Помоги проекту - поделись книгой:
— Вот видите. — Но ведь, вероятно, не для этого вы меня вызывали сегодня?..
— И да, и нет… То горе я знала, видала у других, вынесла сама, — продолжала она нить своих размышлений, по обыкновению не заботясь о том, поспевает ли за нею ее слушатель, или нет… — Понятно, я и думала только о нем. Не правда ли, глупо? — Нет не глупо; как же думать о чем не знаешь?.. — Ах, как мне жаль, что я поняла, что вы были правы!.. Я другую ночь не сплю… Знаете, только это и давало мне силы… А теперь… Теперь я здесь жить не могу. Мне надо уехать. Я хочу, чтобы вы заплатили мне деньги, которые обещали, помните… Без них я уехать не могу. Оставаться тоже не могу.
— Я теперь почти без гроша. Я получил всего тысячу франков. Были долги, разные издержки…
— Да не про это я говорю. Ведь вам дали сто тысяч…
— И дали, и не дали. Дали акции, и тех я ни продать, ни заложить теперь еще не могу.
— Да какой же вы простой!.. Я это всё очень хорошо знаю. Мне контора заплатит. Надо только, чтобы вы съездили к секретарю. Сегодня же, слышите, непременно… Я здесь не могу оставаться.
— Непременно. Сейчас же; значит мы и не увидимся. Прощайте. Вы куда едете?
— Не знаю… Куда-нибудь подальше; где бы ничего этого не было; где бы всё другое было… Теперь много о внутренней Африке говорят. Я, может быть, туда и поеду. А, может быть, и не туда. Всё равно куда ни ехать, только, чтобы не было этого ничего, чтобы всё другое было… Прощайте, голубчик. Дайте я вас поцелую; ведь я вас очень люблю.
Она его поцеловала и горячо пожала ему обе руки.
Устроив это дело в конторе общества, Чебоксарский вернулся домой уже вечером, к обеду, который на этот раз взялась приготовить им дворничиха, болтливая эльзаска, говорившая на убийственном французском языке. Стол уже был накрыт. Люба сидела на диване, держа на руках ребенка, которого она кормила хлебом, размоченным в чашке молока… Чебоксарский подсел к ней. Обоим было очень хорошо. Оба испытывали совершенно новое для них ощущение; оба только теперь заметили, как они сильно утомлены, как им необходима была эта передышка.
Люба никогда не жила вместе с Чебоксарским. Они встречались на немноголюдных студенческих сходбищах, у кого-нибудь из их общих друзей, или в меблированной комнате, где Люба жила вместе с Варею. Она не отдавала себе отчета, чем именно ее заинтересовал и привлек к себе этот молчаливый и даже холодный на вид юноша. Он ничего не сказал ей нового, но ей почему-то казалось, что все, ей давно знакомое и родное, отражается в его уме и в его сердце жизненнее, поэтичнее и полней, чем в других. В минуты, когда она чувствовала себя бесприютною, тоскливою, только его взгляд согревал ее и возвращал ей ту резвость и веселость, которые так шли к ее почти детской наружности, под которою скрывалась необычайная выносливость и недюжинная способность к труду. Сами того не замечая, они скоро сблизились до того, что Чебоксарский показывал ей стихи, которые он иногда писал на разрозненных листках, иногда даже тщательно отделывал, но потом сжигал или рвал с непонятною для него самого стыдливостью, — а Люба отдалась ему и стала открыто его женою в глазах их немногочисленных, но близких друзей. Несмотря на все его просьбы, она, однако же, не соглашалась поселиться в его комнате. К тому же, они оба готовили себя к суровой, трудовой жизни; оба знали, что им придется жить в трущобах и дороги их были разные: она училась медицине, а он готовился быть технологом… «Я хочу остаться монахинею, хоть девственности и не соблюла», — говорила она с розовым более обыкновенного лицом, сидя у него на коленях и забавно глядя своими живыми, задорными глазками в его кроткие, задумчивые глаза…
Скоро наступила насильственная разлука, но они снова свиделись только на станции железной дороги в Париже, на площади Бастилии, когда Крошке было уже около двух лет.
К удивлению для себя, Люба замечала, что после цыганства студенческих квартир, после казенных стен госпиталя, эта жизнь в очень скромной, но уютной обстановке имела для нее невыразимую прелесть; что без нее этот отдых был бы не так освежителен и полон.
— Когда я опять вернусь к своему монашеству, — говорила она, ласкаясь к мужу, — то это вы должны будете зачесть мне в действительную заслугу; а прежнее не считается: я ведь и не знала, что отдаю…
Чебоксарский рано утром уходил на завод; правление гнало во всю прыть изготовление фонарей в довольно большом количестве. Домой он забегал к завтраку на час, а возвращался только к обеду, в седьмом часу вечера. У Любы тоже было не много свободного времени: она решилась продолжать свои медицинские занятия и стала готовиться к экзамену на бакалавра. Крошка сильно мешала ей, и решено было поместить ее в детский сад, но исполнение этого решения откладывалось каждый день на неопределенное время. Чебоксарский, прежде любивший малютку, — по собственному признанию, — «как придаток, без которого он не может вообразить свою Любу», скоро незаметно для себя отвел ей очень определенное и самостоятельное место в своем привязчивом сердце. Его привязала к ней благодарность, и ребенок этот, действительно, оказал ему очень существенную услугу. Прежде Александр Михайлович, когда и не работал, то непрерывно и напряженно думал. Это физически утомляло его хуже чем самый труд и сообщало самому его мышлению болезненную напряженность. Теперь он целый час мог любоваться интересным зрелищем, как развивается на его глазах маленькое живое существо, как постепенно просыпается, словно от векового космического сна, детский разум… Час этих наблюдений освежал и подкреплял, как добрый сон после утомительной мускульной работы…
Фонари изготовлялись с изумительною быстротою, возможною в одном только Париже. Скоро они уже зажглись и засверкали в разных концах громадного города, сперва в некоторых увеселительных местах. Вскоре изящный отель в одной из центральных городских частей, принадлежащий редакции самого распространенного из игривых журналов, объявил себя клиентом товарищества «Северное Сияние». Он даже значительную часть улицы осветил, будто бы на собственный счет, и очень ловко сумел придать этому вид ядовитой демонстрации против республиканского муниципального совета… — Публика наглядно могла убедиться, что фонарь Чебоксарского превосходит все другие фонари силою, мягкостью и ровностью освещения.
Верхом торжества для «Северного Сияния» был тот вечер, когда массы парижского населения затолпились вокруг громадных магазинов «Бедного Лазаря», которые, будучи сверху до низу освещены несчетным множеством новых фонарей, представляли, действительно, волшебное зрелище. Магазины эти принадлежат к числу тех двух-трех колоссальных по размерам предприятий, которые за последнее время развиваются в Париже и грозят захватить в свои руки всю розничную торговлю всемирного города. Торгуя решительно всем, они подавляют соперников быстротою оборота и крупными цифрами своего капитала.
Приобретение такого клиента, составлявшее само по себе уже важный шаг, предвещало, по-видимому, для «Северного Сияния», в самом скором времени, целый ряд побед и торжеств. Конкуренция не замедлит, конечно, заставить и все другие, не отказавшиеся еще от состязания торговые фирмы, осветиться новыми фонарями, чего бы им то ни стоило: журналы и так уже говорят про них, что они просят стеснительных законодательных мер против могучих соперников, а сами не делают ничего, чтобы устоять в борьбе, и даже боятся света. К тому же все знали, что магазины «Бедного Лазаря» ведутся подставным лицом, а в действительности принадлежат целой клерикальной корпорации; знали, как отлично святые отцы умеют всегда и везде постоять за свой грош, не брезгая никакою лептою, так как ведь величайшие в мире реки стекаются из маленьких и безвестных ручьев… Если уж они осветились новыми фонарями, то значит, что лишены всякого основания те слухи, которые, несмотря на очевидную коалицию журналов, проникали-таки в публику, — слухи, утверждавшие, будто этот фонарь не более как ученая и блестящая, но очень дорогая игрушка. Нет! святые отцы в игрушки не станут играть, особенно теперь, когда их так усиленно сживают со света, когда всякая копейка им дороже чем когда-либо, когда один их
В этот день акции «Северного Сияния» усиленно спрашивались на бирже и продавались уже с премиею…
Чебоксарский был немало удивлен, что по исполнении им первого заказа от него не требовалось никаких других работ. Это объяснили ему тем, что общество торгует именно теперь место для постройки своего собственного завода. Об этом предположении, действительно, трубилось во всех газетах, а некоторые даже поместили план будущих построек и сообщали много интересных подробностей, свидетельствовавших о том, что это дело обдумано уже давно и ожидался только удобный момент для его осуществления…
Прошло несколько дней после помянутого подъема, и акции «Северного Сияния» не только не падали, а, напротив, продолжали свое восходящее шествие без лихорадочной быстроты…
XX
Получив жалованье еще за месяц, Александр Михайлович решил стесниться и произвести на собственный счет те окончательные опыты, которые он бесплодно предлагал правлению немного времени тому назад.
Результат превзошел даже его собственные ожидания. Придуманная им новая дешевая смесь давала вполне удовлетворительный и ровный свет в течение около получаса, без малейшего перерыва. По прошествии этого времени фонарь засорялся, и его надо бы было очищать. Но на этот счет ему не пришлось даже ломать себе голову. Один из заводских работников, помогавший ему в устройстве фонаря и сильно заинтересовавшийся его опытом, придумал несложное, но очень остроумное приспособление, устранявшее остатки горения по мере того, как они накоплялись в фонаре.
Теперь дело это — и как коммерческое предприятие — твердо уже стояло на собственных ногах.
Чебоксарский поспешил в правление с только что оконченною моделью нового образца.
Там его всегда принимали холодно и сухо. Но на этот раз в правлении товарищества «Северное Сияние», очевидно, творилось что-то совершенно необычайное, и ему совсем не удалось добиться никакого толку. Он вышел сконфуженный и в раздумьи, не зная, что начать и куда направиться…
На парадной Avenue de l'Opéra — как это часто случается в Париже — медленно плелся громадный фургон, запряженный парою тощих кляч и задерживавший целую вереницу извощичьих карет и щегольских частных экипажей…
Чебоксарский почти обрадовался, заметя в ряду последних знакомый ему milord[122]. Кучер с трудом сдерживал вороного рысака, картинно изгибавшего породистую шею, наклонявшего маленькую красивую голову с розовыми ноздрями и с белым пятном на лбу и выступавшего манерным испанским шагом. В пролетке сидел Михнеев со своим отцветающим офицерским лицом, выглядывавшим из мехового воротника, в модной черной лоснившейся шляпе…
Александр Михайлович стремительно бросился к нему.
— Виктор Семенович! Не можете ли вы объяснить мне, что у нас там такое делается в правлении?
— А мне почем знать?
— Да ведь вы же причастны хоть сколько-нибудь в этом деле.
— Да, точно, были у меня акции… И не раскаиваюсь: превыгодно спустил их по возвышенному курсу этих дней. Полагаю, что и другие, кто подогадливее, сделали то же…
В это время дорога очистилась. Рысак в одно мгновение ока умчался далеко от нашего героя… Михнеев издали сделал ему прощальный знак рукою…
Как мыльный пузырь естественно лопается именно в тот момент, когда он раздут до крайнего предела, — так точно и товарищество «Северное Сияние» рухнуло немедленно вслед за тем, когда эпизод с магазинами «Бедного Лазаря» решительно склонил на его сторону весь Париж и победил недоверие в нему даже скептиков. Акции, накануне продававшиеся с большою премиею, внезапно упали, скоро спустились на треть номинальной цены, а затем уже и вовсе не находили покупателей. Газеты, до сих пор стоявшие горою за него, повернули круто в противоположную сторону.
Товарищество объявило себя несостоятельным и прекратило платежи. Чебоксарский был объявлен должником общества на всю сумму, уплаченную за него Зое Евграфовне, в обеспечение чего и было задержано следовавшее ему жалованье, а всё полученное он истратил на жизнь и на устройство модели нового и окончательного своего образца…
Это затмение «Северного Сияния» наделало много шума в Париже. О нем говорили всюду с понедельника до четверга. В пятницу внимание публики было отвлечено крупным политическим скандалом; но выражение «фонарь Чебоксарского» осталось надолго на языке парижан для обозначения тех дутых, шарлатанских предприятий, которые возникают и лопаются чуть ли не каждый день. Зато своеобразная репутация Фонтена де-Бюсси выиграла, по крайней мере, еще пятьдесят процентов, и если бы он вздумал на этой неделе устроить акционерное товарищество для ловли китов в Сене, то, по всей вероятности, имел бы полный и блестящий успех…
Можно предполагать, что о «Северном Сиянии» со временем снова заговорит весь Париж, так как акционеры грозят правлению и учредителям скандальным процессом. Знатоки утверждают, однако же, что процессу этому никогда не бывать. Между обокраденными, правда, много умных и влиятельных людей; но они представляют из себя нестройное стадо; а грабительская, бесшабашная шайка, не блистающая ни умом, ни богатством, ни талантами, сорганизована очень ловко и хитро…
Чем кончится — неизвестно. А пока «весь Париж» валит на годичную художественную выставку, на которой «Проповедник общественного возрождения» Калачева имеет громадный и вполне заслуженный успех…
У Волкова желчь разлилась, и он уже всем успел рассказать, будто этот успех — дело рук Михнеева, успевшего уже перепродать этот сувенир за 18 тысяч какому-то нью-йоркскому богачу… Приснопевский подает ему реплику всё с тем же видом мурлыкающего у печки кота, которому чужды все житейские треволнения… Только супруги Белостоцкие несколько охладели к Виктору Семеновичу за то, что он не осенил их ни одним лучом этого «Северного Сияния», так скоро померкшего, но оставившего не в одном кармане обильный и соблазнительный след…
Русский анархист переделывает итальянский роман о гарибальдийцах
В поисках автора
В 1880 г. популярный журнал «Дело» — один из самых, как раньше говорилось, «передовых» — предоставил свои страницы итальянскому историческому роману под названием «Гарибальдийцы»[123]. Роман был посвящен новому в европейской истории сюжету — Рисорджименто, объединению Италии, и его, быть может, самому яркому эпизоду — походу Джузеппе Гарибальди с его волонтерами-краснорубашечниками в 1860 г. против неаполитанских Бурбонов, теперь известному как экспедиция Тысячи (по числу участников[124]). Дерзкое, безумное предприятие — сокрушение огромного государства кучкой непрофессиональных воинов — поразило Европу.
Когда, спустя двадцать лет, русская публика стала получать выпуски журнала с романом, Гарибальди был еще жив, а объединенное Итальянское королевство только-только было признано Российской империей. Переведенный роман стал одним из первых литературных откликов на «новости дня».
В качестве автора в журнале был обозначен некий Виторио Отолини, имя переводчика отсутствовало.
Нельзя сказать, чтобы книга Отолини завоевала в России признание читающей публики, в отличие от другого итальянского исторического романа, напечатанного в то же время и в том же журнале — «Спартака» Раффаэло Джованьоли[125]. И, если «Спартак» массово переиздавался на русском, уже будучи забытым у себя на родине, то «Гарибальдийцы» не удостоились даже переиздания в виде отдельной русской книги, лишь теперь выходя под твердой обложкой (вместе с двумя другими произведениями).
Остался безвестен русской публике и автор «Гарибальдийцев». Более того, когда этот текст попал в поле зрения профессиональных исследователей, то у них возникли сомнения вообще в существовании такого писателя: в самом деле, среди итальянских романистов XIX в.
Вероятно, уже в момент выхода «Гарибальдийцев» внимательные читатели соотнесли публикацию с уже знакомыми для многих «Записками гарибальдийца», появившимися в трех выпусках журнала «Русский вестник» в 1861 г. и подписанными инициалом «
Первое предположение в печати, что именно Мечников является анонимным переводчиком романа «Гарибальдийцы», было высказано уже в другую эпоху — в 1973 г.[126]
В настоящее время, когда фигура Льва Мечникова приобрела адекватные очертания — выдающегося ученого, путешественника, общественного деятеля, — возникло смелое предположение, что Мечников в действительности был не переводчиком, а полноценным автором романа, в то время как мнимый Виторио Отолини — это прикрытие, псевдоним, наряду с десятком других, которые использовал плодовитый литератор и публицист[127].
Однако реальное положение вещей оказалось иным…
Витторе Оттолини — миланский литератор-историк
Итальянский автор всё же существовал, однако в журнале «Дело» его имя было нещадно искажено — причем, как имя личное — вместо
Остается гадать, как это могло случиться: может, редакции «Дела», плохо прочитавшей имя романиста, в то время как переводчик пребывал в дальних странах и с ним было трудно согласовать гранки и снять вопросы. Кроме того, имя литератора Витторе — весьма редкий вариант более распространенного Витторио, которое было на слуху: его носил только что почивший итальянский король-объединитель Виктор-Эммануил —
А, может быть, имя было искаженно
Действительно, представляется странным, что роман печатался из номера в номер, почти полгода, всё с тем же неверным именем автора — трудно представить, чтобы переводчик вообще не получал выпуски и не знал об искажении имени, которое мог бы подправить или, по крайней мере, постфактум — через редакцию — известить читателя, как это принято, о «замеченных опечатках». Можно, конечно, поразмышлять на тему, не являлось ли подобное искажение умышленным у Мечникова — дабы подальше отойти от реального итальянского «правообладателя», тогда еще вполне здравствующего. Усложняя сюжет и забегая вперед, выскажем и такое: а не могло случиться так, что итальянский писатель, узнав о конечном русском результате, сам попросил сохранить в петербургском журнале неверную фамилию, дабы остался лишь намек на первоисточник, безо всякой ответственности за текст?
При всем при этом возникает реальный человек —
Витторе Оттолини родился в Милане 30 января 1825 г. в дворянской семье. Ребенком был отдан в бенедиктинский колледж в ломбардской глуши, где, судя по его будущим текстам, получил добрый заряд антиклерикализма. Завершив образование в миланском лицее, он проникся, как и большая часть итальянской молодежи того времени, патриотическими настроениями и в бурном 1848 г. выступил, вместе с земляками, против австрийского владычества. После подавления восстания в Милане Витторе отправляется в Рим, где участвует в другом — тоже неудачном — восстании, на сей раз против папской власти. В 1850-е гг. он возвращается в Милан, тогда всё еще — австрийский, и деятельно начинает журналистскую деятельность, весьма непростую, в условиях тяжелой цензуры. Однако ему удается даже основать собственный журнал. Начинают выходить и его книги: «Scene popolari» («Народные сцены», 1854), «Dopo il carcere» («После тюрьмы», 1858).
Движение Рисорджименто набирает силу, и Оттолини уходит к Гарибальди. В тот момент пьемонтское правительство, мотор объединения нации, решает как-то легализовать гарибальдийцев и дает им возможность организоваться в специально созданный воинский контингент —
В том же 1860-м году Гарибальди отправляется на юг Италии в экспедицию Тысячи — Оттолини в ней не участвует, но на борьбу с Бурбонами уходят многие его друзья из «альпийских охотников», которые затем снабжают его устными рассказами. Следит он и за свежими публикациями — в том числе прорабатывает многотомный труд «История сицилийского восстания» Джованни Ла Чечилиа (романист добросовестно ссылается на этот трактат). В итоге, в 1861 г., спустя всего лишь год после гарибальдийской экспедиции Тысячи, в Милане выходит посвященный ей роман.
Однако на этом у Оттолини литературное описание Рисорджименто не заканчивается: в 1863 г. он публикует следующий исторический роман — «Castelfidardo», названный по небольшому селению в Центральной Италии: здесь 18 сентября 1861 г. разыгралась битва пьемонтских и папских войск — в то время между территорией Пьемонта (Савойского королевства) и присоединенными к нему землями Королевства обеих Сицилий, взятыми Гарибальди, оставалась огромная — и враждебная Пьемонту — Папская область. Победа при Кастельфидардо и соответствующая экспансия савойского монарха в центр Апеннин позволили ему объявить себя правителем объединенной Италии. Таким образом у Оттолини образовалась целая трилогия об итальянском Рисорджименто, где он с верным историческим чутьем выделил три главных натиска военно-патриотического движения: на австрийских Габсбургов, на неаполитанских Бурбонов, на римских Пап.
Нельзя сказать, что литературные произведения Оттолини получили широкое признание, и постепенно он сворачивает свою карьеру писателя, развивая другую — преподавательскую: с начала 1860-х гг. он читает лекции по литературе, истории, географии в различных миланских учреждениях — лицеях, институтах и проч.
Его последние книги уже относятся целиком к краеведению и историографии — к каковым материям он всегда тяготел. В 1880-х гг. он выпускает несколько трактатов по раннему Рисорджименто (1840-е гг.), широко включая в них документы, письма, свидетельства — благо историк сам был участником тех событий.
Витторе Оттолини скончался в родном городе 10 ноября 1892 г.
Роман о гарибальдийце
Однако в списке трудов Оттолини роман с названием «Гарибальдийцы» отсутствовал — быть может, это обстоятельство также затрудняло поиск первоисточника публикации в журнале «Дело». Гарибальдийцам были посвящены, как говорилось выше, два первых романа миланца, однако нетрудно было установить, что русский переводчик взял в руки не самый первый роман — «Альпийские охотники», а второй, в оригинале имеющий совсем иное, весьма длинное название: «
Книга эта представлена во многих итальянских библиотеках, а ныне выложена и в Интернете[128]. Даже самое беглое знакомство с ней подтверждало маленькое открытие: русский переводчик взял в руки именно роман Витторе Оттолини «Uno dei Mille…». Первая глава оригинала, под названием «Roberto» (в переводе — русифицированное «Роберт») начиналась со слов:
«Sull'insegna d'un'osteria posta all'estremità dell'unica strada che taglia in due il paesello d'Albese, c'è dipinto a mezza figura un san Carlo, tanto brutto che le contadine pel bene della razza, passano di là senza guardarlo; un san Carlo vestito di rosso, colle mani giunte, in atto di chi prega… i passeggieri ad entrare, come soleva dire l'oste profano».
Почти такими же словами начинался роман «Гарибальдийцы» в номере 6 за 1880 г. журнала «Дело»:
«На вывеске трактира, расположенного в самом конце единственной улицы, пересекающей как раз по середине деревушку Альбезе, красуется поясное изображение Сан-Карло; но оно исполнено до такой степени безобразно, что беременные крестьянки, в интересах своего потомства, проходя мимо, стараются не смотреть на него; Сан-Карло весь одет в красное, а руки его скрещены на груди, словно он умоляет прохожих зайти в трактир, как выражался богохульный хозяин трактира».
Уже из сравнения итальянского и русского начального абзаца стало очевидно, что редактору современного переиздания предстояло немало трудов. К примеру, переводчик буквально поставил «Сан-Карло», в то время как речь шла об изображении
Перевод обещал быть из «вольных», и об этом можно было догадаться изначально: яркая личность Мечникова не умела растворяться в чужих беллетристических текстах — он и сам писал много и квалифицированно, зарабатывая на семейную жизнь публицистикой и очеркистикой, со словом работал увлеченно и даже самозабвенно. При этом, весьма знаменательно, что, зная десятки языков, переводами он почти никогда не занимался — за исключением малозначительных цитат, нужных ему для собственных текстов[129].
Дальнейшая редакторская работа это подтвердила: Мечников необыкновенно свободно, обращался с итальянским оригиналом. Он устранял излишние исторические и краеведческие подробности, которые изливал на итальянского читателя миланский автор. Иногда, спотыкаясь о какой-то термин, легко заменял его своим выражением, не без идеологических пристрастий. Самый характерный пример: когда Оттолини описывает ломбардские холмы, где в раннем Средневековье обитало галльское племя
Географические названия в русском тексте при проверке почти всегда имели сокращения в согласных (об этом уже говорилось), типа Аноне вместо Анонне, Баро вместо Барро и т. д. и т. п.
Мечников снял все эпиграфы из высокой литературы, коими скрупулезно снабдил Оттолини главы, при этом иногда ему приходилось менять и первые абзацы оригинала, так как Оттолини не раз перекидывал мостики от эпиграфов к собственному тексту, иногда даже впрямую называя автора того или иного эпиграфа.
Мечников убрал все библиографические примечания итальянского коллеги, посчитав очевидно эти источники ненужными из-за их труднодоступности для русского читателя. А ведь уже в самом начале книги романист, описывая ломбардские древности, сделал отсылку к важному историку эпохи Возрождения Бернардино Корио (1459-ок.1519) и к его труду «История Милана», и в дальнейшем точно обозначая источники исторических описаний. Итальянский писатель весьма грамотно расставлял отсылки и к своей первой книге о гарибальдийцах — «Альпийские охотники» (мол, об этом читайте в моем предыдущем романе) — и эти, почти рекламные, указания, при переводе повсюду были изъяты.
Первая глава, как говорилось, была просто названа именем протагониста — «Роберто/Роберт» и Оттолини, без обиняков, в ней сразу очертил происхождение, характер, увлечения и убеждения своего главного героя. Уже в названии романа звучало индивидуальное начало: «
Вне сомнения, русская публика с особенным вниманием отнеслась ко Второй — «русской» — главе, где рассказывалось о судьбе наполеоновского ветерана, вернувшегося в родной Милан после плена в России. Здесь Мечников опустил обширную ремарку Оттолини об ответственности графа Ростопчина за поджог Москвы в 1812 г. — в отечественной историографии это считалось отнюдь не доказанным и переводчику следовало бы серьезно прокомментировать подобные резкие обвинения Ростопчина, возведенные, весьма вероятно, самими французскими агрессорами. Не стал он переводить и ошибочную историческую справку об отступлении наполеоновской армии: здесь Оттолини неверно сообщил, что Наполеон потерял в кампании 1812 года около 27 тыс. солдат, в то время как это число соответствует лишь
О разного рода других нюансах перевода, где Мечников уже в первых главах выражал свой свободный подход к делу, в том числе и собственные республиканские и антиклерикальные убеждения, можно было бы рассказывать долго, и внимательный сегодняшний читатель может прочитать о них в наших редакторских комментариях.
В конце Второй главы появился и главный женский персонаж — возлюбленная Роберта, с «цветочным» именем Далия (латинское соответствие цветку георгин). У нее были брат и сестра, тоже с «цветочными» именами — Настурций и Гортензия, но они, как сообщил Оттолини, скончались совсем маленькими детьми, и Мечников их, дабы не отклоняться от магистрального повествования, вовсе сократил — к подобным вольностям уже следовало привыкать.
Но основные сюрпризы оказались впереди.
Роман о трех гарибальдийцах
Наше замешательство началось с Третьей главы — «L'incontro» («Встреча»): добрую ее половину Мечников переводить не стал.
В этой главе появляется второй гарибальдиец, имя которого в переводе тоже русифицировано — Валентин, вместо Валентино.
Двое юношей — Роберт и Валентин — объединяются в своем патриотическом порыве и отправляются ради нового предприятия Гарибальди на запад, по альпийским тропам. В этих местах, прекрасно знакомых автору по кампании 1859 г., герои мысленно прощаются с павшими товарищами, перечисляя их имена: «Прощай, Де Кристофорис!.. Прощай, Кайроли, прощайте Картелльери, Педотти, Батталья… Прощайте, все…». В этом месте итальянский автор нескромно отсылает читателя к своему роману «Альпийские охотники». Возможно, Мечникову не понравилась это авторефенциальность, или же он решил не отягощать отечественную аудиторию списками не известных ей итальянских патриотов, однако в итоге все эти альпийские картины с историческими реминисценциями и именными списками он решил снять.
Замешательство редактора усилилось, когда он обнаружил, что, выбросив «альпийскую» половину Третьей главы, переводчик целиком (!) убрал Четвертую главу, сразу приступив к Пятой.
В итальянском оригинале Четвертая глава, с названием «Addio» («Прощание») выводила на сцену новый персонаж — возлюбленную Валентина, крестьянскую девушку Розу, теперь в переводе благополучно исчезнувшую. Трудно понять, когда Мечников решил ее убрать — после первого знакомства с романом или уже по ходу дела. В самом деле, Роза не несла с собой какой-то особой нарративной новизны: если Роберт оставлял свою Далию в Милане, известив ее об уходе в гарибальдийскую экспедицию письмом, то Валентин свою Розу отставлял в городке Анджера, найдя, правда, время попрощаться с ней лично. Сам же романист при этом нашел творческое вдохновение дать подробную краеведческую справку о прошлом Анджеры, что Мечников переводить был явно не в силах.
Название следующей главы журнального варианта — она теперь получалась Четвертой, а не Пятой, оказалось иным: вместо «Далия и Роза», глава лапидарно титуловалась «Далия». Роза напрочь отсутствовала и в названии, и в тексте — и это понятно: не представив русскому читателю крестьянскую девушку из Анджеры, ее следовало решительно убирать и далее.
Перевод Шестой главы (в журнале она Пятая) — самый верный. Повествование переносится с крайнего севера Италии на крайний ее юг: на Сицилию. В художественной форме Оттолини описал антибурбонское подполье, устроенное в стенах монастыря Ла Ганча, и (уже в следующей, Седьмой главе) его кровавый разгром. Этот реальный эпизод, с казненными 13-ю заговорщиками, стал прелюдией падения Бурбонов в сицилийской столице: горожане были потрясены публичной казнью и другими жестокими репрессиями правительства. Волонтера Мечникова, вошедшего в Палермо в 1860 г. вместе с другими гарибальдийцами, вскоре после казни 13-ти, сюжет о монастыре Ла Ганча, вне сомнения, глубоко интересовал.
На этом заканчивался первый номер журнальной публикации.
«Переводчик» меняет счет
Шестая глава в новом номере журнала «Дело» отсутствовала… Повествование начиналась, после Пятой главы в предыдущем номере, сразу с Седьмой.
Очередная растерянность редактора… На сей раз никаких пропусков в тексте не было: новую главу «L'assalto» («Нападение») — об атаке на палермитанский монастырь Ла Ганча и об аресте заговорщиков — Мечников перевел опять-таки добросовестно, как и предыдущую. Почему же в журнале не оказалось Шестой главы? Сбой в счете, вероятно, был преднамеренным шагом: таким образом, несмотря, на одну, прежде выпущенную (Четвертую) главу, оригинал и перевод в счете сравнялись: Седьмая глава в обоих текстах совпадала по нумерации.
Очевидно, для Мечникова она была важной, и он поставил здесь — впервые — свое собственное значительное примечание: «Заметим, кстати, что рассказ о стычке при монастыре, казнь тринадцати <…> — факты совершенно исторические, как вообще все подробности восстания, рассказанные в этом романе».
Первая часть Восьмой главы («Отплытие») в журнале «Дело» (но по реальному счету она являлась Седьмой) более-менее совпадала с Восьмой главой итальянского романа («L'imbarco»; дословно: «Посадка на судно»). Однако вторую часть этой главы Мечников в свой перевод опять-таки не включил.
Она представляла собой историческую реминисценцию о Рисорджименто — до отплытия Гарибальди из Генуи в Палермо. Какие причины побудили переводчика отказаться от этого весьма насыщенного очерка, с библиографическими указаниями? Их могло быть несколько. Изначально Оттолини заявляет о важности пьемонтской монархии в деле объединения Италии, что могло покоробить переводчика-республиканца: к примеру, чуть раньше, описывая каморку главного героя Роберта, Мечников «снял со стены» портрет савойского монарха, висевший там на почетном месте, согласно оригиналу. Переводчик явно не разделял одобрительных нот по отношению к императору Франции Наполеону III и заключенному им договору с австрийцами в Виллафранка: ведь тогда представителей Пьемонта даже не пригласили к столу переговоров — более того, по результатам Виллафранкского мира Пьемонт вынужден был ублажить Францию передачей ей Ниццы — родного города Гарибальди, что вызвало его праведный гнев (об этом щекотливом сюжете Оттолини благоразумно умолчал). Много хвалебных слов Оттолини в этом очерке посвятил генералу Манфредо Фанти, в то время как этот генерал несколькими годами ранее вел пьемонтских солдат на захват Севастополя. Не исключено, что Мечникову не понравилось слишком откровенное описание помощи для Гарибальди от корыстных англичан, экономически заинтересованных в падении Бурбонов — об этом в Италии до сих пор говорить считается некорректным. Кроме того, итальянский писатель необыкновенно подробно писал о скучных мерах (комитеты, плебисциты и проч.), принятых в центральных провинциях по их вхождению в объединенное королевство.
Главное же — у Мечникова было свое видение Гарибальди, на что он имел полное право. При первой же возможности он его самостоятельно изложил.
«Переводчик» становится автором
Поделиться книгой: