толкнула Погодина в каморку, и он отступил на шаг назад. Она вошла вслед за ним в небольшую комнату без окон с письменным столом и большой длинной кроватью.
— Нет. Я взяла пару подружек, чтобы нам с тобой было веселей.
Аллочка закрыла за собой двери и кинула разрисованную папку на табуретку, стоящую в углу. Погодин грустно посмотрел на то, как обращаются с его творениями и спросил:
— Ну как, прочитала? Интересно хоть было?
— Петенька, не все сразу, — расстегнула она верхние пуговицы белого халата.
— Ох! Опять наше общение начинается с секса, — мучительно вздохнул Погодин. — А поговорить?
— Нет, дорогой, со мной этот номер не пройдёт! — прошептала возбуждающим голосом Аллочка.
Груша и Василий зашли в столовую — просторную комнату, в которой в два ряда стояли столы. Один ряд располагался у окна, другой — у стены. Несколько столов было занято обедающими больными.
Ребята стали с подносами в очередь возле раздаточного окошка. Груша косо посмотрел на Федора Ивановича, который весело, с хохотом, рассказывал что-то женщине, сидящей напротив него.
— Слушай, Васька, а наш старикан, ну, Федор Иванович, странный все же, да? — тихо заговорил Груша. — Что-то мне в нем не нравится, но что — понять не могу. — Да ему сто лет в обед, сам подумай. Склероз, маразм, все дела, — ответил в своей манере Вася.
— Ага. Ишь, как ржет, — стоял на своем Груша. — В его возрасте люди стараются лишний раз не волноваться. А он… Нет, ты погляди, он к ней подкатывает, что ли? Во дает!
Василий посмотрел на Федора Ивановича. Старик вырисовывал рукой какие-то зигзаги в воздухе, а женщина смеялась и с восторгом смотрела на него.
— Ай! Не говори глупости, — не согласился с доводами Груши Вася. — Люди разные бывают, а этот Федор Иванович просто великолепный рассказчик. Фантазия бьет из него ключом, и он выплескивает ее наружу.
— Согласен, рассказчик он неплохой, — вздохнул Виталик.
Перед Василием стоял толстый мужик, трико на нем висело так, что была видна половина задницы. Василий уставился на эту страшную волосатую часть тела и несколько мгновений смотрел на нее, затем отвернулся и шепнул на ухо Груше:
— Груша, глянь, у мужика между булок газета торчит!
— Фу, козлина!!! — округлил глаза Груша. — Сам смотри!!!
Василий не удержался и громко захохотал. Груша улыбнулся, посмотрел по сторонам, затем на волосатую задницу и начал тоже хохотать, из его глаз потекли слезы.
— Что случилось? Что с тобой? — не переставая смеяться, спросил Грушу Василий.
— Ничего-ничего, — хохотал Груша и никак не мог успокоиться. — Я попрошу, чтоб он тебе эту газетку дал почитать…
— Спасибо, не надо! — замотал головой Вася. — Я газеты не читаю.
Толстый мужчина с полным подносом отошел от раздаточного окошка. Василий просунул лицо в окошко и улыбнулся поварихе-раздатчице:
— Мне два вторых… Супа не надо. И мяса положите побольше.
— И черпаком по голове, если хочешь, я добавлю, — шутливо замахнулась на него черпаком повариха. — Чтоб не совал ее куда не надо.
Тем временем Груша кинул взгляд на удаляющегося с полным подносом толстого мужика, а затем на Федора Ивановича. Тот эмоционально жестикулировал руками и вдруг задел пустую тарелку — та полетела со стола. Федор Иванович, продолжая жестикулировать левой рукой, правой ногой легонько подбил вверх тарелку, та изменила направление полёта и полетела вверх. Федор Иванович правой рукой схватил ее и поставил обратно на край стола. И, как ни в чем, ни бывало, продолжил рассказ. Женщина добродушно улыбалась и кивала головой, слушая его. Она ничего не заметила.
Василий с полным подносом двинулся к свободному столу. Из раздаточного окошка выглянула повариха-раздатчица:
— Эй, молодой человек, ты чего там зазевался. А ну-ка кончай мух считать, бери суп и второе, и не задерживай других.
— Извините, — повернулся к ней с открытым ртом Груша.
Погодин добросовестно отработал то, чего от него так хотела Аллочка. И теперь они вдвоём лежали на его любимой кровати, прикрывшись одеялом.
— Блин, я так спать хочу, — зевнула его прелесть.
— Так спи себе спокойно. Кто тебя здесь искать будет? — прошептал Петр Алексеевич и поцеловал Аллочку в щёчку.
— Нет, я так не могу, — не согласилась медсестра, приподнялась и села в постели, оголив большую красивую грудь. — Мало ли что там делается, а потом я крайняя буду? Пойду. Хорошего понемножку, котик.
Погодин, почувствовав, что на этом сейчас все их общение и закончится, жалобно проскулил:
— Аллочка, солнышко, хоть скажи, как тебе мои рассказики?
Поделиться книгой: