Помоги проекту - поделись книгой:
Мемуаристы-современники, признавая личную честность и бескорыстие Брусселя, весьма невысоко ставили его как политика, подчеркивая недалекость и наивность этого простака. Эта оценка как будто оправдывалась той незавидной ролью марионетки в руках аристократической оппозиции, которую играл Бруссель в последний год Фронды, но тогда и вся парламентская оппозиция ощущала потерю почвы под ногами. В 1648 г. дела обстояли иначе, и не все историки принимают эту уничижительную оценку. Ж. Мишле, осуждавший Фронду с радикально-демократических позиций, выделяет «храброго Брусселя, доброго, достойного и великого гражданина».
Бруссель «не был смешон, — указывает историк. — Все его предложения имели характер сильной и ясной простоты, и что бы о них ни говорили, не были слишком далеко идущими (de simplicité forte et courageuse, nullement exagérée). К поражению его и парламент привел противоположный недостаток (умеренность. —
Э. Леруа Ладюри (считающий умеренность и конструктивность парламентской программы не пороком, а достоинством) также с уважением пишет о Брусселе: «…Хороший политик (bonne tête politique), имевший такие качества, которые могли бы позволить ему, если бы не возраст, стать достойным лидером буржуазии и народа»[488].
События 26–28 августа произвели сильнейшее впечатление на современников, породив целый ряд подробных описаний в мемуарах, записках и официальных документах; многие тексты еще не изданы[489]. Естественно, свидетели неоднократно противоречат друг другу, путаются в деталях, так что подлинную картину приходится реконструировать, руководствуясь логикой и интуицией и не доверяя целиком ни одному источнику. Изложение стало бы слишком растянутым, если бы мы останавливались на разборе всех разногласий.
С самого начала появилась тенденциозная «лоялистская» трактовка этих событий, шедшая от парижских городских и квартальных властей. Согласно ей, восстание началось как стихийное, никем не управляемое движение низов, чреватое социальным взрывом; натягивавшие цепи и строившие баррикады зажиточные горожане были просто вынуждены это делать, защищая свою собственность от грабителей. Правительство, когда все кончилось, сделало вид, что верит в эту версию и не придает значения тому, что стоявшие за баррикадами буржуа требовали освобождения Брусселя не менее горячо, чем заполнявшая улицы чернь. «Худой мир» был лучше «доброй ссоры», и Анна даже выразила благодарность городским властям за их усилия по поддержанию порядка.
Некоторые историки, опираясь на соответствовавшие этой версии указания в источниках, подчеркивали лояльность парижской буржуазии к правительству и вынужденность ее участия в событиях[490]. Эта концепция была отвергнута после появления статьи Ж.-Л. Буржона, специально посвященной началу восстания и социальной ситуации на острове Сите[491]. Появилась даже склонность впадать в противоположную крайность. Так, Гюбер Каррье, виднейший специалист по «мазаринадам», в 1989 г. заявил во время дискуссии: «Это восстание было с самого начала по происхождению буржуазным восстанием, народ лишь примкнул к нему, когда увидел, что происходит нечто очень серьезное»[492]. Но чтобы принять такую точку зрения, пришлось бы пожертвовать слишком многими свидетельствами не зависимых друг от друга источников. Нет оснований отказывать в роли застрельщика движения парижскому плебсу, гораздо более мобильному, чем владельцы домов и лавок. Другое дело, что его возмущение было чисто импульсивным и не имело никаких целей, кроме освобождения Брусселя, что оно было быстро введено в жесткие организационные рамки, приемлемые для буржуа. Но все же остается фактом: в первый день восстания королевским гвардейцам приходилось больше опасаться булыжников, чем мушкетных выстрелов.
Несмотря на стремление министров соблюсти тайну, слухи о предстоящей акции все же успели распространиться. Когда парламентарии заметили, что после мессы королева вышла из собора, оставив на месте обязанного повсюду сопровождать ее лейтенанта гвардии Комменжа, они решили, что сейчас начнутся аресты, и разбежались.
Народ насторожился, стал собираться в толпы, ожидая, чем кончится дело.
Комменж в одной карете, сопровождаемый конвоем, направился прямо к дому Брусселя. Домашним удалось оттянуть отъезд арестованного, сказав, что ему нужно довести до конца некую медицинскую процедуру. Во время этой задержки у дверей дома начал собираться народ, обступая карету; Комменж занервничал, заторопился и увел старика из дома, не дав ему даже надеть теплый плащ и в домашней обуви.
Колоритный рассказ о начале волнений дан в мемуарах Ги Жоли (советник Шатле, ставший активным фрондером, сподвижником кардинала Реца). Окна Брусселя выходили на Сену, прямо за рекой была Гревская площадь с самым большим парижским речным портом. Услышав крики соседей Брусселя, многие лодочники и грузчики переправились через реку на Сите в маленький старый порт Сен-Ландри, «вооруженные своими баграми; там к ним присоединились местные лодочники и много других людей, привлеченных набатом церкви Сен-Ландри; потрясая алебардами и старыми шпагами, они погнались за каретой с криками «Бей! Бей!»[493].
Сразу же стали натягивать цепи на пути кареты: действовала солидарность соседей (Бруссель числился капитаном городской милиции своего квартала). «Цепи перекрывают улицы, так что при первом же повороте Комменжу пришлось остановиться; спасаясь от преследователей, он постоянно поворачивал карету в разные стороны и все время отбивался от народа, а толпа все увеличивалась»[494].
Преодолевая препятствия, Комменж спешил выехать на ту грассу, вдоль которой располагались гвардейцы, охранявшие проезд короля в собор и обратно: от Нового моста по левому берегу Сите и вдоль Нового рынка. Но там уже не было войск: солдаты, почувствовав неладное, «удивленные тем, что их не снимают с постов, ушли гуськом, без порядка и барабанного боя, держа мушкеты подмышкой и без своих главных офицеров»[495]. Народ продолжал гнаться за каретой, пока уже на набережной левого берега Сите она не сломалась. Брусселю грозила смерть: конвоир имел приказ не выдавать его живым. К счастью, Комменжу удалось именем короля завладеть одной частной каретой, пересадить туда арестанта и удалиться от преследователей, с которыми уже вошел в соприкосновение двигавшийся навстречу отряд под командованием маршала Ламейрэ.
Бруссель был доставлен в Пале-Рояль и оттуда вывезен за пределы города, в Сен-Жермен-ан-Лэ, где он заночевал; на другой день его предполагалось вывезти в заточение в пограничную крепость Седан.
Другой намеченный к аресту парламентарий, Бланмениль, был взят у себя на дому и без осложнений препровожден в Венсеннский замок.
В ратуше о начавшихся волнениях узнали около 2 ч. дня, когда туда с этим сообщением явился квартальный острова Сите Жан Руссо; к этому времени, по его словам, все лавки на острове были уже закрыты. Городское бюро[496] немедленно вызвало к ратуше отряды муниципальной стражи и послало людей на места (как на Сите, так и в другие кварталы) осведомиться о реальном положении дел.
Посланные, вернувшись, сообщили, «что повсюду множество бродяг, которые хотят пограбить, и это внушает опасения и панический ужас буржуа; они (бродяги. —
С извещением об этом в Пале-Рояль был отправлен первый эшевен Фурнье. Королеве оставалось только сделать вид, что она довольна такой заботой о безопасности города, но все же она просила, чтобы цепи были сняты: передвижениям королевских войск они уже явно мешали. Ратуше как будто следовало исполнить просьбу регентши, но она нашла уклончивое решение: цепи будут сняты, но только завтрашним утром, когда будут открыты и лавки. Вместе с тем всем полковникам и капитанам милиции были посланы приказы «распорядиться, чтобы все буржуа держали свое оружие готовым к пресечению беспорядков»[498], что означало общую мобилизацию.
Волнения очень быстро распространились за пределы Сите. «Журнал парламента» отмечает немедленное закрытие лавок и вооружение буржуа на мостах, которые вели с острова на правый берег (мосты Нотр-Дам и Понт-о-Шанж) и левый берег Сены (мост Сен-Мишель), а также на ул. Сен-Дени (чьи жители слишком хорошо помнили события 12 января) и в районе Главного рынка[499].
Соответствующие «лоялистской» версии свидетельства источников о насилиях простонародья над зажиточными горожанами не отличаются конкретностью и могут быть заподозрены в тенденциозности. Так, «История нашего времени» утверждает, что простой народ «бросал камни в стекла, взламывал двери и лавки на улицах Сен-Дени и Сент-Оноре и грозил все разграбить», если хозяева не примкнут к восстанию. Правда, автор памфлета тут же добавляет, что «буржуа, давно уже расположенные к защите своей свободы, немедленно взялись за оружие»[500], так что по отношению к ним столь грубые «методы убеждения» выглядят странными.
О погромах на ул. Сен-Дени не пишет больше никто, и это сообщение, видимо, следует считать вымыслом. Что касается событий на ул. Сент-Оноре, то нужно учесть, что ее основная часть, соседствовавшая с дворцами Пале-Рояль, Лувр и Тюильри, находилась под контролем королевских войск, но в ее восточных кварталах активно действовали толпы простонародья, опиравшиеся на прочный тыл, Главный рынок. На улице происходили боевые действия, что объясняло и осторожность домохозяев, и «принуждение» их со стороны «черни». Именно к этой ситуации относится свидетельство записки Дюбуа («чернь… заставляла буржуа стоять в дверях своих домов с оружием в руках, разбивая окна и двери тех, кто отказывался это делать»)[501].
О том же пишет в своем «Мемориале» священник Жан де Тулуз: «Весь простой народ принялся швырять камни в окна буржуа, крича, чтобы они закрывали лавки и присоединялись к народу»[502].
Единственным конкретно зафиксированным случаем нападения на богача была попытка «нескольких каменщиков и прочей черни» разграбить дом финансиста Кателана, отраженная городской милицией[503]. Но это был очень «адресный» акт, и скорее политический, чем социальный: Кателан был одним из трех откупщиков, против которых четыре дня назад было решено возбудить процесс в Парижском парламенте, и его можно было счесть одним из виновников начавшихся репрессий.
В целом же надо сказать, что в восстании 26–28 августа простонародье и зажиточные горожане выступали как союзники, различались только исполняемые ими роли.
Но вернемся на остров Сите, к тому моменту, когда произошло первое столкновение отряда Ламейрэ с мятежной толпой. Какова была цель этого конного рейда? Была ли это просто демонстрация силы, в надежде на то, что этого окажется достаточно для усмирения волнений? Существует очень интересная версия, изложенная в дневнике королевского дворецкого Жана Валье: Ламейрэ получил приказ министров занять здание Дворца Правосудия, чтобы помешать дальнейшим собраниям парламента. Именно с этой целью отряд маршала двигался от Нового моста по левому берегу Сите. «Однако буржуа этого квартала уже закрыли все ворота и проезды, так что гвардейцам пришлось со стыдом повернуть обратно»[504].
Эта версия выглядит вполне правдоподобной: занятие Дворца Правосудия было бы последовательным и решительным шагом, которого требовала ситуация.
О том, что целью похода Ламейрэ был именно захват здания парламента, упоминают и некоторые другие источники: бранденбургский резидент Викфор в письме от 28 августа[505] и автор одной анонимной рукописной «Реляции», составлявшейся одновременно с событиями[506]. Однако нереальность замысла выяснилась в ходе его осуществления: события развивались слишком быстро, подходы к парламенту были перекрыты цепями; к тому же Ламейрэ, очевидно, узнал, что все лавки в ограде Дворца Правосудия (а их было более 200) уже закрыты и, конечно, не оставлены без вооруженной охраны.
Отступление Ламейрэ не было столь мирным, как можно понять из дневника Валье: маршалу пришлось вступить в уличный бой с толпой простолюдинов — с теми самыми людьми, которые только что гнались за увозившей Брусселя каретой, а теперь в ярости бросали в Сену ее обломки. Ламейрэ попытался разогнать мятежное сборище, люди разбегались перед кавалерией, но в тылу был Новый рынок и недостатка в подкреплениях не было, толпа все увеличивалась. Град булыжников посыпался на небольшой отряд гвардии, камни бросали и с улицы, и с верхних этажей домов. Отстреливаясь (тогда появились первые жертвы среди простолюдинов), теснимые народом гвардейцы отошли к Новому мосту и некоторое время удерживали эту важную позицию.
Здесь на историческую сцену выходит новый, талантливый актер. Жан-Франсуа-Поль де Гонди (1613–1679), коадъютор своего дяди, архиепископа Парижского, фактически управлявший его епархией, в церковном облачении явился на Новый мост к своей взбунтовавшейся пастве. Молодой прелат, широко раздававший милостыню, был популярен в народе и понимал важность этой популярности для успеха своих честолюбивых замыслов.
Патрон всех парижских кюре, он был непрочь соединить с этой духовной властью светскую, получив пост губернатора Парижа, но Мазарини остерегался такого возвышения ненадежного человека с очевидными талантами мастера политической интриги. Столь же нежелательным для первого министра было производство будущего архиепископа Парижского в кардиналы.
В молодости Гонди был причастен к заговорам грандов против Ришелье, но сумел остаться в тени и репрессиям не подвергся. Получив в первый год нового царствования пост парижского коадъютора, а затем и почетный сан архиепископа Коринфского, он подчеркивал свою преданность королеве, но умел возражать Мазарини когда дело шло о защите своих прерогатив. Коадъютор решительно отверг попытки друзей вовлечь его в заговор «Значительных» и до поры до времени воздерживался от поддержки парламентской оппозиции.
Таково было тогдашнее положение будущего кардинала Реца, классика французской мемуаристики[507]. Он мог надеяться стать необходимым для правительства, оказав ему большую услугу, утихомирив опасные волнения, но для этого должен был взять на себя неблагодарную по своей двусмысленности роль посредника между властью и народом. Гонди решился.
Раздавая благословения с парапета Нового моста (благословляя восстание?!), коадъютор призывает успокоиться и положиться на справедливость королевы. В ответ народ, понятно, требует освобождения Брусселя. Гонди дает обещание, что сейчас же отправится во дворец сообщить регентше о желании ее подданных. К нему присоединяется Ламейрэ, на опыте осознавший опасность ситуации. Гвардейцы уходят с Нового моста, чтобы занять оборонительные позиции вокруг дворцов, а толпа народа сопровождает коадъютора к Пале-Роялю и выходит на ул. Сент-Оноре.
Уговорить двор оказалось трудно. Окружение королевы не желало понимать опасности, полагая, что никем не руководимые волнения улягутся сами собой. Анна была крайне раздражена и даже сказала, что скорее задушит Брусселя собственными руками, чем отдаст приказ о его освобождении. Однако все новые тревожные сведения начали склонять Мазарини и других министров к уступчивости. Гонди было позволено объявить народу, что королева может освободить Брусселя, если все успокоятся и разойдутся по домам (обещание, не подкрепленное никаким письменным документом). Однако миротворческая миссия коадъютора некстати совпала с новой вылазкой конницы Ламейрэ, которому был дан приказ потеснить толпу, слишком приблизившуюся к воротам Пале-Рояля. «Народ, у которого не было почти никакого оружия, кроме камней, немного отступил, но затем, видя, что его оттеснили слишком далеко от Пале-Рояля, остановился и укрепился; раздались пистолетные выстрелы, полетели камни»[508].
Ламейрэ был легко ранен камнем в руку, сам же он пристрелил одного дерзкого крючника — бывшие героями дня портовые грузчики дали восстанию своего мученика. Случившийся при этом коадъютор позволил себе гениальную импровизацию: он тут же исповедал умирающего и отпустил ему грехи. Естественное поведение духовного лица? Но какая честь для несчастного крючника! И какой жест солидарности прелата со своей паствой![509] Правда, народ не сразу мог разобраться в ситуации, и Гонди получил-таки контузию от брошенного в него камня.
После этого Ламейрэ пришлось отступить. В руках народа осталась важная позиция у перекрестка Круа-дю-Тируар (на пересечении улиц Сент-Оноре и Арбр-Сек), прикрывавшая и дорогу от Пале-Рояля к Новому мосту, и пути к Главному рынку.
Коадъютор же, по уверениям его будущих «Мемуаров», совершал чудеса героизма, спасая монархию. Он якобы отправился к Главному рынку, убедил там своим красноречием разоружиться толпу не то в 30 тыс., не то в 40 тыс. человек и привел всех их к Пале-Роялю с изъявлениями покорности королеве. Разумеется, никакой другой источник (включая «Мемуары» Ги Жоли) о таких чудесах не упоминает. «Мемуары» Реца вообще лишаются правдоподобия, когда их автор начинает превозносить свои заслуги. В данном случае Гонди, видимо, устроил некую инсценировку (с несравненно меньшим числом статистов), призванную убедить двор в его влиятельности. Ему не поверили, Анна вполне резонно заметила, что серьезные волнения так просто и быстро не усмиряют, посмотреть на покорный народ не пожелала, а самого коадъютора одарила иронической репликой: «Ступайте отдыхать, месье, Вы много потрудились». Итак, ему не только не удалось оказать двору незабываемую услугу — он даже из-за своей суетливости попал под подозрение в подстрекательстве к беспорядкам и стал всерьез опасаться ареста. Ночью Гонди с присущей ему гибкостью принял решение сменить тактику, перейти в ряды антиправительственной оппозиции и деятельно помочь восстанию.
В тот же день, 26 августа, Пале-Рояль с просьбой об освобождении арестованных дважды посетил Моле. Имея официальную резиденцию при Дворце Правосудия, он находился в центре событий, да и горожане требовали его вмешательства, прямо обвиняя в измене. Но оба его визита окончились безрезультатно: королева соглашалась говорить только с депутацией парламента, и его общее собрание было назначено на утро.
К концу дня королевские войска занимали оборонительные позиции вокруг дворцов в западной части Правого берега, прилегающей к возведенной при Ришелье новой стене (проходившей от восточного края совр. площади Согласия), где были расположены особняки многих лиц, близких к двору. Особое внимание уделялось охране ворот, что обеспечивало возможность как эвакуации, так и получения подкреплений, и набережной Лувра, «чтобы сдерживать лодочников»[510]. Оборонять Пале-Рояль было бы трудно: этот бывший дворец Ришелье строился не как замок и не имел никаких укреплений, даже рвов. Но к нему стекались защитники: «Все придворные сразу же туда отправились в сопровождении множества своих слуг»[511]. Военное дворянство без колебаний встало на защиту монарха от простолюдинов: в Пале-Рояль явились «парижские академии верховой езды, и еще триста других вооруженных всадников из гражданских лиц»[512].
Источники расходятся в вопросе о том, были ли уже баррикады в первый день волнений. Половина свидетелей отмечают их появление одновременно с навешиванием цепей, другие же не упоминают о баррикадах или даже категорически заявляют, что до 27 августа их нигде не было. Вероятно, отдельные баррикады все же возводились по инициативе десятников и капитанов милиции, но не было их массового сооружения.
Слову «баррикада» было менее 100 лет, и родилось оно именно во Франции (от фр. «barrique» — бочка). Самые старые парижане еще помнили первый День Баррикад (12 мая 1588 г.), когда после изгнания из Парижа королевских войск город перешел под власть лигеров во главе с герцогом Гизом. Романтический стереотип, порожденный парижскими баррикадными боями XIX в. (баррикады сооружаются совершенно спонтанно, кем попало и из чего попало), не подходит к нашему времени, когда все поддержание внутреннего порядка в городе находилось в руках квартальных организаций и городской милиции.
Парижане лишатся этого права-обязанности с 1670-х годов, с созданием сильного корпуса королевской полиции, а до того баррикадирование было делом организованным, налаженным, и бочек в подвалах лавок хватало.
С наступлением темноты улицы заметно опустели и оживились надежды министров на то, что никем не руководимые волнения плебса утром не возобновятся. Правда, в самом начале ночи «буржуа стреляли из мушкетов, и было произведено множество выстрелов» (совсем как во время январских событий, но должны же были добрые горожане опробовать свое оружие, получив от ратуши приказ быть в боевой готовности!), «однако остаток ночи прошел в полной тишине и спокойствии»[513].
Но это спокойствие (если оно было: по другим источникам, пальба продолжалась всю ночь) оказалось обманчивым. Кое-где строились новые баррикады, а когда 27 августа городское бюро пригласило к 5 ч. утра в ратушу квартальных узнать о настроениях населения, те сказали, что «горожане никак не хотят прислушаться к их увещеваниям и не желают ни снимать цепи, ни открывать лавки»[514]. «Отцы города» осознали невозможность исполнения их отданного накануне приказа и стали выжидать, чем закончатся переговоры двора с парламентом. Приличия ради они время от времени разъезжали по улицам, вступая в разговоры с народом, который изъяснялся с ними «с великой горячностью»[515].
А в восьмом часу разнесся слух: в парламент зачем-то едет канцлер Сегье. Он уже миновал заграждение у Круа-дю-Тируар (очевидно, дав какие-то заверения в своем миролюбии). Но с чем он едет? Ответ на этот вопрос так и остался неясным, а он объяснил бы нам, какими были тогда представления правительства о ситуации. Источники дают противоречивые версии, варьирующие в широком диапазоне.
Начнем с самой «мягкой», изложенной в мемуарах Моттвиль. Сегье ехал в парламент к началу его заседания (в 8 ч. утра) просто для того, «чтобы там председательствовать и успокоить умы». Моттвиль упоминает о существовании другой версии (Сегье-де ехал объявить парламенту о его роспуске), но решительно ее отвергает: «Тогда я не заметила никаких признаков такого замысла и узнала об этой версии лишь гораздо позднее»[516]. Это авторитетное заявление — королева обычно не скрывала от наперсницы своих настроений. Сходное суждение — в дневнике Валье: целью Сегье было «помешать своим присутствием принятию решений, противных королевской воле»[517].
Историк XVII в. А. Обри (видимо, наведя справки в архивах) заметил, что Сегье не мог везти с собой никакой королевской декларации о запрете общих собраний палат, поскольку таковой еще не было изготовлено; он должен был осведомить парламентариев о причинах решения королевы и призвать их следовать «обычным путем покорности» (иными словами, отправить к королеве, согласно обычаю, депутацию с просьбой о прощении репрессированных). Можно было, дав обещание, что после такой просьбы арестованные будут освобождены (иначе успокоить парламент было, конечно, невозможно), постараться не обсуждать на пленарном заседании вопрос об условиях освобождения. Если бы это не удалось, канцлер мог бы дать понять, что главным условием будет обещание парламента не проводить больше общих собраний и заниматься судебными делами[518]. Удалось ли бы ему умиротворить оппозицию — уже другой вопрос.
В пользу «мягкой» версии говорит одно важное обстоятельство. Сегье ехал не один — вместе с ним в карете были его брат Доминик (епископ Mo) и младшая дочь Шарлотта (в замужестве герцогиня Сюлли).
В парламенте им делать было нечего, и Дюбюиссон-Обнэ объясняет эту совместную поездку бытовыми соображениями: дочь просила отца подвезти ее, она хотела вместе с дядей епископом посетить монастырь при Нотр-Дам[519]. За этим актом благочестия могло стоять и нечто иное. Трудно представить себе, чтобы епископ Mo мог вступить на территорию парижского Архиепископства (а его диоцез подчинялся именно парижской архиепископии) без визита к его хозяину, коадъютору Гонди. Не означало ли это попытку двора возобновить контакты с коадъютором, столь некстати прерванные накануне? Во всяком случае, ясно одно — канцлер не взял бы с собой своих близких, если бы не считал поездку безопасной.
Итак, мы считаем соответствующей истине изложенную выше «мягкую» версию. Смягчение тактики правительства легко объяснить: ко времени отъезда Сегье до министров должны были дойти известия из ратуши о том, что просьба королевы уважена не будет, цепи в этот день не снимут.
Однако нужно упомянуть и о других, «жестких» версиях, тем более, что именно в них склонны были верить ненавидевшие канцлера парижане. В мемуарах главного гардеробмейстера короля маркиза Монгла сказано, что вечером 26 августа на совете у королевы было принято решение послать наутро в парламент Сегье с приказом о запрете общих собраний и обсуждения государственных дел, «обещая освобождение узников», если парламентарии проявят послушание[520]; тут уже речь шла не о предложении пойти на уступки, а о не подлежащем обсуждению приказе. (Решение, соответствовавшее оптимистическим настроениям при дворе в те вечерние часы — но утром оно могло быть пересмотрено.)
Еще более жесткой выглядит версия анонимной «Истории министерства кардинала Мазарини» 1668 г.: Сегье не только вез королевскую декларацию о запрете общих собраний, но и должен был приказать парламентариям вообще не заниматься делом о произведенных арестах (иными словами, даже их полная покорность не привела бы к освобождению репрессированных; Брусселю грозила участь покойного Барийона)[521]. А если покорность не будет проявлена? Д'Ормессон зафиксировал слух, что на этот случай у Сегье были полномочия вообще распустить парламент; о том же слухе пишет Моле: канцлер должен был распустить либо одни апелляционные палаты, либо весь парламент целиком; Рец называет даже место предполагавшейся высылки парламентариев (Монтаржи)[522].
За «жесткую» версию говорит тот факт, что первоначальный ответ Анны явившемуся в этот день в Пале-Рояль парламенту был выдержан в ультимативном тоне и содержал даже оскорбительные для верховного суда пункты, но можно предположить, что ужесточение позиции королевы было импульсивной реакцией на известия о смертельной опасности, которой только что подвергся канцлер Франции.
Карета Сегье въехала на Новый мост. Он хотел свернуть к парламенту по левому берегу Сите, по набережной Ювелиров, но именно там накануне шел бой с кавалерией Ламейрэ, дорога была надежно заграждена, и пропустить канцлера горожане отказались. Сегье, не настаивая, велел переехать Сену и повернуть по левобережной набережной Августинцев, чтобы проникнуть в Сите через мост Сен-Мишель. Но и на этом мосту были натянуты цепи, канцлера не соглашались пропустить даже пешим. Между тем вокруг кареты собиралась толпа.
Сегье сопровождал небольшой эскорт под командованием Пико, лейтенанта главного прево Франции. Сочтя положение унизительным, он велел своим подчиненным силой снять цепи, и это привело к столкновению с народом. Поднялся крик, что канцлер — «главарь воров», что его надо убить «и протащить по улицам как маршала д'Анкра (Кончини. —
Свидетелем этого бегства стал Жан Лебуэндр, живший на набережной Августинцев. Он поспешил в парламент, объявил, что канцлера убивают, и услышал в ответ: «Ну и что?». Полное безразличие коллег к судьбе главы французской юстиции поразило молодого человека: «Они не обратили особого внимания на опасность, угрожающую месье канцлеру, и говорили, что их гораздо больше заботит опасность, которой подвергаются их преследуемые собратья»[524].
Сам Сегье, вспоминая через несколько дней о случившемся, говорил, «что за ним гналась не чернь, а добрые горожане (bons bourgeois) и что он даже многих узнал»; при том квартальный капитан городской милиции (бывший к тому же одним из подчиненных канцлеру королевских докладчиков), будучи извещен о происходящем, ничего не сделал для его спасения[525].
Взломав двери особняка Люина, «добрые горожане» заставили герцога выдать им ключи от всех комнат и принялись за поиски укрывшихся.
Некоторые говорили, что канцлера надо взять в заложники, чтобы обменять «на нашего дорогого заступника»; «другие, более жестокие — что его нужно разрубить на части и разослать куски тела по кварталам, чтобы их выставили на площадях»…[526] Сегье, шёпотом исповедавшись брату епископу, готовился к принятию мученической кончины. К счастью, слугам дома удалось как-то отвлечь внимание искавших от заветной каморки, и спрятавшегося в ней канцлера найти не успели.
Двор был быстро извещен о событии, и для спасения Сегье отправили большой отряд гвардейской кавалерии во главе с Ламейрэ. В это же время рота из полка Швейцарской гвардии, контролировавшая Красный мост через Сену (совр. Пон-Рояль), перешла через него на левый берег и попыталась пробиться на набережную Августинцев через Нельские ворота в старой стене Университетского города. Горожане оказали им ожесточенное сопротивление и швейцарцам пришлось отступить, потеряв в бою своего капитана.
Но пока происходило это сражение, конница Ламейрэ, сметая все на своем пути, прорвалась через Новый мост к дому Люина и разогнала толпу; канцлера и его спутников освободили из убежища, быстро усадили в карету и она помчалась под кавалерийской охраной обратно через Новый мост. Ламейрэ снова пристрелил каких-то попавшихся на пути простолюдинов, а горожане подвергли фланговому мушкетному обстрелу увозившую Сегье карету из-за баррикад на площади Дофина; одним из выстрелов была ранена в плечо дочь канцлера.
Упустивши Сегье, народ занялся особняком Люина: укрывшее врага жилище подлежало ритуальному разграблению (лично ни хозяева дома, ни их слуги не пострадают).
«Народ принялся все грабить. Оставляли на месте только деревянные остовы кроватей и прочую деревянную мебель: ее рубили на куски. Кто уносил зеркало в серебряной оправе, кто серебряные тарелки и подносы, кто шкатулку с золотыми монетами…»[527].
Впрочем, последующее возвращение взятого тоже считалось частью ритуала (да ведь и каждый мог видеть, что унес сосед). «Основная часть взятого была возвращена после волнений и через людей герцога Немура, помогавших (Люину. —
Что касается разрубленной мебели и тому подобных потерь, то те же слуги Люина, которые спасали жизнь Сегье, представили ему счет на возмещение убытков, которые их дом понес из-за пребывания под его кровлей канцлера Франции…[530] Французы всегда умели считать деньги.
Многие авторы отмечают, что именно в этот момент — после освобождения Сегье и разграбления дома Люина — развернулось массовое сооружение баррикад. Те из них, кто склонен придерживаться официальной, «лоялистской» версии событий, считают прямым поводом к этому как раз грабеж особняка Люина, напугавший зажиточных горожан и заставивший их принять меры предосторожности. Но такая реакция выглядела бы явно несоразмерной той «адресной» и ритуальной акции, какой был этот грабеж. Более правдоподобным представляется то соображение, что у горожан вызвала большую тревогу энергичная военная операция по освобождению Сегье, позволявшая предполагать, что правительство настроено на очень активные действия.
Согласно д'Ормессону, баррикады строили те же люди, которые выносили вещи из дома Люина. «Пограбив там кое-что, народ начал строить баррикады так быстро и ловко, что те, кто были в армии, говорили: даже военные не могли бы забаррикадироваться столь умело»[531].
«Меньше чем в два часа в Париже появилось более 1200 баррикад», — пишет Рец[532]. Более скромную (и, видимо, более реальную) цифру дает Жан де Тулуз: «Для построения баррикад мостовые были разобраны в 600 местах, как я узнал от прокурора сообщества (procureur de la communauté) мостильщиков» (которым предстояло все это восстанавливать)[533]. «Не было ни одного перекрестка, где бы не громоздились большие бочки, обтянутые цепями и наполненные песком; большую часть их прикрывал ряд квадров строительного камня, и среди баррикад были такие высокие, что для перехода через них нужны были лестницы»[534].
Городская милиция работала четко и слаженно. Повсюду гремели барабаны: перекликаясь одна с другой, ее роты подавали сигналы к общему баррикадированию.
Система внутренней обороны города была построена по территориальному принципу. Париж, уже тогда насчитывавший до 500 тыс. жителей, делился на 16 больших кварталов во главе с квартальными, представлявшими гражданскую власть, и в каждом из таких кварталов был свой полк милиции под командованием полковника. Большие кварталы делились примерно на 10 малых (dizaines) во главе с десятниками (dizainiers); соответственно полки делились на роты с капитанами, и именно на этом уровне принимались оперативные решения.
По различным оценкам, в Париже было 130–150 рот, в каждой из которых числилось по несколько сот человек, так что город мог выставить внушительный корпус в 30–50 тыс. вооруженных жителей[535]. Регламент ратуши от 15 января 1649 г., составленный во время обороны Парижа, перечисляет 127 рот, распределенных по периметру городских стен с 17 воротами[536]. Старшие офицерские должности в милиции в основном принадлежали судейской элите, младшие могли удовлетворить честолюбие зажиточных буржуа.
Между тем парламент, обсудив ситуацию, постановил: немедленно в полном составе отправиться в Пале-Рояль просить об освобождении арестованных и вернуться для обсуждения ответа; губернаторам провинций, куда могут быть высланы арестанты, быть в ответе за жизнь узников; расследовать вопрос о виновниках данного королеве «дурного совета».
(Впрочем, этот последний пункт, подумав, решили пока не вносить в регистр, оставив его «в уме», «in mente curiae», на случай, если парламент не получит удовлетворения).
Парламентарии объявили, что их заседания будут проходить ежедневно, с утра до вечера, без перерыва на праздники[537].
Около 11 ч. утра процессия двинулась в путь, не запросив предварительно королеву о разрешении на прием, что было явным нарушением обычая.
Ей пришлось пройти через восемь баррикад, и было видно, что «все выходы на поперечные улицы тоже были баррикадированы»; каждую баррикаду охранял отряд в 25–30 человек, «вооруженных всякого рода оружием»[538]. Горожане заверяли в своей преданности парламенту и желали парламентариям скорее вернуться вместе с освобожденным Брусселем (думали, что он все еще содержится в Пале-Рояле).
Первая реакция Анны на непрошенный визит почти всего парламента (она ожидала малочисленную депутацию) была крайне раздраженной. Плохо представляя себе, что творится на улицах, она заявила, что усмирить волнения — дело самого парламента, который сам их и разжег, «явившись в полном составе, дабы возмутить чернь»[539], «а если произойдет какое-нибудь несчастье, все члены парламента, их жены и дети ей за это ответят»[540]. После этого королева в гневе удалилась, но парламентарии не решались показаться народу со столь безоговорочным отказом, и министры, Мазарини и Сегье, предложили Моле и всем президентам Большой палаты задержаться для совещания. Регентша могла согласиться на освобождение арестованных только на самых жестких условиях, и они были поставлены: парламент должен отказаться от общих заседаний с обсуждением королевской декларации 31 июля, от всякого вмешательства в компетенцию Государственного совета, и кроме того (верх унижения!) отменить акт о Союзном договоре верховных палат, и даже принять специальное постановление «о недействительности всех своих акций, предпринятых со времени начала всех этих собраний»[541].
Моле был слишком хорошим дипломатом, чтобы оглашать столь раздражающие требования перед всем парламентом, и рядовые парламентарии — Лальман и Лебуэндр — услышали от него гораздо более мягкую версию условий возможного соглашения, которую и зафиксировали в своих мемуарах: в обмен на освобождение арестованных парламенту якобы предлагалось всего лишь отсрочить обсуждение декларации 31 июля и предложений ПСЛ до 12 ноября, дня его возвращения после осенних каникул (до начала которых оставалось всего десять дней)[542].
Чтобы не быть обвиненным в том, что он стал жертвой внешнего давления, парламент решил обсуждать поставленные перед ним условия у себя, во Дворце Правосудия. Пришлось идти обратно через те же баррикады, защитники которых всего два часа назад горячо приветствовали процессию. Но теперь настроение горожан изменилось: парламентарии возвращались без Брусселя. Далеко пройти им не удалось.
У большой баррикады на перекрестке Круа-дю-Тируар парламентарии были задержаны охранявшей ее ротой городской милиции во главе с ее капитаном, неким Рагне (он был купцом, торговавшим скобяными изделиями)[543]. Особо грубому обращению подвергся Моле: его называли предателем, хватали чуть ли не за бороду, ему угрожали пистолетом, думали было взять в заложники взамен Брусселя… Наконец, горожане решительно потребовали, чтобы судьи повернули обратно во дворец и без приказа королевы об освобождении Брусселя не возвращались; их удалось убедить, что при этом от имени парламента непременно должен говорить первый президент, и Моле отпустили. Пока происходило все это шумное разбирательство, некоторые парламентарии в испуге разбежались, среди них были почти все президенты Большой палаты (за исключением проявивших мужество Мема и Лекуанье); к счастью, кворум все-таки сохранился.
Неожиданное возвращение Моле с его коллегами в Пале-Рояль произвело сильное впечатление на министров. Стало ясно, что парламент может потерять контроль над событиями, и чтобы этого не произошло, нужно проявить уступчивость, отказавшись от унизительных требований. Своей тревогой поделилась с Анной и ее золовка, приехавшая во дворец Генриетта-Мария Английская: «Волнения в Англии начинались далеко не с таким размахом, и недовольные были не столь разгорячены и едины»[544].
Серьезные опасения внушало, видимо, и состояние духа охранявших дворец рядовых гвардейцев. Талон отмечает: «Солдаты Полка французской гвардии громко говорили, что они не будут воевать против горожан и сложат перед ними оружие»[545].
К тому же они были голодны «и не могли даже купить хлеба, в чем им отказывали булочники, открыто сочувствовавшие мятежникам»[546].
Заседание парламента пришлось проводить в галерее Пале-Рояля, под председательством канцлера и в присутствии Гастона. После затянувшегося до вечера обсуждения парламент решил: в ответ на обещание королевы сегодня же отослать приказы об освобождении арестованных, прервать обсуждение декларации 31 июля и предложений ПСЛ до окончания осенних каникул. Характерно, что и эту уступку парламентарии решили не вносить в регистры, оставив ее негласной, in mente curiae: народ не должен был ее заметить. А поскольку ее нельзя было бы не заметить, если бы парламент вдруг прекратил постатейное обсуждение королевской декларации и стал заниматься исключительно частными судебными исками — было постановлено, что парламентарии в дни, оставшиеся до каникул, будут изучать вопросы о составлении «тарифа» разрешенных ко взиманию налогов и о гарантиях платежей по рентам Ратуши. Наконец, специально подчеркивалось, что остаются в силе все уже принятые парламентом решения (а значит, и решение начать процесс против трех финансистов).
За это постановление[547] (по данным «Журнала парламента») голосовало 74 парламентария, против — 50 (меньшинство вообще не хотело идти даже на минимальные уступки)[548]. Переборов себя, королева согласилась с решением парламента.
Около 7 ч. вечера парламентарии смогли покинуть дворец и двинуться к себе, возглашая народу радостное известие. Тогда же были отправлены приказы об освобождении арестованных, причем за Брусселем (которого весь этот день неспешно везли по дороге в Седан) была послана королевская карета. Бланмениль был освобожден из Венсеннского замка и ночевал уже дома, но на его судьбу не обращали особого внимания — народ ждал возвращения Брусселя, а пока решительно отказывался разбирать баррикады.
День 27 августа не обошелся и без других волнений. Правительство вызвало к столице стоявший в Этампе кавалерийский отряд примерно в 400 всадников, и во второй половине дня эта конница расположилась в городке Бур-ла-Рен, к югу от Парижа, откуда двинулась к Сен-Клу и, перейдя через Сену, разместилась на ночь в Булонском лесу. Эти передвижения вызвали тревогу сначала в Латинском квартале, где жители забаррикадировали ворота в старых стенах, а затем ощетинилось баррикадами Сен-Жерменское предместье. Но, конечно, целью рейда было не безумное намерение бросить конницу на баррикады: двор готовил конвой для прикрытия своего бегства из Пале-Рояля за пределы мятежного города, если бы дела зашли слишком далеко.
Ночь на 28 августа снова прошла под гром мушкетной пальбы. В полночь Мазарини — человек отнюдь не робкого десятка — вышел переодетый из Пале-Рояля в сопровождении всего двух слуг и, произведя личную рекогносцировку окрестностей, никем не узнанный вернулся обратно. Лошади для его бегства давно уже были оседланы.
И вот, наконец, в десятом часу утра 28 августа в ворота Сен-Дени въехала королевская карета с освобожденным Брусселем. Началось шумное ликование, старик плакал от радости, люди теснились к открытому экипажу, только бы дотронуться до края одежды своего заступника, встречавшиеся на дороге баррикады моментально разбирали, давая проезд карете… А из мушкетов палили так часто, что горожане, стоявшие на баррикадах в других концах столицы, решили, что начался большой бой со вторгшимися в Париж королевскими войсками, и приготовились к упорной обороне. Чтобы всех успокоить, решено было, что карета проедет по тем улицам, где было больше всего баррикад: с ул. Сен-Дени свернули к Главному рынку, к прославившемуся перекрестку Круа-дю-Тируар, через Новый мост, по набережной Августинцев, мимо разграбленного дома Люина, через мост Сен-Мишель, Новый рынок прямо к собору Нотр-Дам. Мушкетные выстрелы и крики «Да здравствует месье Бруссель!» сопровождали процессию. Помолившись в соборе, Бруссель вернулся к себе домой, поприветствовал из своего окна толпу, запрудившую на другом берегу Сены Гревскую площадь…
Уставший старик хотел отдохнуть, но он уже не принадлежал себе: из парламента прислали к нему свиту из шести привратников с просьбой немедленно посетить Дворец Правосудия. Там его тоже встретили с ликованием, сам Моле произнес приветственную речь, и именно Брусселю (с тем его и вызывали) предоставили честь внести предложение о немедленной разборке баррикад и снятии цепей; оно, естественно, было принято единогласно, и горожане принялись разбирать баррикады так же быстро, как они их сооружали.
В это время члены городского бюро в сопровождении отряда стражи обходили улицы, наблюдая за разоружением. У моста Мари, недавно соединившего остров Нотр-Дам (ныне о-в Сен-Луи) с правым берегом Сены, они столкнулись с необычным явлением — самочинно построенной баррикадой. За нею расположились «какие-то темные личности (gens sans adveu), которые пропускали только тех, кто давал им на выпивку… они говорили, что у них нет капитана и что они стоят здесь, чтобы защищать свою жизнь и свой хлеб — а по первому, кто на них пойдет, будут стрелять»[549]. Этих людей было немного и после некоторого сопротивления они были рассеяны. Таков был единственный пример «дикой», плебейской баррикады, не подчинявшейся командирам городской милиции.
К 6 ч. вечера казалось, что все волнения уже утихли, как вдруг произошла новая мощная вспышка. Вечером на ул. Сент-Антуан народ случайно обнаружил, что из Бастилии на нескольких прикрытых сверху телегах везут к Пале-Роялю запасы пороха и пуль. Содержимое телег было разграблено горожанами, которые снова принялись натягивать цепи и строить баррикады: пошли слухи, что ночью короля вывезут из Парижа, а в город войдет большая армия и начнутся грабежи.
Купеческий старшина и эшевены отправились в Пале-Рояль спросить о намерениях правительства. Их всячески успокаивали; Ламейрэ уверял, что приказ о вывозе из Бастилии боеприпасов он отдал еще позавчера и просто забыл отменить. Это звучало не очень убедительно, и Анна решилась на смелый шаг: она приказала распустить по домам всех стоявших перед Пале-Роялем гвардейцев (на боевой дух которых, впрочем, нельзя было положиться).
Поделиться книгой: