Помоги проекту - поделись книгой:
Что касается декларации о Палате правосудия, то парламентарии прежде всего интересовались ее составом. Правительство добивалось включения в этот трибунал представителей провинциальных парламентов, рассчитывая, видимо, на их послушность. Парижский парламент решительно возражал против этого, полагая, что Палата правосудия должна состоять только из членов трех столичных судов (парламента, Счетной и Налоговой палат). Нежелательным сочли и присутствие в ней судей из Большого Совета. Несмотря на активное участие последнего в Союзном договоре и ПСЛ, оставалось все же недоверие к нему как к палате, непосредственно подчиненной канцлеру. Большой Совет обратился с жалобой на эту дискриминацию в Налоговую и Счетную палаты, добился их поддержки, но парламент не захотел даже обсуждать этот вопрос. Это было первое серьезное расхождение между союзными верховными палатами[436].
Подводя итоги заседания, Моле сформулировал основные пункты ремонстраций, о которых следовало осведомить королеву прежде чем верифицировать обе декларации: отзыв интендантов по всей Франции; три интенданта, остающиеся в округе Парижского парламента, представляют в него свои комиссии; размеры тальи за 1647–1649 гг. сокращаются на 25 %; в Палате правосудия должны заседать только члены трех парижских верховных судов. Гастон взялся лично сообщить об этих предложениях регентше.
После 3-дневного размышления Анна решилась отклонить пожелания парламента. В частности, она, не отвергая отзыв интендантов из периферийных провинций, хотела провести это более «щадящим» их способом (например, отозвать их поодиночке «закрытыми письмами»). 16 июля Гастон Орлеанский сообщил парламенту о позиции королевы, не подтвердив свои слова никаким письменным документом. После этого он просил немедленно зарегистрировать королевские декларации — «пока идут все эти собрания, народ ничего не платит», в Госсовет уже поступили известия о волнениях в Орлеане, Мулене, Форе…[437] Парламент не внял этой просьбе, отказавшись обсуждать ответ регентши, не зафиксированный на бумаге.
Наконец, 17 июля в парламент были представлены доработанные тексты обеих деклараций[438]. Королева пошла на уступку: в первую декларацию был включен пункт об отзыве интендантов по всей Франции. Здесь, правда, тоже не обошлось без исключений: были оставлены на своих постах интенданты в Лангедоке, Провансе и Бургундии.
Всем оставленным (напомним, что в округе Парижского парламента интенданты продолжали пребывать в Лионнэ, Пикардии и Шампани) было строжайше запрещено заниматься налогообложением и юстицией: «Они могут лишь находиться при губернаторах данных провинций и помогать им в исполнении их полномочий». Других уступок правительством сделано не было.
При редактировании второй декларации (представленной в форме патента на учреждение Палаты правосудия) была, видимо, в угоду парламенту особо подчеркнута необходимость срочного создания этого чрезвычайного трибунала, но формулировка о его составе осталась уклончивой: в него должны были войти «оффисье верховных палат» (провинциальные парламенты, как и Большой Совет, также считались «верховными палатами»).
На этот раз Гастону удалось добиться от парламента согласия на то, чтобы вначале провести процедуру верификации обоих актов, а затем уже представлять королеве свои ремонстрации. Как отмечает Талон, срочность мотивировалась необходимостью «положить конец начавшим распространяться в провинции слухам, из-за которых прекращается сбор вообще всех налогов, даже и тальи»[439].
Процедура верификации состоялась на открытом заседании («аудиенции») парламента 18 июля, при большом стечении публики: «Большая палата была наполнена народом, желавшим услышать чтение деклараций»[440]. Но собравшиеся услышали не только о королевских благодеяниях, но и о том, что парламент решил представить ремонстрации о еще большем снижении тальи, на 25 % для 1647–1649 гг. Более того, парламентарии решили включить упоминание об этой своей просьбе в публикуемый печатный текст акта верификации.
Это был неслыханный вызов. Парламент открыто противопоставил себя воле королевы; он дал понять народу, что парламентарии заботятся о нем больше, чем регентша; он лишил ее престижа единственной благодетельницы. Анна была жестоко оскорблена, но пока ей оставалось только молчать. Налогоплательщикам было нетрудно рассудить, что коль скоро вопрос о размерах тальи еще не решен, они вправе подкрепить требования парламентариев давлением снизу.
Слухи распространяются быстро. Уже 20 июля толпа крестьян из близлежащих селений (по оценке Дюбюиссона-Обнэ, их было более 600 человек) заполнила вестибюль Дворца Правосудия, требуя снижения тальи. Явившемуся в парламент Гастону Орлеанскому пришлось проходить через эту толпу; его обступили, «кричали, чтобы он не препятствовал желанию парламента облегчить их участь»[441]. На другой день о народных нуждах имел возможность услышать лично приехавший на несколько дней в Париж принц Конде, чью карету крестьяне окружили на улице. Крестьянские демонстрации и пикеты происходили три дня; власти не решились разгонять их силой, ограничиваясь увещаниями и обещаниями.
Дурные известия приходили из провинции. Складывалось впечатление, что народ воспринял неожиданный поворот внутренней политики как начало совсем новой жизни и не склонен платить вообще никаких налогов. Особенно тревожные сообщения поступали с юго-запада, из округа Бордосского парламента, который уже 21 июля, не дожидаясь прибытия официального сообщения из Парижа, запретил интендантам исполнять их обязанности, а на будущее предписал всем королевским комиссарам верифицировать в нем свои комиссии[442]. Лишь с большим трудом первому президенту Дюберне и губернатору д'Эпернону удалось убедить парламент отложить публикацию этого акта до получения из Парижа официального текста декларации об отзыве интендантов.
«Во всей провинции больше никто не платит талью», — писал 17 июля кардиналу Мазарини интендант Лимузена де Шон. Даже те крестьянские сборщики, которые уже приехали с собранными деньгами в Лимож, вернулись обратно в свои селения, увезя с собой королевские деньги[443].
«Слухи, постоянно приходящие из Парижа, — говорится в письме интенданта Гиени Лозона к Сегье от 20 июля, — наносят такой ущерб королевской службе, что я не знаю, можно ли будет потребовать у народа талью за 1647 и 1648 гг.: он так убежден в отмене всех налогов (descharge générale), как будто новые сокровища Перу попали в казначейство благодаря тому, что парижские палаты показали свою заботу об облегчении участи налогоплательщиков»[444].
И хотя в королевской декларации было ясно сказано, что талья 1648 г. должна собираться согласно разверстке, сделанной интендантами, а «казначеи Франции» подтвердили свою верность этому принципу, губернатор Гиени герцог д'Эпернон 23 июля в письме Сегье выразил убеждение в нереальности этого требования: «Если мы будем настаивать на сборе тальи в соответствии с раскладкой интендантов, мы поставим под угрозу общественное спокойствие и должны будем опасаться волнений с серьезными последствиями». Губернатор уверен, что бордосские парламентарии будут потворствовать крестьянскому неповиновению, но «если бы даже у нас были другие судьи, у нас не хватило бы сил для исполнения их приговоров против многочисленного народа (la multitude), не желающего платить по разверстке интендантов»; к тому же фактически он никого не может арестовывать за отказ платить талью: всех арестованных пришлось бы передавать парламенту, а его решения непредсказуемы[445].
Между тем Парижскому парламенту предстояло утвердить третью королевскую декларацию, доставленную ему 14 июля Гастоном Орлеанским. Она гласила, что впредь не будет взиматься никаких поборов иначе как по эдиктам, «верифицированным должным образом». Главным для правительства было, чтобы этот принцип (соответствовавший ст. 3 предложений ПСЛ), совершенно неизбежный в той обстановке, не имел обратного действия, что поставило бы под удар всю систему косвенных сборов. Но именно к этому сводилось уже заключение коронных магистратов парламента по представленному проекту: все незаконно введенные сборы подлежат немедленной отмене. Незаконным же парламентарии считали всякое косвенное обложение, санкционированное только Государственным советом или Большой канцелярией. Сложнее обстояло дело со сборами, прошедшими регистрацию не в парламенте, а в других верховных палатах. Эдикты о сборах со ввоза товаров в Париж (а именно они в основном занимали внимание парламентариев) были почти все зарегистрированы в Налоговой палате. Между тем среди парламентариев было распространено мнение, что право верифицировать в строгом смысле слова королевские эдикты принадлежит только парламенту, а другие верховные палаты эти акты лишь регистрируют и следят за их исполнением. Постановление 20 июля, принятое по предложению Брусселя[446], утверждало верховенство парламента, не вступая в конфронтацию с его союзниками. Оно отменило все незаконные поборы, запретив собирать их «под страхом смерти», а собирание налогов по эдиктам, регистрированным в Налоговой или Счетной палатах, продлевалось на 1648–1649 гг. (если только война не окончится раньше), а тем временем парламентской комиссии предстояло составить «тариф» (или «панкарту») сборов со всех ввозимых в Париж товаров и припасов (сам Бруссель был назначен одним из двух членов этой комиссии).
Радикально изменив этими поправками смысл королевской декларации, парламент решил ее в таком виде верифицировать, но все же проявил осторожность, постановив воздержаться от ее публикации, пока не будет составлен и утвержден новый «тариф». Угроза антиналоговых волнений в самой столице привела к этой победе умеренности — обеспеченной, впрочем, лишь небольшим большинством голосов.
Правительство было не прочь воспользоваться страхом своих кредиторов перед перспективой судебного преследования, по сравнению с которым выглядели меньшим злом крупные финансовые потери. 18 июля Госсовет отсрочил все платежи по займам, ассигнованные на доходы от всех королевских налогов; лишившиеся этих выплат, финансисты могли рассчитывать только на выкуп вложенных ими капиталов в неопределенном будущем, когда это сочтет возможным Государственный совет, и, естественно, при законном проценте (при каких бы ростовщических процентах эти займы ни заключались)[447].
Парламент был готов пойти еще дальше. 23 июля он принялся за обсуждение одного из радикальных предложений ПСЛ (ст. 8), согласно которому все держатели крупных откупов (fermes) должны были немедленно внести в казну всю еще не выплаченную сумму своего откупа (они вносили ее по частям) и произвести полный расчет, отказавшись от причитавшихся им платежей по займам (даже если такое кредитование ими государства было утверждено условиями откупа). Это означало отмену откупных договоров и пересдачу всех крупных откупов с аукциона. Обсуждение проекта проходило при явном перевесе радикальной оппозиции; хотя в этих откупах было заинтересовано немало видных парламентариев, вложивших в них свои деньги, они опасались возражать большинству, чтобы не быть обвиненными в своекорыстии.
Правительство ни в коем случае не желало, чтобы дело дошло до принятия парламентом очередного деструктивного постановления (пересдача откупов в той обстановке могла принести лишь убыток)[448], и решило перехватить инициативу.
Еще 17 июля Гастон Орлеанский высказал в парламенте от имени королевы просьбу распустить Палату Св. Людовика: хотя ее намерения и добрые, враги распускают слухи, что королевство разделено и вот-вот начнется общее восстание. Парламент, не успевавший рассматривать многочисленные рекомендации ПСЛ, не мог удовлетворить эту просьбу, а сами делегаты ПСЛ не испытывали никакого желания разойтись. Министры решились положить этому конец: отобрать для включения в большую королевскую декларацию приемлемые предложения, обойти молчанием неприемлемые, и эту декларацию провести на королевском заседании парламента.
Подавляющее большинство рекомендаций ПСЛ было посвящено финансовой политике. Основной их принцип состоял в том, что всякие эдикты о новых налогах, должностях, займах, рентах, платежах и т. п. впредь должны верифицироваться только в верховных палатах; все же, что не прошло через эту процедуру, подлежит немедленному упразднению, к каким бы финансовым потерям это ни привело: работа Палаты правосудия покроет все потери, финансисты заплатят за все. Делегаты ПСЛ отнюдь не были осторожными реформаторами, допускающими некий переходный период между старым и новым порядком, не придающими своим законам обратного действия. Призванные быть реформаторами, они остались судьями; их лозунг — «Да свершится правосудие!», и обратным действием заряжены все их постановления, радикальные и догматические одновременно. Предложение перезаключить все откупы — пример такого подхода.
В качестве другого примера можно назвать ст. 5, запрещавшую погашать любые долги государства по рентам и займам до заключения мира. Но как быть с теми кредиторами, которые уже успели получить выкупные платежи? Очень просто — все получатели таких денег, начиная с 1635 г. (с начала войны), должны вернуть их в казну! А если погашение производилось по завышенным нормам, превышавшим законный процент, излишек должен быть возвращен в четырехкратном размере!
Всячески третируя финансистов, ПСЛ старалась облегчить положение рядовых рантье, держателей обязательств, гарантированных Парижской ратушей. Предлагалось выделить особый фонд для производства рентных платежей (до окончания войны — в урезанном размере: 50 %–62,5 % от нормы, в зависимости от фонда доходов, к которому они были приписаны).
Немногие статьи, специально посвященные вопросам судопроизводства, отличались решительностью. Особого внимания заслуживает ст. 6, гласившая: «Никто из подданных короля, кем бы он ни был (de quelque qualité et condition qu'il soit), не должен содержаться под арестом долее 24 часов, в течение которых он должен быть допрошен согласно ордонансам и передан его природному судье (à son juge naturel — т. е. суду регулярного трибунала, а не чрезвычайной комиссии)». Все узники, находящиеся в тюрьмах без намерения предать их суду (sans forme ni figure de procès), должны быть немедленно освобождены и возвращены к исполнению их обязанностей[449].
Это была важнейшая юридическая новация. Столь четко сформулированной нормы «24 часов» не было во французской юридической традиции. Конечно, в старых ордонансах можно было найти выраженные в общей форме предписания не затягивать судебные процессы, однако они всегда имели в виду обычные гражданские и уголовные дела, но не обвинения в политических преступлениях. Надо отдать должное французским юристам: отвращение к методам «чрезвычайной юстиции», применявшимся при Ришелье, привело их к формулировке важнейшего правового принципа гарантии свободы личности. Он был несовместим с укоренившейся практикой административных арестов и совершенно неприемлем для правительства.
Судьи из ПСЛ не только осудили деятельность чрезвычайных трибуналов, но и предложили пересмотреть все их приговоры (ст. 10). Это могло бы привести к реабилитации (хотя бы посмертной) многих жертв репрессивной политики Ришелье.
Только две статьи были посвящены проблемам торговли и промышленности. Они не отличаются оригинальностью (ст. 24 — об отмене торговых монополий; ст. 25 — о запрете ввоза во Францию сукон и шелковых тканей из Англии и Голландии, позументов из Фландрии, кружев из Испании и Италии) и были приняты одними из последних, из чего следует, что им не придавалось особого значения.
Итак, 30 июля, перед началом утреннего заседания парламента, собиравшегося закончить обсуждение вопроса о судьбе больших откупов, коронные магистраты объявили, что королева уже через час ожидает прибытия к себе парламентской делегации с ремонстрациями по поводу уже верифицированных деклараций. Моле мог только огласить перед регентшей просьбу о снижении тальи 1647–1649 гг. на 25 %. И только тогда парламентариям было официально сообщено, что уже завтра им предстоит присутствовать на королевском заседании и зарегистрировать большую декларацию, которая объявит о решениях по вопросам, выдвинутым Палатой Св. Людовика.
Анна готовилась к оглашению этой декларации как к последней уступке, после которой отступление правительства должно закончиться, возвратится общее спокойствие и стабильность. В своем кругу она говорила, что идет к парламентариям «бросить им в лицо букет роз, но если они и тогда не образумятся, она сумеет их наказать»; что она не боится мятежей в столице: «Полка гвардии будет достаточно, чтобы подавить в зародыше народные волнения, — в крайнем случае непокорные поплатятся разграблением 20–30 домов»[450].
Декларация, оглашенная в парламенте 31 июля[451], начиналась заявлением, что она представляет собой лишь предварительный регламент, список тех реформ, которые обстановка позволяет провести уже сейчас, а заканчивалась обещанием созвать, как только это будет возможно, большое совещание с участием принцев, герцогов-пэров, коронных сановников, государственных советников и «главнейших оффисье» парижских верховных палат для составления генерального регламента по вопросам юстиции и финансов. (Парламентариям и их союзникам оставлялась надежда, что еще не принятые предложения ПСЛ будут одобрены этим совещанием, но давалось понять, что время их собственного законотворчества закончилось: в собрании нотаблей они окажутся в меньшинстве, горланы из апелляционных палат туда допущены не будут.)
В вопросе о снижении тальи правительство пошло на небольшую уступку: талья сокращалась на 25 % только для 1649 г., для исправных плательщиков; для 1647–1648 гг. все осталось по-прежнему. Эти 25 % вычислялись не от размера брутто, а от нетто, после вычитания charges, что сокращало размер скидки.
Впредь все новые сборы — говорилось в декларации — не будут вводиться иначе как по эдиктам «должным образом верифицированным» (где именно, сказано не было). Все уже введенные сборы должны продолжать взиматься, пока состояние дел не позволит их уменьшить (итак, отвергалось намерение парламента придать обратное действие декларации 14 июля), а во избежание злоупотреблений Государственный совет (не парламент!) составит их «тариф». Только одна уступка была сделана: отменялся совсем недавно введенный сбор в 21 су с мюида вина, ввозимого в Париж, без права его восстановления.
Будут отсрочены (но не отменены!) выплаты процентов королевским кредиторам, ассигнованные на различные налоги. Впредь до заключения мира выкуп займов и должностей производиться не будет (но, конечно, не было и речи об истребовании обратно уже выплаченных денег).
В тексте декларации ничего не было сказано — конечно, не случайно — о созыве Палаты правосудия, и только Сегье упомянул в своей вступительной речи, что судьи этой палаты уже назначены и через несколько дней (они растянутся надолго) парламент узнает их имена: все они являются членами четырех парижских верховных палат (из чего следовало, что правительство отказалось от своей идеи ввести туда провинциалов, но в пику парламенту не допустит дискриминации Большого Совета).
Частично восстанавливались выплаты по жалованью оффисье, для которых они были полностью аннулированы в феврале 1648 г.: они должны были получить 25 % от нормы в текущем году, 37,5 % в 1649 г. и 50 % в 1650 г., пока состояние дел не позволит платить им больше.
Легко были приняты такие предложения ПСЛ как создание специального фонда для регулярных платежей по рентам ратуши, запрет повышать почтовые сборы и официальная отмена тех поборов («в знак любви к Парижу»), которые фактически уже были сорваны: «абонирование домениальных платежей» и «туазе»; отказались и от создания 12 новых должностей королевских докладчиков. Явные дерзости («правило 24 часов» и требование пересмотра всех приговоров чрезвычайных трибуналов) были обойдены молчанием. В заключение просуществовавшая месяц Палата Св. Людовика была объявлена распущенной.
Засим парламентариев ожидал приятный сюрприз (тот самый «букет роз», о котором говорила Анна): была оглашена составленная накануне специальная королевская декларация о возобновлении полетты для оффисье всех верховных палат на льготных условиях, без урезания жалованья и принудительных займов.
Ответные речи официальных представителей парламента, Моле и Талона, были выдержаны в оппозиционном духе и не свидетельствовали о готовности безоговорочно принять новую декларацию (хотя она, как и подобало, была верифицирована из уважения к присутствию монарха). Первый президент сосредоточился на нежелательной теме обличения финансистов: «Пора, сир, выжать из этих губок все, что они столь неправедно издавна вобрали в себя…»[452]. Генеральный адвокат, забыв о своих страхах полуторамесячной давности, обратился к теории, доказывая, что ожесточенная внутренняя борьба полезна и необходима для гармонии в государстве (см. выше, гл. II).
Уходя из Дворца Правосудия, Анна сочла нужным лично сказать Моле, «что она ожидает от него повиновения приказам короля и что он не допустит дальнейших общих собраний парламента»[453]. Первый президент дал такое обещание, но мог ли он надеяться его исполнить? Могли ли парламентарии, добившиеся права обсуждать постатейно акты, зарегистрированные на королевских заседаниях, сейчас, на вершине своей славы, от этого права отказаться?
Того же 31 июля Мазарини в письме французскому послу в Швеции Шаню выразил свое удовлетворение ситуацией. «Не только окончились все споры, но е. в-во извлечет из всего этого неоценимую выгоду… Ведь король с согласия контрактантов и к их полному удовлетворению (ибо они опасались худшего) отсрочил выплаты им процентов и погашение долгов, обеспечив себе определенный фонд на продолжение войны»[454]. Конечно, в письмах, адресованных за границу, кардинал так и должен был подчеркивать свой оптимизм и умалчивать об опасениях, но какие-то надежды на мирное урегулирование у него, судя по всему, были. Тем более, что новая декларация могла понравиться умеренному крылу судейской элиты. Д'Ормессон оценил ее весьма положительно. «Она должна удовлетворить разумных людей; подобной ей нельзя было ожидать еще месяц назад, и она всегда будет предметом гордости для людей мантии»[455].
Но совсем иным было отношение большинства парламентариев. Уже 1 августа советники апелляционных палат решительно потребовали провести общее собрание для постатейного обсуждения декларации, которую они называли «обманом и надувательством, сводящим на нет все, что сделали палаты для облегчения общества»[456]. Моле не смог выполнить обещание, данное королеве, тем более, что регентша не посмела официально, в письменной форме, запретить общие собрания парламента.
4 августа такое собрание открылось. Обеспокоенный за его исход, во Дворец Правосудия прибыл сам Гастон Орлеанский. Было внесено три предложения, причем за отказ от обсуждения не выступал никто. Самые умеренные предлагали назначить комиссию для изучения декларации, дабы она затем сообщила свои суждения о возможных ремонстрациях, а до того времени вернуться к судейской практике.
Более неприятным для министров было предложение Клемана Леменье: в ожидании доклада комиссии продолжать обсуждение на общих собраниях всех оставшихся рекомендаций ПСЛ.
Но самым радикальным было мнение Брусселя: не только готовиться к подготовке ремонстраций по декларации 31 июля и продолжать разбор «статей» ПСЛ, но и поручить генеральному прокурору и его заместителям в провинции немедленно начать расследование финансовых злоупотреблений, согласно с парламентским постановлением 4 июля. (Напомним, что королевский патент 16 июля о создании Палаты правосудия отводил парламентскому прокурору пассивную роль получателя записок). Со спокойным старческим лукавством Бруссель сказал, что такую работу нужно срочно провести перед созывом Палаты правосудия, чтобы виновные не успели уничтожить уличающие их документы; а если правительство не хочет созывать этот высший трибунал, то как же можно не исполнять постановление 4 июля?[457]
Предвидя неизбежное поражение, Гастон даже не хотел являться на следующий день в парламент. Тогда вечером королева собрала Узкий совет, на котором было решено «завтра взять под стражу тех из парламента, которые не дадут согласия» на устраивающее правительство решение[458].
На заседании 5 августа Гастон, наконец, открыто объявил парламентариям приказ короля: нужно прекратить их общие собрания, возбуждающие смуту в провинциях; однако королева согласна, чтобы парламент назначил комиссаров для рассмотрения декларации 31 июля, сопоставления ее со всеми рекомендациями ПСЛ и представления ремонстраций. Таким образом, правительство согласилось на план умеренных советников парламента и смирилось с неизбежностью ремонстраций (что было новым отступлением), но и это решение провести оказалось непросто. После первого тура голосования сторонники мнения Брусселя получили меньше всего голосов (около 50) и нужно было выбирать между двумя первыми предложениями, причем большинство склонялось ко второму, означавшему продолжение общих собраний. Гастону пришлось пустить в ход все возможные приемы давления: он то порывался уйти, грозил прекратить всякое свое посредничество, то почти умолял посчитаться с желанием королевы… Наконец, парламент, идя на уступки его просьбам, принял решение: поблагодарить регентшу за дарование полетты, просить ее распространить льготные условия ее возобновления и на нижестоящие судебные трибуналы; назначить четырех комиссаров для изучения декларации 31 июля и оставшихся предложений ПСЛ и обсудить их доклад, начиная с понедельника, 17 августа[459].
Итак, правительство получило передышку на 12 дней. Но никаких иллюзий у министров уже не оставалось: предстояла новая схватка с парламентом, и к ней надо было готовиться. 14 августа Мазарини отправил французскому делегату на Вестфальском мирном конгрессе, своему верному клиенту Абелю Сервьену письмо, выдержанное в откровенном тоне[460]. Он писал, что внутреннее положение Франции как никогда заставляет желать мира. «Парламенты королевства, подражая парижскому, считают своим долгом и правом, не опасаясь наказания, принимать выгодные для себя решения, нижестоящие трибуналы тоже осмеливаются с них обезьянничать. Отовсюду только и слышно о неповиновении и покушениях на королевских откупщиков и тех, кому они поручили собирать их деньги. Народу начинают нравиться послабления и злонамеренно внушаемые ему надежды, что он не будет платить почти ничего, и единственным лекарством от этой болезни может быть только насилие, которое подчас бывает гораздо хуже самой болезни». Все это привело к финансовому краху: «Кредит иссяк, источники денежных поступлений истощились, и закрылись все кошельки».
Но правительство не намерено терпеть этот разброд и вскоре примет свои меры. Следует многозначительная фраза: «Но дела еще не испортились в такой степени, чтобы их нельзя было исправить в один момент (en un instant); принятое решение заставить каждого (и особенно Парижский парламент, если он пойдет против воли короля, выраженной в его декларациях) вернуться к исполнению его долга могло бы очень легко произвести усмиряющий эффект».
Значит, уже было принято решение о внезапном, ошеломляющем ударе, который власть нанесет по оппозиции; речь могла идти только о том, когда же он будет нанесен.
Как мы видели, Мазарини особенно беспокоило подражание Парижу со стороны провинциальных парламентов. Прослышав, что впредь законными будут считаться только поборы, должным образом верифицированные, они, как и парижане, решили придать этому закону обратную силу и принялись изучать, какие именно налоги подлежат отмене. Бордосский парламент приостановил взимание добавок к местному таможенному сбору («convoi de Bordeaux»)[461]; при регистрации 6 августа королевской декларации об отзыве интендантов по примеру парижан заявил о необходимости снижения тальи в 1647–1649 гг. на 25 %; многие парламентарии настаивали на роспуске конкурирующей с ними Налоговой палаты Гиени «как учрежденной без законной верификации и к их ущербу»[462]. Мазарини в письме от 15 августа губернатору Гиени д'Эпернону (тогда еще поддерживавшему сносные отношения со своим парламентом) посоветовал воздействовать на бордосцев угрозами: «Против них можно было бы применить целые армии, которые освободятся к концу кампании, и Вы можете воспользоваться этим доводом в интересах королевской службы»[463].
Руанский парламент уже 29 июля принял решение провести проверку всех налогов, собираемых по не верифицированным постановлениям. Нормандские судьи дошли даже до такой заносчивости, что, получив для регистрации копию королевской декларации 31 июля, отложили ее обсуждение на неопределенное время, не считаясь с тем, что эта декларация узаконивала все уже взимаемые поборы. В постановлении Государственного совета от 8 августа это поведение руанцев было названо «беспримерным оскорблением для королевской власти»; были отменены все решения Руанского парламента, противоречащие декларации 31 июля (парламентарии уже успели приостановить взимание двух дополнительных косвенных сборов с продажи вина и сидра) и разъяснено, что вопрос о налогах вообще не входит в его компетенцию[464]. Тогда же, 8 августа, Госсовет кассировал и постановление Счетной палаты Нормандии от 8 июля (см. выше, сн. 77) о проверке не верифицированных поборов, «вследствие чего возникли такие волнения, что служащие (commis) откупов были вынуждены бежать из своих бюро и прекратить всякое взимание налогов»[465].
Только под давлением губернатора Нормандии герцога Лонгвиля Руанский парламент решил приступить к рассмотрению декларации 31 июля, затянув ее обсуждение до конца августа. Постоянным источником напряженности в его отношениях с правительством было существование второго «семестра», восстановленного в конце 1645 г.; удвоение состава привело к падению цен на парламентские должности[466]. Советники старого «семестра» добивались уничтожения нового, но правительство не намеревалось идти им навстречу[467].
Об общей напряженности в Нормандии свидетельствовал процесс отмирания ее Штатов. Формально она еще была «землей Штатов», хотя и «неполноценной»: налоги собирались по элекциям королевской администрацией.
До 1634 г. небольшое (около полсотни депутатов) трехсословное собрание созывалось ежегодно, затем — с большими перерывами. Собравшаяся в первый год регентства (ноябрь — декабрь 1643 г.) сессия Штатов оказалась очень бурной: делегаты требовали снижения тальи по Нормандии вдвое и возвращения им права ежегодного созыва.
После этого Штаты Нормандии соберутся только в 1655 г., уже после Фронды, и это будет последняя сессия в их истории.
Гренобльский парламент ощущал рост своего влияния с тех пор как с 1628 г. перестали созываться Штаты Дофине. Вступив в союз со Счетной палатой и финансовым бюро[468], он счел себя вправе отдавать распоряжения членам постоянной администрации бывших Штатов и через их посредство просить губернатора Дофине герцога Ледигьера о созыве долженствовавшей быть преемницей Штатов Ассамблеи десяти городов. Главной задачей этой последней должно было стать обсуждение вопроса об облегчении налогового бремени. Особые претензии вызывал недавно заключенный и должным образом не верифицированный контракт по взиманию специального сбора на содержание армии (estappe), который, по мнению оппозиции, следовало считать незаконным. Гренобльский парламент готов был отправить в Париж делегацию; она должна была не только представить двору свои просьбы, но и завязать союзнические отношения со столичными коллегами.
6 августа правительство поспешило направить властям Дофине письма за королевской подписью, где был дан отказ в созыве Ассамблеи десяти городов и предписывалось безоговорочно зарегистрировать декларацию 31 июля[469].
Политическая ситуация в Провансе определялась острой борьбой за власть в верхах провансальского общества, дошедшей в 1648 г. до фактического разгона Эксского парламента. С 1637 г. областью жесткой рукой правил губернатор граф Луи-Эмманюэль д 'Алэ (1396–1633), сын бастарда Карла IX герцога Шарля Ангулемского; он находился в тесной связи с Конде, будучи по матери двоюродным братом молодого полководца. При нем в 1639 г. прекратили свое существование Штаты Прованса. На смену им в той же функции вотирующего налоги органа пришла Ассамблея общин Прованса, собрание представителей имевших на то право муниципалитетов (в основном их первых консулов); в промежутке между ежегодными сессиями действовал постоянный комитет ассамблеи («прокуроры Прованса», которыми были консулы столицы провинции Экса). Правительство было заинтересовано в контроле над этой представительной системой; губернатор зорко следил за муниципальными выборами, обеспечивая избрание угодных власти кандидатов, иногда он даже с королевской санкции вообще отменял выборы, заменяя их назначением. Особое внимание обращалось, естественно, на состав консулатов Экса и крупнейшего города провинции Марселя, к 1648 г. эти посты были заняты прямыми ставленниками д'Алэ. Впрочем, существенных конфликтов с Ассамблеей общин не возникало: правительство запрашивало у нее очень умеренные суммы, опасаясь раздражать столь же горячих, сколь и прижимистых провансальцев, так что чисто антиналоговых волнений в год начала Фронды в Провансе не было.
Интенданты в Провансе действовали рука об руку с губернатором как его помощники. В отличие от своих коллег в «элекционных землях», они не могли участвовать в организации сбора налогов, но все же определенные возможности для вмешательства в местную экономику у них были. Они имели особое поручение руководить проверкой и ликвидацией долгов городских и сельских общин, чья задолженность очень выросла со времени Религиозных войн. Это означало вторжение в компетенцию парламента и Объединенной финансовой палаты (последняя в Провансе совмещала функции Счетной и Налоговой палат). Обе стороны предъявляли друг к другу претензии. Многие члены судейской элиты были кредиторами зависимых от них общин, и интендант не мог положиться на их объективность; судейские же обвиняли в некомпетентности и недобросовестности доверенных лиц интенданта (его «субделегатов», набиравшихся им из второразрядных провансальских оффисье), проводивших на местах такую проверку.
И губернатор, и интенданты относились к не зависящим от них трибуналам — особенно к парламенту — с предвзятой враждебностью, подозревая их (зачастую вполне справедливо) в готовности через свою клиентуру провоцировать городские волнения. Кризису в отношениях правительства с Эксским парламентом было положено начало в 1641 г.: в составе этой коллегии была создана новая, четвертая палата («Палата прошений»)[470]. Когда д'Алэ явился с соответствующим эдиктом в парламент (8 марта 1641 г.), парламентарии демонстративно удалились из зала заседаний, а губернатор с не меньшей бесцеремонностью «провел регистрацию» лично с помощью своего секретаря.
Палата прошений была организована, но старые советники упорно не желали признавать новых коллег, и только в 1644 г., убедившись, что регентша не намерена отказываться от этого наследия Ришелье, смирились с фактом их существования, но напряженность осталась, проявляясь в различных мелких инцидентах.
Но вот в октябре 1647 г. появился эдикт о создании в Эксском парламенте «семестра», причем роль «семестра» должна была исполнять эта самая Палата прошений, а поскольку в ней было только 18 советников, в старых же палатах их состояло 53, предстояло продать 35 новых судейских должностей; эту операцию взял на откуп вездесущий финансист Табуре. Новые должности продавали вдвое дешевле, чем стоили старые, но покупатели все не шли. Решили не ждать: 28 января 1648 г. д'Алэ лично провел принудительную регистрацию эдикта в парламенте и сразу же предложил парламентариям уйти в полугодовой отпуск, уступив место «семестру». Судьи удалились с видом покорности, но принялись делать все от них зависящее, чтобы сорвать покупку новых должностей. Первый же покупатель, некто Гейдон, адвокат из Марселя, был смертельно ранен 18 марта неизвестными в масках. После этого цена на продаваемые должности снизилась на треть: потенциальные покупатели поняли, что рискуют не только кошельком, но и жизнью. Правительство прибегло к репрессиям: 29 апреля первый президент парламента Мегриньи был выслан из Прованса, и вслед за ним высылке подверглось большинство старых парламентариев. Было объявлено, что «семестр» будет работать в качестве парламента и по истечении своего полугодия, пока не будут распроданы все новые должности.
Многие высланные обосновались за близкой границей, в принадлежавшей папам области Авиньона, где у них были имения. Главой их стал молодой и энергичный президент Анри де Форбен, маркиз д 'Оппед (1620–1671; с 1655 г. первый президент Эксского парламента). Оппозиционеры не смирились с разгоном и принялись набирать на свои средства отряды наемников; в июле на тайном совещании они решили набрать на папской территории 2 тыс. солдат. Конечно, эти волонтеры без поддержки народа (а народ пока оставался безразличен к конфликту) не могли бы противостоять регулярным воинским частям под командой д'Алэ, но перспектива постоянных террористических актов становилась реальной. Парижские события подбодрили эксских парламентариев: они знали, что одним из предложений ПСЛ было уничтожение провансальского «семестра» и стали надеяться, что правительство все-таки уступит в этом вопросе (хотя такая уступка прямо исключалась текстом декларации 31 июля).
От трех больших «земель Штатов» (Бретань, Лангедок, Бургундия), где размеры получаемых короной налогов определялись по ее соглашению с местными сословными органами, правительство могло не ожидать серьезных осложнений.
Лояльность Дижонского парламента обеспечивалась его покорностью воле губернатора Бургундии Конде, чьи ставленники занимали руководящие посты в этой палате[471].
Лангедокский парламент в Тулузе пока вел себя достаточно спокойно, хотя было ясно, что его сочувствие на стороне парижан: 18 июля он запретил применение насильственных методов при взимании тальи[472], а 4 августа, пользуясь ситуацией, объявил незаконными недавно созданные на территории его округа без его санкции новые президиальные суды в Родезе, Монтобане, Прива и Лиму[473]. При всем том он до января 1649 г. воздерживался даже от публикации в Лангедоке прямо не относящихся к нему королевских деклараций об отзыве интендантов и снижении тальи.
Бретонский парламент в Ренне только что пережил острый конфликт с правительством, попытавшимся в январе 1647 г. ввести в Бретани до того отсутствовавший пост интенданта. Чтобы смягчить недовольство бретонцев, таковым назначили местного уроженца, советника Реннского парламента маркиза Коэтлогона. Это не помогло: парламент запретил всем подчиняться новоявленному интенданту, а самого Коэтлогона, не пожелавшего добровольно отказаться от почетного назначения, лишил права исполнять его парламентские обязанности. Правительство долго настаивало на своем, пыталось вызвать в столицу для надлежащего распекания наиболее активных оппозиционеров, но парижские события сорвали его планы, так что, одновременно с отзывом других интендантов, 16 июля 1648 г. было отправлено письмо короля Коэтлогону, освобождавшее того от возложенных обязанностей. Тем самым конфликт был исчерпан (но Коэтлогону еще год пришлось униженно просить коллег вернуть ему право заседать вместе с ними), завершившись полной победой парламентариев[474]. После этого парижская оппозиция могла рассчитывать на их симпатии, но не более того: министры оставили Бретань в покое (первый интендант появится там только через 40 лет, в 1689 г.), а сами бретонцы, пользуясь широкой автономией, общефранцузскими делами не очень интересовались.
Готовясь к решающему столкновению, правительство «подает сигналы» своим кредиторам: они не должны всерьез воспринимать его обещание о созыве Палаты правосудия. 12 августа в Государственном совете были заключены шесть откупных контрактов по сбору тальи с элекций Верхней Гиени, при комиссионных для контрактантов в 15–17%[475]. Стало ясно, что министры не собираются отказываться даже от такой одиозной в глазах народа акции, как сдача сбора тальи на откуп.
А 13 августа в Узком совете было заключено соглашение на 2 года с представителями двух крупных откупных компаний (эда и «Пяти больших откупов»)[476].
В эти два года финансисты Компании эда должны были выплатить королю 2 млн л. (900 тыс. л. в 1648 г. и 1–1,2 млн л. в 1649 г.), удержав за собой 500 тыс. л. комиссионных, при законной норме процента «из 18-го денье» (ок. 5,6 %). Таким образом, размер комиссионных составил 20 %. Это было существенно меньше, чем то, что компаньоны получали ранее, когда комиссионные могли доходить до 30 % (да и норма процента до того сильно превышала законную), но все же их доход оставался сносным, учитывая грозную политическую ситуацию. Соглашение с Компанией «Пяти больших откупов» было практически тождественным (2,2 млн л. в два года, при тех же размерах комиссионных и процента). Главным было то, что правительство давало гарантию: никакой общей пересдачи всех откупов не будет, как бы ни настаивала оппозиция на этом предложении ПСЛ.
В понедельник, 17 августа, закончилась данная парламентом передышка — парламентарии принялись за постатейное обсуждение декларации 31 июля. Результаты первых двух дней были сравнительно терпимы для министров, однако уже по ним можно было предвидеть, что вряд ли хоть одна статья декларации будет принята без оговорок. Но все же речь шла пока еще о ремонстрациях. В первый день было решено просить о конкретных разъяснениях, ограничивающих возможности эвокации судебных дел из верховных палат в Государственный совет. Во второй — парламентарии продемонстрировали свое несокрушимое упрямство в вопросе о снижении тальи, решив ходатайствовать, как и раньше, о сокращении этого налога на 25 % для 1647–1649 гг.
Однако 19 августа парламент принял решение, означавшее прямую конфронтацию с правительством. Вопреки королевской декларации, оставлявшей в силе не верифицированные поборы, парламент объявил их взимание незаконным. В духе своего постановления от 20 июля он решил создать комиссию по составлению «тарифа» всех разрешенных ко взиманию косвенных сборов, невзирая на то, что декларация 31 июля отстранила парламентариев от этой проверки, возложив такую обязанность на Государственный совет. Парламентскими комиссарами по «тарифу» были назначены те же два советника Большой палаты, что и 20 июля: Бруссель и Мишель Ферран. Все эти решения рассматривались как не требующие королевского согласия. Именно на этом заседании один из лидеров оппозиции — Клод Менардо — произнес восхитившую молодого Жана Лебуэндра «речь, достойную его великого гения», в которой сказал: «В этом королевстве воля королей не создает закона без согласия народа и этой нашей коллегии»[477].
20 августа в парламент прибыл Гастон Орлеанский, надеявшийся снова сыграть роль примирителя. Для начала он предложил «всего-навсего» добавить в постановление парламента слова «если на то будет королевская воля». Но стоило только Моле сказать, что надо бы исполнить пожелание дяди монарха, как в собрании разразилась буря, первого президента стали так яростно освистывать, что он не смог закончить речь. Все настояния Гастона не привели ни к чему[478].
Больший успех имело его второе предложение, хотя и оно вначале было встречено недружелюбно. Суть его была в том, чтобы, признав право парламентских комиссаров на проверку налогов (и пересмотрев в этом отношении декларацию 31 июля), поставить их под контроль министров, направлять их советами интендантов финансов — правительственных специалистов по финансовому управлению. Итак, Гастон предложил снова провести у него во дворце (как в июле) «конференцию» специально по «тарифу», в которой вместе с парламентскими комиссарами будут участвовать и представители правительства. С этим парламент согласился, но обязал своих комиссаров не принимать на этих встречах каких-либо решений и обо всем ходе переговоров регулярно докладывать коллегам на общих собраниях.
Придворный из свиты Гастона Орлеанского Никола Гула в своих мемуарах свидетельствует о бурной обстановке в парламенте в этот день его посещения генеральным наместником королевства. «Советники апелляционных палат считали, что Большая палата и в особенности ее президенты подкуплены, и когда кто-нибудь из них открывал рот и начинал говорить что-либо не во вкусе Фронды, они уже видели в нем предателя и перебежчика…»[479].
21 августа парламент решил провести заново аукционы по пересдаче всех больших откупов, поскольку раньше при этой процедуре имели место злоупотребления и мошенничества — требование совершенно неприемлемое, срывающее уже заключенные правительством соглашения с откупными компаниями, но тут хотя бы речь шла о «покорнейших ремонстрациях». Вечером того же дня Бруссель и Ферран посетили Люксембургский дворец; кроме Гастона, с ними там беседовали Сегье, Ламейрэ и интендант финансов Тюбеф, последний сообщил правительственные предложения по «тарифу» и представил некоторые документы по взимаемым сборам. Парламентские комиссары заявили, что для работы им нужно получить оригиналы контрактов, и было обещано их предоставить. Казалось, налаживается совместная конструктивная работа…
Но на следующий день, 22 августа, парламент принял решение, взорвавшее всю ситуацию. Обсуждалась та статья декларации 31 июля, где речь шла о выплате жалованья оффисье; хоть и восстановленное частично, оно оставалось урезанным по крайней мере до 1651 г. Сначала постановили просить о полном восстановлении жалованья, и чтобы впредь не производилось никаких урезаний иначе как по верифицированным эдиктам, и чтобы был создан неприкасаемый фонд для обеспечения этих выплат. Это было бы еще терпимо, но вот один из парламентариев заявил: все это хорошо на будущее, но надо подумать о прошлом. Кто-то же крал урезанное жалованье оффисье! Известно, кто — проклятые финансисты! Это им платили проценты по займам из фонда судейского жалованья! Тут прозвучали имена откупщиков: Кателан, Лефевр, Табуре… Всем известно, что это был источник их доходов.
Моле пытается напомнить коллегам о законности: «всем известно» — не довод, нужно заключение генерального прокурора[480]. Что ж — по предложению президента Первой палаты прошений Луи Шартона парламент подавляющим большинством голосов поручает своему генеральному прокурору Блезу Мельяну начать процесс по делу трех названных финансистов.
Взрыв был неожиданным, но не случайным. Еще 17 августа, в первый день обсуждения королевской декларации, Бруссель поднимал тревогу: постановление о созыве Палаты правосудия не исполняется, надо самим «назначить комиссаров для сбора информации»[481]. А 19 августа Новион говорил о финансистах: «Я с каждым днем убеждаюсь, что это проклятое отродье оправляется от потрясения; они снова толпятся, желая получить предлагаемые им контракты, более наглые, чем когда бы то ни было»[482]. И вот теперь над ними грянул гром — вопреки явному нежеланию министров созывать Палату правосудия она уже начинает работать, у нее уже имеются три первых подсудимых! Именно это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения.
Мазарини называет главным поводом к тому решительному удару, который попыталось нанести правительство «принятое парламентом постановление о начале расследования против трех лиц, чьи контракты затрагивали выплату жалованья оффисье и сбор сумм, которыми они облагались» (письмо к послу в Голландии Брассе от 28 августа 1648 г.)[483].
И как раз кстати, в тот же день 22 августа прибывает известие о блестящей победе, одержанной 20 августа полуголодной армией Конде над испанцами при Лансе. Анна напоминает Мазарини его слова о том, что решительный удар лучше всего нанести после крупного военного успеха[484]. Кардинал должен согласиться: да, действительно, в обстановке общего праздника удобнее всего вывести верные войска на парижские улицы.
Три праздничных дня затишья перед бурей. 23 августа — воскресенье. 24-го — день Св. Варфоломея. 25-го — день Св. Людовика. А на 26 августа назначен большой благодарственный молебен в Нотр-Дам в честь победы Конде. Но не о празднике думают министры. Вечером, 25 августа, Узкий совет принял решение арестовать лидеров парламентской оппозиции во главе с неподкупным и неугомонным старцем Брусселем.
От августовских баррикад к октябрьской победе
Двор действовал по шаблону старой политической аксиомы: военные успехи укрепляют авторитет правительства. Но в данном случае значимость битвы при Лансе была явно преувеличена: это был не тот разгром неприятеля, который заставляет побежденного врага просить о мире. А к таким победам, которые, какими бы блестящими они ни были, не вели к миру и легко могли смениться поражениями, французы за долгие годы войны уже привыкли. В определенном отношении победа при Лансе давала даже психологический выигрыш оппозиции: выходило, что начатые ею реформы не мешают французским воинам одерживать верх над противником.
Мысль провести аресты в самый день победного праздника никак нельзя назвать удачной. Правда, это совпадение давало естественный предлог для развертывания гвардейских частей, но оно же означало и многолюдство на улицах; к тому же среда 26 августа была рыночным днем, а на острове Сите, где предстояло развернуться главным событиям, находился большой Новый рынок. Само превращение военного торжества в повод для полицейской операции выглядело удивительно бестактным и циничным, и это не могло не сказаться на настроениях королевских гвардейцев, неожиданно для себя вовлеченных в уличные бои. И хотя Мазарини, как мы видели, понимал необходимость неожиданного сокрушительного удара по оппозиции, трудно представить себе, чтобы от него исходила инициатива столь рискованного выбора дня операции, это слишком противоречило бы осторожному, осмотрительному стилю его поведения. Кардинал, очевидно, уступил нетерпению воинственно настроенной королевы.
Анна не ожидала серьезного сопротивления: помня о безмолвии народа при аресте оппозиционеров-аристократов (Конде-отца в 1616 г., Бофора в 1643 г.), она не могла и представить себе, что парижане грудью встанут на защиту каких-то парламентских советников, ничего подобного в истории Франции еще не было.
Предполагалось подвергнуть репрессиям шестерых парламентариев: трое подлежали аресту, трое — высылке из Парижа. Кроме Брусселя, узниками предстояло стать президенту Первой апелляционной палаты Рене Потье де Бланменилю (он был племянником давнего соперника Мазарини епископа Бове Огюстена Потье; его кузен, другой племянник епископа, Новион заслуживал этого не в меньшей мере, но на одного из президентов Большой палаты министры покуситься не решились) и президент Первой палаты прошений Луи Шартон (тот самый, кто внес спровоцировавшее конфликт предложение о возбуждении дела против трех финансистов). Последний заподозрил опасность и сумел скрыться от ареста. Но по отношению к главному оппозиционеру, Брусселю были приняты меры предосторожности, чтобы он не ушел от задержания. В этот день он, как комиссар парламента по составлению «тарифа», работал у себя над доставленными от Сегье бумагами, ожидая поступления новых документов; его специально просили не отлучаться из дома, потому что к нему должны-де явиться для переговоров представители откупных компаний. Вместо них приехал с конвоем лейтенант гвардии королевы Комменж, предъявивший приказ об аресте…
Нам неизвестно ни одной статьи, специально посвященной биографии человека, ставшего к августу 1648 г. идолом парижан. Наверное, какие-то факты можно было бы выявить в богатых нотариальных фондах Национального архива, но скорее всего эти факты не представляли бы из себя ничего примечательного. Известно, что Пьер Бруссель родился около 1576 г., к началу Фронды ему шел уже восьмой десяток; что он был сыном Жака Брусселя, одного из адвокатов при Парижском парламенте; что в 1602 г. он стал первым в своем роду советником парламента, а в следующем, 1603 г., женился на Маргарите Бушра, дочери аудитора Счетной палаты. У него было двое сыновей и двое дочерей. Старший сын Пьер пошел по стопам отца, став в 1637 г. советником одной из палат прошений парламента. Младший Жером, именовавшийся уже на дворянский манер сьером де Лувьер, избрал для себя военную карьеру и служил в гвардии. Дочери остались незамужними, жили при отце и считались бесприданницами, ибо не могли рассчитывать на приданое, достойное дочерей советника парламента: после Дней Баррикад, когда Бруссель был предметом общего поклонения, один богатый буржуа объявил, что сочтет за честь для себя женить двух своих сыновей на дочерях «отца народа» и не требовать приданого от своих будущих невесток.
Выше уже упоминалось об одном из племянников жены Брусселя из рода Бушра: о будущем канцлере Франции, а тогда королевском докладчике Луи Бушра; другой племянник, Гийом (младший брат Луи), был советником парламента[485].
Популярности Брусселя способствовал его скромный образ жизни. Он, конечно, не был бедняком, покупал гарантированные Ратушей ренты, но жил скорее как средний буржуа-рантье, чем как влиятельный парламентарий. В отличие от членов парламентской элиты, считавших престижным владеть особняком в богатом квартале Марэ, Бруссель обитал в старом наследственном доме на ул. Сен-Ландри, затерянной среди узких улочек северо-восточной части острова Сите, откуда он, не имея кареты, пешком ходил во Дворец Правосудия.
Политическая биография Брусселя до Фронды почти совершенно не известна. При Ришелье никаким репрессиям он не подвергался. Может быть, он и голосовал тогда вместе с оппозиционерами, но в официальном регистре парламента детали дискуссий не фиксировались, а черновые протоколы не сохранялись.
В сентябре 1644 г., когда парламент представил свои кандидатуры в комиссию по разверстке принудительного займа (см. гл. III), регентша возражала против включения туда активных оппозиционеров, в частности Барийона и Гайяна, но ничего не имела против Брусселя: он еще тогда не воспринимался как оппозиционер[486].
Как оратор парламентской оппозиции Бруссель становится известным со второй половины 1647 г. Известности способствовал и почтенный возраст: в парламенте голосование проводили в порядке старшинства по стажу, и Брусселю нередко доводилось первым выдвигать достаточно решительные предложения, которые затем ставились на голосование под его именем. Но, конечно, особую популярность создавала ему принятая на себя роль парламентского комиссара по проверке налогов. Образ «доброго месье Брусселя», который хочет освободить народ от всех неправедных поборов, укоренился в сознании парижан. Такого рода популярность не могла долго длиться, но как раз к августу она достигла своего пика, и арест защитника законности означал гибель надежды.
Поделиться книгой: