Помоги проекту - поделись книгой:
— Нормально, — пожала плечами она.
— А конкретнее? Понравились они тебе? — не сдавался Погодин.
— Да, кое-что. Но большинство, прости, примитив, — ответила его любимая и стала быстро одеваться.
— Да? Это, какие, например? — нахмурился Погодин.
— Котик, давай в другой раз, а? Мне, правда, бежать нужно уже, — попыталась избежать ненужного разговора старшая медсестра. — Ну, не примитив, извини, дурацкое слово. Хорошие, хорошие рассказики. Я даже увлеклась, сама не заметила, как всю папку прочла. Петенька, ты жуть какой талантливый, честное слово! Ты же знаешь. Я никогда не вру.
— Спасибо тебе, милая, за честную критику, — успокоился Погодин и погладил Аллочку по спине.
Федор Иванович встал из-за стола и галантно поклонился своей собеседнице.
— Благодарю за компанию, сударыня! — громко произнес он.
— Да ну что вы! Это вам спасибо, вы так интересно все рассказываете, — улыбнулась яркой и добродушной улыбкой женщина.
Довольный комплиментом Федор Иванович поставил свои тарелки на тележку для грязной посуды и вышел из столовой. И только после этого женщина посмотрела на свои тарелки и поняла, что ни к чему так и не притронулась. Она взяла ложку и стала есть суп. Внезапно из ее носа в тарелку закапала кровь. Женщина, не совсем понимая, что с ней происходит, приподнялась из-за стола, ее повело немножко в сторону, и она, задев стол, упала на пол.
Из-за соседнего стола вскочил толстый мужчина.
— Эй! Что с вами?! — закричал он. — Врача сюда! Женщине плохо!
Груша, приподнявшись на носочки, посмотрел через плечо Васи на женщину, которая лежала на полу и дергалась в судорогах.
— Видал?! — зашептал на ухо Виталик Грушин Васе. — Иваныча послушала — и брык с копыт!
— Ага. Хорош заливать! — ответил Василий. — У тетки эпилепсия, к гадалке не ходи.
В шестнадцатой палате терапевтического отделения стало еще холодней. Сарнацкая отложила в сторонку газету и накрылась одеялом. Неприятное чувство тревоги накрыло ее тело мурашками. Она чувствовала, что что-то не так, что за всем этим холодом стоит жуткий могильный мрак. И пожилая женщина вдруг подумала, а что, если она чем-то серьезно больна и ей уже не суждено быть выписанной из этой больницы?
— В таком жутком холоде мы точно схватим воспаление, — нехорошо закашляла Мария Ивановна. — У меня уже кашель, гляди! А никто даже не чешется.
— Да, кому мы нужны, Мария? — ответила на ее реплику Чеславовна. — Кто об нас думать-то будет?
— Значит, пойдем жаловаться к главврачу, — решила Сарнацкая, и от этого решения на душе у нее стало немного спокойней.
— Ой, не знаю. Его, поди, и нету уже, — закряхтела Чеславовна. — Да здесь он. Видела его сейчас в коридоре. Надо пойти, — покосилась на Чеславовну Мария Ивановна. — Ох, что-то сердце прихватило… Чеславовна, сама сходишь, а? Тем более, я уже Максиму Викторовичу, жаловалась.
Чеславовне эта идея не понравилась, и она отмахнулась от нее рукой:
— От меня одной большого толку не будет. Тебе, скажет, старушонка, на тот свет уже пора, а ты все жалуешься. О-хо-хо. Сейчас наши молодухи вернутся с покурилок, мы их и отправим воевать.
В палате раздался какой-то неприятный шелест. Сарнацкая посмотрела по сторонам, но не смогла понять, где это шелестит.
— Чеславовна, ты это слышишь? — встревоженным голосом поинтересовалась пожилая женщина.
Чеславовна кинула взгляд на Сарнацкую, а потом на стенку за ее спиной и увидела, как с маленькой ледяной точечки разрастается небольшая ледяная корка.
— Мария, что это у тебя за спиной? А? — спросила шепотом испуганная Чеславовна.
Сарнацкая медленно обернулась и, расширив глаза от ужаса, стала смотреть на то, как разрастается ледяная корочка.
— Никогда такого не видала! — произнесла она.
— Ахти, Господи! Что за напасть?! — запричитала Чеславовна.
— Нет, я на этой кровати больше спать не буду! — Сарнацкая спрыгнула на пол, свернула свои матрас и одеяло и перенесла их вместе с подушкой на свободную кровать.
Чеславовна тоже встала с кровати и сразу же направилась к выходу из палаты.
— Пойду Максима Викторовича звать, — пролепетала старушка. — Что ж такое делается?
Сарнацкая мгновенно перестала возиться с перемещением постелей и кинулась вслед за Чеславовной:
— Подожди, я с тобой!
— А сердечко твое как же? Сама-то идти сможешь, я-то тебя не дотащу, — подколола Сарнацкую старушка.
— Уже все в порядке, Чеславовна. Я здесь одна ни за что не останусь.
Магамединов положил трубку на телефонный аппарат. И сразу же в его кабинет без стука ворвались Чеславовна и Сарнацкая.
— Знаете, что, Максим Викторович, мы требуем, чтоб нас перевели в другую палату! — сходу пошла в наступление Сарнацкая. — Мы такие условия терпеть больше не собираемся! Я вам еще утром говорила, и потом, на обходе.
— Да, да! Максим Викторович! — вякнула следом Чеславовна.
Магамединов слез со стола и сделал шаг в сторону женщин.
— Мария Ивановна! Софья Чеславовна! Не волнуйтесь, мои дорогие, вам вредно! Куда ж я вас, миленькие, всех переведу? У нас все до одной палаты заняты больными. Почти каждая койка.
Глаза Сарнацкой стали наливаться кровью, и она завопила:
— Вы бы видели, что у нас на стене появилось!
Магамединов с серьезным выражением лица посмотрел на Сарнацкую и несмело спросил:
— Что-то похожее на ледяную корочку?
— На шипящую корочку, — прошептала Чеславовна.
На лице Марии Ивановны появилось удивление, и она захлопала ресницами, как девушка-кокетка:
— А вы откуда это знаете, Максим Викторович?
— Долгая история, — нетерпеливо махнул рукой Магамединов.
— А нам торопиться некуда, доктор, — заверила его Сарнацкая.
В двенадцатую палату ожогового отделения проник свет луны. В палате все спали, кроме Груши. Виталик ворочался с боку на бок — никак не мог заснуть. Перед его глазами до сих пор стояло лицо женщины, которая умерла на полу в столовой. Ему показалось, что она так и не поняла, что с ней произошло.
Во всем виноват он — этот мерзкий старик. Груша был уверен в этом. Так же, как он был уверен в том, что Федор Иванович вызывает неприятные боли в головах людей, которым он травит свои байки.
А может, это все глупости? Напридумывал он сам себе чего-то непонятного. Груша повернулся на левый бок и посмотрел на Федора Ивановича. Старик сразу же открыл глаза, и юноша вздрогнул. Федор Иванович уставился в потолок.
— Ты чего не спишь, Виталик? — спросил он тихо.
— Не спится что-то, — ответил Груша, и в эту же секунду в палате раздался какой-то неприятный шелест.
— Что это? А? — приподнялся в постели Груша и натянул на себя одеяло.
Шелест не прекращался. Груша стал крутить в темноте головой по сторонам.
— Мышка, наверное, где-то завелась, — спокойным голосом сказал старик.
Шелест раздавался все громче и громче. Виталик весь сжался в ожидании чего-то страшного.
— Эй, а она где-то рядом с вами ползает, — зашептал Груша.
— Ну и пускай, ползает. Я мышей не боюсь.
— А если это крыса? — нагонял сам на себя страху Виталик.
— И крыс я не боюсь. Пускай они меня боятся, — гаркнул Федор Иванович, высунул руку из-под одеяла, приподнял стул и с грохотом опустил его на пол. — А ну, пошла, тварь, отсюда!
Шелест мгновенно затих.
— Вот так вот, Виталик, никогда ничего не надо бояться, — гордо произнес старик.
— А кто вам сказал, что я боялся? — уже более спокойным голосом заговорил Груша. — У меня просто, что мыши, что тараканы вызывают дикое отвращение.
— А пауки? — спросил, улыбаясь в темноте, Федор Иванович.
— Не, пауки мне по барабану, — еще более смелым голосом заявил Виталик.
— Тогда, давай, я тебе про пауков что-нибудь интересное расскажу, — предложил неугомонный дедуля.
— Нет! — вскрикнул юноша. — Не надо мне ничего рассказывать!
Следующим утром, после разговора по телефону с женой, Магамединов пил чай в компании Кругловой и Погодина.
— Елена Степановна, послушайте интересную историю, которую я придумал вчера вечером, — начал, было, Петр Алексеевич.
— Убью, Погодин, и глазом не моргну, — быстро предупредила Круглова.
— Она не страшная. Вот послушайте и посмейтесь.
Магамединов незаметно для всех включил диктофон на запись и подбодрил завхоза:
— У тебя есть десять минут. Если успеешь, то рассказывай.
— Я за три успею, — обрадовался Погодин.
— Погодин, время пошло, — крикнула Круглова и посмотрела на настенные часы. — Регламент!
— Слушайте! Приспичило как-то одному мужику ночью на работе по большому в туалет, — начал рассказывать свою историю Петр Алексеевич. — Сел он на унитаз, взял газетку в руки и поднатужился. Вдруг в туалете погас свет. И как только он погас, мужик услышал неприятный шелест и скрип, словно что-то тёрлось об керамику внутри унитаза. Он уже решил встать и пойти включить свет, но тут из самых глубин унитаза выскочила черная блестящая рука и схватила его за яйца.
— За что? За яйца? — покатился со смеху Магамединов. — Ты не торопись, ты с чувством, с расстановкой рассказывай. Подробно. Если что, я тебе пяток минуточек накину.
— Не перебивай! — отмахнулся Погодин. — Короче, затянула эта рука почти всего мужика внутрь унитаза. Утром в туалет заходит другой чувак, расстегивает ширинку и уже готов поливать.
Погодин покосился на Круглову. Та нисколечко не улыбалась. Он продолжил:
— Но внезапно раздается громкий голос: «Молодой человек, вы, пожалуйста, перейдите в другую кабинку». Чувак вмиг все перехотел, вниз глянул, а там, прямо из унитаза, голова человеческая выглядывает! Глаза печальные такие. И эта голова ему говорит: «Ну, пожалуйста, я вас очень прошу, перейдите, а».
Магамединов не просто смеялся — он плакал от смеха, держась за живот. Круглова, не разделяя его веселья, укоризненно произнесла:
— Как вам не стыдно, Петр Алексеевич, такие пошлости рассказывать?
Резко открылись двери в кабинет Магамединова, и с порога закричала Аллочка:
— Максим Викторович, у нас умер больной, который поступил вчера днем! Ну, тот, с коробочкой на шее.
— Этого мне еще не хватало! Как умер?! Из-за чего? — подскочил Магамединов, и, не дожидаясь ответа, выскочил из своего кабинета.
Круглова выбежала вслед за Магамединовым. Это же ее больной. Какой ужас! Неужели она допустила врачебную ошибку? Да нет, не может быть, она была абсолютно уверена, что он не нуждался в срочной операции.
За Кругловой увязался Погодин.
— Ужас! Ужас! Неужели я ошиблась?! — испуганным голосом заговорила Елена Степановна. — Не может быть! Диагноз… В диагнозе я уверена. Стандартная ситуация, и до начала обследования никто никогда не умирал!
— Классная фраза, надо запомнить: «до начала обследования не умирал». В этом слове «обследование» есть что-то такое злое и мрачное…
— Погодин, заткнись, я тебя умоляю! — взвыла Круглова.
Круглова и Погодин влетели в палату, в которой умер больной, и увидели пренеприятное зрелище: покойника распёрло так, что он увеличился, чуть ли не в два раза.
Поделиться книгой: