Помоги проекту - поделись книгой:
— Валяй, рассказывай!!! — поторопил завхоза Максим Викторович. — Между прочим, я уже штук пять твоих страшилок на диктофон записал. Развлекаю всю больницу, когда на ночное дежурство остаюсь.
— Ах, развлекаешь! — горячо вскрикнул безумный писатель. — Небось, бесплатно еще? Надо бы с тебя гонорар содрать. А то ты, Викторович, потом на этих записях озолотишься. Шутка ли — сюжеты гениальных романов знаменитого Погодина в исполнении автора…
— Ближе к телу, как говорил Мопассан, — постучал пальцем по наручным часам Магамединов.
— Короче. Сюжет такой. Вечер. Почти что ночь. За окном воет ветер. Кидает горсти дождя в окно… — глаза Погодина стали какими-то мутными, он весь погрузился в свою историю. — И вот в квартиру главного героя, назовем его Тимуром, кто-то зловеще стучится.
— Головой или ногами? — подло встрял в рассказ Магамединов.
Погодин взял в руки кружку с кофе и сделал несколько глотков.
— Какая разница! В общем, зловеще стучится… Его дети бегут открывать, а он им кричит: «Стойте, надо сначала посмотреть, кто там». Тимур отталкивает детей и смотрит в глазок. Вдруг что-то острое, вроде спицы с крючком на конце, через глазок проникает внутрь, пронзает глаз, цепляется за мозг и… всего его притягивает к двери.
— Ух ты! А до этого он стоял за километр и смотрел в глазок через бинокль? — удивился Максим Викторович.
— Читай побольше книг! — искренне возмутился Петр Алексеевич. — У тебя с воображением хреново! Что за манера: спорить с автором?! Слушай дальше: дергается он в конвульсиях, прилипнув к глазку глазом, барахтается ногами, руками. Потом затихает и под действием гипноза открывает двери. Жуткая паранормальная сила толкает его прямо в грудь, он отлетает к стене, ударяется головой и кричит от боли и страха…
Погодин замолчал, сделал еще несколько глотков кофе и продолжил:
— Что ты, думаешь, происходит дальше?.. Просыпается этот Тимур ночью и понимает, что все это ему приснилось. Встает с кровати, идет в туалет. Приспичило ему, никуда от этого не денешься. По дороге в туалет он слышит, что в двери его квартиры кто-то стучит. Он подходит, смотрит в глазок, и его опять кто-то с той стороны притягивает и гипнотизирует. Он, подчиняясь гипнозу, открывает двери, и нечеловеческая сила отбрасывает его к стенке.
— О! Жуть-то какая, — округлил глаза Магамединов.
— А дальше так. Просыпается он весь в холодном поту, сердце бешено стучится. И про себя думает: ну и сон же прикольный — сон во сне! Встает, чуть ли не бежит в туалет. Ему так приспичило — жди катастрофы! По дороге слышит: кто-то стучится в двери его квартиры…
— Хорош мучить меня! — улыбнулся Магамединов, выключил диктофон и встал со стула. — Я так понимаю, твою историю можно до бесконечности рассказывать.
— Ошибаешься, — возразил ему Погодин. — Резервы мочевого пузыря ограничены.
— Это верно, — согласился с последним утверждением Максим Викторович. — Мне надо еще успеть перед собранием в туалет заскочить. Ты допивай кофе, будешь уходить — закроешь двери на ключ. Я к тебе после собрания зайду, ключи заберу.
— Трудно работать творческому человеку среди вас, циников и невежд, — пожаловался Погодин и вылил остатки кофе в раковину. — Подожди, сам закроешь. А я пойду прогуляюсь в морг, поищу вдохновения.
Девушка в черном платье с коротким рукавом, словно фантом, возникла ниоткуда. Круглова точно знала, что в замкнутом ответвлении коридора никого не было. Когда она вышла из кабинета ультразвуковой диагностики и, посмотрела налево, кроме голубых стен и пустой зеленой скамеечки ничего не увидела. Но, сделав ровно два шага в нужном ей направлении, она почувствовала взгляд и обернулась. Худенькая, сгорбленная, одетая не по сезону девушка с иссиня-черными волосами, приближалась к Елене Степановне, ее нежные руки перебирали четки, на плече у нее сидел ворон.
Круглова испугалась очень сильно — не каждый день такое увидишь! Ее сердце чуть не выпрыгнуло из груди. Открыв рот, бедная женщина толком ничего не смогла произнести и мысленно прощалась с жизнью, будто на нее надвигалась сама смерть. Тем временем «черное нечто» остановилось в шаге от нее и заговорило:
— Уходи из больницы немедленно. В составленном списке смертей ты под вопросом.
— Девушка, вы в себе? — дрожащим голосом спросила лечащий врач терапевтического отделения.
— Елена Степановна, а вы в себе? — пробил сознание Кругловой женский голос, и она увидела перед собой медсестру из кабинета УЗИ. — Вы карточку больного на столе оставили. Заберите.
Круглова, вытерла платком холодный пот, выступивший на лбу, забрала карточку и извинилась:
— Прости, Света, что-то я себя неважно чувствую. Башка моя раскалывается на части. Пойду «спазмалгон» выпью.
«Что же это со мной творится, — задумалась Круглова, — может, от того, что я села на диету, у меня крыша немного поехала? Дурость какая-то. Стопроцентные галлюцинации. И кому теперь в этом признаваться?»
Поднимаясь по ступенькам на второй этаж, Круглова столкнулась с Погодиным. Он с улыбкой спросил:
— А это что за дрянь с вороном на плече за вами ходит, Елена Степановна?
— Что?! Какая дрянь? — взвизгнула женщина и оглянулась.
Петр Алексеевич вмиг перестал улыбаться:
— Ну, вы даете, Круглова, пора уже к моим шуткам привыкнуть и не реагировать так остро.
— Погодин, пошел вон! Задолбал ты меня со своими ужасами. Услышу от тебя еще раз что-нибудь подобное — убью, не задумываясь!
Погодин отскочил от Кругловой как от чумной и, ничего не говоря, помчался вниз по ступенькам.
В кармане Елены Степановны зазвонил мобильный телефон:
— Лена, — услышала она голос Максима Викторовича. — В приемное поступил на скорой больной с острыми болями в области желудка. После осмотра оформляй его к нам в пятую палату.
— Хорошо, Максим, — ответила она ему. — Но, если честно, я уже забегалась по больнице. Ты наших мальчиков тоже запрягай работой, а то они сидят в ординаторской и ничего не делают, только языками чешут.
В боксе номер один приемного отделения сидел толстый, лет пятидесяти — шестидесяти, мужчина, раздетый по пояс. На шее у него на цепочке висела маленькая коробочка размером со спичечный коробок. Круглова несколько секунд не сводила с нее взгляда.
Мужчина сам указал рукой на странную маленькую коробочку:
— Интересуетесь? Даа… Верите, нет — двадцать лет с себя не снимаю.
— Там, наверное, лежит что-то важное для вас? — рассеянно спросила Круглова и подумала о том, что «глюки», наверное, у нее еще не прекратились. Вот же денек выдался — одно сплошное расстройство психики. У нее и у всех окружающих разом.
— Честно вам сказать доктор, я ведь и сам не знаю, что в ней лежит. Но! Открывать ее не имею права.
— О, даже так! — улыбнулась Круглова. — Вы меня заинтриговали… Ладно, расскажите, что вас беспокоит?
Мужчина положил обе руки на низ живота.
— Болит, доктор. Терпеть уже не могу. Верите, нет — не сплю, не ем.
Максим Викторович выглянул в окно и увидел три черных джипа «LincolnLuxus», они остановились возле главной проходной. Магамединов хорошо знал эти машины. К ним пожаловал сам мэр города. А значит, сейчас начнется такая беготня — мама не горюй!
Обычно о приезде мэра в больницу главврач знал заранее, и к такой «радостной встрече» все готовились больше месяца. А тут (на тебе!) явился черт без предупреждения. Что бы это значило?
Через три минуты челюсть у Максима Викторовича отвисла чуть ли не до пола. Минуя проходную, к машинам бежал его подчиненный Беленький Борис Анатольевич.
— Вот тебе раз! У нас теперь простые смертные мэров встречают. А что ж тогда главврачу делать? — не веря своим глазам, произнес Магамединов.
Из джипа навстречу Беленькому вышел лысый качок в черном костюме, левой рукой он поправил свои крупные яйца (довольно таки солидный жест для человека, приближенного к мэру), почесал задницу — и все это проделал непринужденно, никого не стесняясь.
Борис Анатольевич, подбежав к качку, что только ни вытворял: и кланялся, и танцевал, и руку левую собеседника горячо пожимал обеими руками, и крутил башкой в разные стороны. Качок протянул ему серебристый металлический кейс, который все это время держал в правой руке и заговорил явно о чем-то серьезном. Потом указательным пальцем постучал по дорогим наручным часам. Этот жест Магамединов понял так: «времени у тебя, дружок, в обрез». Лысый похлопал Беленького по плечу, развернулся и пошел к джипу.
Когда крутые машины исчезли из поля зрения заведующего терапевтическим отделением, тот не выдержал, набрал номер мобильника Бориса Анатольевича, и через секунду услышал его голос:
— Алло! Слушаю вас, Максим Викторович!
— Ну что, Борис Анатольевич, получили от мэра задание особой важности? — подколол своего подчиненного Магамединов. — Я рад за вас. Поднимитесь ко мне, я вам тоже работки подкину.
— Максим Викторович, ну зачем вы так говорите? Вот не знаете, а говорите. Это братик мой родной приезжал, в аппарате управления он у меня работает. На таких вот машинках разъезжает, а ведь я его сто раз просил, будь же ты скромнее, что люди подумают, только в краску меня вгоняешь, а он — ни в какую! Служебный, говорит, транспорт. Ничего не могу поделать.
— Ясно, Борис Анатольевич, я и подумать не мог, что у вас такие серьезные связи.
— Да, какие там связи, Максим Викторович?! Братик это мой родной. Скажете мне тоже.
— Ладно, не прибедняйтесь, жду вас у себя, — сказал напоследок Магамединов, отключился, и подумал: «Врешь ты мне, Борис Анатольевич, но не знаешь, что вранье я за версту чувствую. Интересно, может, ты мне еще скажешь, что в кейсе тебе лысый братик обед привез и пальцем по часам постучал — мол, поспеши, а то все остынет».
После того, как ушел Борис Анатольевич, нагруженный работой, которую ему, не жалеючи, надавал заведующий терапевтическим отделением, в кабинет без стука заглянул Сергей Рыжов. Он внимательно выслушал Магамединова, сходил в шестнадцатую палату, в которой лежала Сарнацкая, вернулся и развел руками:
— Максим Викторович, сходил я в вашу шестнадцатую — так ничего и не понял. Батареи работают исправно, греют, как слоны. Там Африка должна быть, а на самом деле Арктика. Черт его знает, в чем там дело.
— Должна же быть какая-то причина? — задумался вслух Магамединов.
— Нету причины, одно расстройство нервов. Между прочим, в хирургическом отделении, в двенадцатой палате, аналогичная картина маслом. Во всех палатах на третьем этаже тепло, а вот именно в двенадцатой — холодильник. Даже на одной стенке ледяная корочка имеется. Николаев распорядился, чтобы в эту палату два электрообогревателя поставили под его ответственность, и все равно лучше не стало.
— Какая, к черту, ледяная корочка?! Что за бред?! — разозлился Максим Викторович. — На улице плюс десять, а ты мне про ледяные корочки вкручиваешь.
— Не верите, сами сходите, посмотрите! — обиделся Рыжов. — Какой смысл мне вам врать?
— Ладно, Рыжов, топай к своим, пускай похмелят. Я сам разберусь, в чем тут дело.
— Как скажете! — рявкнул Рыжов и хлопнул дверью.
Магамединов просидел минут десять, глядя на дверь пустым, отрешенным от реальности, взглядом, а затем позвонил заведующему хирургическим отделением Николаеву:
— Паша, дорогой ты мой человечек, мне тут Рыжов наплел, что у вас стена в двенадцатой палате покрылась ледяной корочкой. Пьяный он, что ли?
— Насчет Рыжова я не знаю, я его трезвым и не видел, по-моему. А про двенадцатую — так и есть, Максим. Холод там арктический. Главное, что смешно — в остальных палатах люди у меня чуть ли не до трусов раздеты, такая жара, а в двенадцатой этой проклятой пациенты, как французы под Смоленском, в перчатках и шапках лежат под тремя одеялами. И все до одного просятся домой. Нонсенс!
— Бред какой-то. Я, Паша, после обеда к вам поднимусь. Хочу увидеть все своими глазами.
— А я разве против, Максим? Я только «за»! Бери коньяк и поднимайся, — прокашлял в ответ Николаев и отключился.
В тот же день в двенадцатую палату ожогового отделения поступил больной с ожогами первой-второй степени — старикашка лет семидесяти. Ожоги у него были серьезные, бинты прилипли к коже, пострадало около семнадцати процентов тела.
В семьдесят лет не каждый старик способен стойко переносить такие невзгоды. Этот же выглядел бодрячком, улыбка не сходила с его лица.
— Ну что, ребятушки, будем знакомиться. Федором Ивановичем меня зовут. Сосед я хороший, веселый. Ночью не храплю и воздуха не порчу. Стариковская бессонница. Э-хе-хе… А вас как кличут?
— Трое больных двенадцатой палаты оживились, увидев нового соседа. Всем троим было не больше пятнадцати лет.
— Меня Даня Пузырёв, — вскочил с кровати самый младший и самый толстый паренек и показал пальцем на свою ступню. — Это я ракету на даче запускал.
— Вечно ты, Пузырь, вперед лезешь, — зарычал на Даню мальчишка постарше. — Захлопнись, а то в табло получишь.
Услышав ругань, Федор Иванович, который в это время шуршал пакетами и перекладывал мелкий скарб в тумбочку, резко повернулся лицом к ребятам. В руках у него красовались три больших яблока.
— Ну-ну! Не ссориться! Ловите, ребятушки!
Федор Иванович кинул яблоко Пузырю. Тот его охотно словил и положил на свою тумбочку. Следом старик кинул яблоки Груше и Васе — мальчишкам постарше Даньки. Яблоко для Груши упало прямо ему на кровать, он схватил его здоровой рукой и спрятал под подушкой.
Яблоко Васи упало на пол и закатилось под кровать. Вася не сдвинулся с места. Он только ухмыльнулся и продолжил лузгать семечки. Федор Иванович строго посмотрел на Васю поверх очков:
— Эй, парень, семки-то отложи, а яблочко подними. С моего сада яблочки, своими руками сажал-выращивал. Не обижай дедушку.
Вася недовольно фыркнул, после чего все же наклонился и достал из-под кровати свое яблоко.
— Вот и молодец, — похвалил парня Федор Иванович. — Как звать-то?
— Ну, Василий. А чё?
— Да, так. Тоже ракету запускал что ли, Василий?
Вася аж передернулся, вспоминая, как все было на самом деле:
— Да не. Мать попросила кастрюлю с супом с плиты на стол переставить… Дура такая. И суп этот дурацкий…
— Не стоит мать обзывать дурой, — сделал замечание Васе Федор Иванович и продолжил перекладывать свои вещи в тумбочку. — Ничего, ты парень молодой, здоровый, до свадьбы заживет.
— Это сколько ж мне еще терпеть? — спросил в шутку Василий. — Лет так двадцать?
Старик на этот вопрос ничего не ответил — пропустил мимо ушей и посмотрел на Грушу, которого распирало от того, что у него никто ничего не спрашивает.
— Ну, а тебя как звать? — спросил Федор Иванович.
— Грушин Виталик, — выкрикнул Груша. — Я в будку электрическую полез с пацанами. Чуть не сгорел, вспыхнул, прямо — пых! Как факел!.. Мы там сигареты прятали. И вот… А вы, дедушка, как здесь очутились?
— О-хо-хо… Да, кастрюлю на себя с кипятком возьми, да опрокинь. Нес ее по коридору, а навстречу — внучок Егорка из зала прямо под ноги порскнул, постреленок. Хорошо, хоть на него не попало. Ох, и орали мы с ним! Он — от страха, я — от боли…
Федор Иванович достал из тумбочки газету кроссвордов, ручку и лег на свою кровать.
— Холодища! — постукивая зубами и ёжась, пожаловался Груша.
— Это у тебя температура поднимается, — предположил Вася.
— Василий, тут и вправду холодно — жуть как холодно! — влез в разговор Пузырь.
Поделиться книгой: