Помоги проекту - поделись книгой:
«Я заявил им, что скорее меня разрубят на куски, чем я поставлю этот вопрос на обсуждение. Они готовы удовлетвориться негласным союзом, поддерживая все, что будет содержаться в ремонстрациях Парижского парламента». Предполагалось, что ремонстрации бордосцев могут иметь и общий характер («о том, чего требует общественное благо»), но Дюберне решил всячески препятствовать отправке такого рода документов; помешать же вотированию ремонстраций по конкретным вопросам (связанным с отменой производимых интендантом поборов в силу эдиктов, не верифицированных парламентом) он считал невозможным[376].
Дюберне хотел бы получить от двора специальное предписание не проводить общих собраний, но губернатор Гиени герцог д'Эпернон советовал Сегье (письмо от 29 мая) от этого воздержаться: «Этот запрет увеличил бы ненависть к нему и раздражил бы умы, которые мы хотим смягчить», для чего он считал полезным дать Бордосскому парламенту «какое-либо разумное удовлетворение»[377].
А между тем атака правительства на оппозицию, ознаменованная арестами 29 и 31 мая, почти сразу же захлебнулась: оппозиционеры не стали «воевать» по обычным правилам. Вместо того чтобы немедленно отправить депутации ко двору с просьбой о прощении своих репрессированных членов, непосредственно задетые арестами Большой Совет и Налоговая палата не делают ничего. Отказавшись от самостоятельных решений, они ждут, что скажет глава коалиции, Парижский парламент. Рухнули расчеты на то, что королева сможет внести раскол в ряды оппозиции, оказав милости в ответ на покорнейшие просьбы, Союзный договор показал свою силу, и министры растерялись.
Продолжать и расширять репрессии? 3 июня д'Ормессон записал слух о предстоящей высылке в провинцию в полном составе двух верховных палат: Большого Совета и Счетной палаты. Дюбюиссон-Обнэ подтверждает достоверность этого слуха: такое решение действительно было принято, но его исполнение отложено[378]. Вместо того чтобы решиться на столь резкие действия, Мазарини уже на другой день приглашает к себе одного из президентов и двух советников Большого Совета, обещает им свою помощь и в возвращении арестованных, и в даровании полетты, если они будут просить об этом регентшу только от себя. Еще одна попытка расколоть союз верховных палат окончилась провалом: Большой Совет отказался даже обсуждать предложение кардинала[379].
Правительству пришлось вместе со всеми ждать итогов общего собрания парламента — того самого собрания, проведение которого было им же категорически запрещено (и которое Моле, при помощи разных ухищрений, удалось-таки перенести с 4 снова на 8 июня).
Накануне, вечером 7 июня, королева вызвала к себе коронных магистратов парламента. Прежде всего им было сообщено решение Узкого совета о кассации постановления Парижского парламента от 13 мая о Союзном договоре и дано поручение зарегистрировать его на предстоящем общем собрании парламентариев (чем, кстати, легализировалось и само собрание).
Затем позицию правительства обстоятельно разъяснил Сегье. Он сказал, что королева понимает заботу младших верховных судов о своих доходах; парламент, правда, проявил неблагодарность, не оценив дарованной ему привилегии, но и его можно понять: в конце концов, у многих парламентариев есть родственники в других верховных трибуналах. Поэтому она «не возражает, чтобы вы собирались для обсуждения ваших частных дел, но не может потерпеть, чтобы это происходило в форме союза и соединения четырех судов»[380].
Правительственные эксперты уже навели справки относительно прецедентов. Королева знает, сказал канцлер, что были случаи, когда депутаты парламента, Счетной и Налоговой палат собирались вместе в палате Св. Людовика для обсуждения, в частности, вопроса о выплатах по рентам парижской ратуши (а по вопросам о выплате жалованья приглашали и депутатов от Большого Совета), но все это были совещания по частным сюжетам (une espèce d'assemblée domestique), эпизодические акты, санкционированные монархом[381]. Больше, чем сам факт совместных заседаний высших судейских оффисье, министров страшили слова «Союзный договор».
После приема у королевы, поздним вечером Талона неожиданно посетил д'Эмери. Сюринтендант в эти дни выглядел крайне растерянным: он был практически отстранен от урегулирования созданного по его вине кризиса и шли слухи о его близкой отставке. Он выразил свои опасения, что чтение в парламенте королевского решения о кассации Союзного договора произведет дурное впечатление. Талон ответил, что коронные магистраты разделяют его сомнения. О деле срочно доложили Мазарини, и кардинал, поколебавшись, согласился сообщить об акте кассации только Моле, положившись на его суждение.
Рано утром 8 июня Моле был поставлен об этом в известность военным министром Летелье. Этот клиент Мазарини проявлял тогда особую активность. Не был ли тут скрыт намек на угрозу использования военной силы? Методы запугивания действительно применялись. Один из президентов парламента Рене де Лонгей говорил д'Ормессону: «Если парламент будет исполнять Союзный договор, он погубит и себя, и государство. Тогда будут разогнаны (l'on interdirait) апелляционные палаты, и они убедятся в своей слабости»[382]. Однако угроза силового решения конфликта выглядела бы более убедительной, если бы не было событий 12 января… Горожане Парижа вполне могли защитить парламент, если бы поняли, что он отстаивает не только свои интересы. Логика борьбы толкала парламент к союзу не только с другими верховными палатами, но и с народом.
В первый день общего собрания, 8 июня, Талон сообщил об аудиенции у королевы и о позиции правительства, не упоминая об акте кассации. По предложению Моле, желавшего перевести спор на юридическую почву и немного потянуть время, началось публичное чтение старых парламентских регистров, дабы найти прецеденты, оправдывавшие акт Союзного договора. На другой день были сочтены достаточным доказательством его правомерности некоторые регистры 1590-х годов, свидетельствовавшие о проводившихся тогда в палате Св. Людовика совместных собраниях парламента, Счетной и Налоговой палат.
10 июня началось обсуждение вопроса по существу. Бруссель, выступавший по старшинству стажа одним из первых, подал пример решительности, призвав исполнять постановление о Союзном договоре. Молодой племянник его жены, королевский докладчик Луи Бушра (1616–1699; в далеком будущем, с 1685 г. — канцлер Франции) конкретизировал мысль дяди: нужно немедленно выбрать депутатов в Палату Св. Людовика, пригласить туда же представителей других верховных судов и решить, что постановления новой палаты «должны исполняться немедленно»[383].
Но особое впечатление на парламентскую молодежь, судя по свидетельству Жана Лебуэндра, произвело выступление советника Большой палаты Лэне, старого оппозиционера, подвергавшегося репрессиям при Ришелье. Именно он впервые с начала конфликта заявил в парламенте, что цель Союзного договора — не только защита интересов самих оффисье, но и «облегчение народа, обремененного чрезвычайными государственными поборами». Цель — не возобновление полетты, она «вредна для парламента, ибо цены на должности стали такими чрезмерными, что, похоже, их могут покупать только финансисты…»[384], (Парламентарий против полетты — кто бы мог подумать?). Антифинансистские мотивы тут же были усилены: министры «хотят помешать союзу, который бы всем помог, но позволяют ежедневные сходки контрактантов — плутов, готовых разорить весь мир»[385].
Радикальным призывам немедленно действовать, не обращая внимания на королевские запреты, противостояла легалистская альтернатива, выдвинутая 12 июня Моле: представить королеве ремонстрации вместе с обнаруженными в архивах документами о ранее бывших совместных собраниях верховных палат. Первый президент заявил, что королева настроена против союза высших судов только потому, что считает его новшеством, «но если она увидит подобные примеры по регистрам, она, может быть, и разрешит собрание палат»[386]. Он, видимо, уже понял неизбежность созыва Палаты Св. Людовика и хотел лишь придать этому акту вид формальной законности. Его предложение было поддержано почти всеми советниками Большой палаты — но провалено дружным большинством голосов младших парламентариев.
Тогда Моле пригласил войти в зал коронных магистратов — и только тогда был официально оглашен акт Узкого совета о кассации Союзного договора.
На оппозиционеров это не произвело никакого впечатления, они требовали как ни в чем не бывало продолжать заседание. Тогда сами коронные магистраты просили дать им возможность ознакомить королеву с регистрами, и в этом им не было отказано. Дальнейшего обсуждения Моле не допустил, сославшись на изменившиеся обстоятельства.
Ссылки на архивные документы не переубедили регентшу и были решительно отвергнуты. На аудиенции у нее вечером того же дня канцлер разъяснил коронным магистратам, что все прецеденты имели в виду ассамблеи, собиравшиеся с разрешения монарха, и никогда еще не было постановлений о союзе между палатами. Королева вовсе не отказывает в возобновлении полетты, но она хочет, чтобы палаты говорили каждая за себя и просили ее отдельно друг от друга. Принятие этой «подсказки», впервые высказанной столь недвусмысленно, означало бы немедленный отказ от Союзного договора.
13 июня коронные магистраты сообщили в парламенте об итогах своей аудиенции и внесли от себя предложение ограничиться ремонстрациями только по вопросу о сохранении полетты без урезания жалованья и принудительных займов. Началось обсуждение, парламент стоял на решающем перепутье…
Два события повлияли в эти дни на настроения парламентских оппозиционеров. Во-первых, до властей, наконец, дошло содержание дерзкого циркуляра от 23 мая, разосланного в провинции центральным бюро «казначеев Франции» (Сегье с гневом говорил об этом на последней аудиенции), и в ночь на 13 июня шестеро подписавших циркуляр во главе с секретарем бюро Дюфайо были арестованы и брошены в Бастилию[387], подвергшись притом грубому обращению.
Во-вторых, многие парламентарии сочли весь парламент оскорбленным в лице его второго президента Анри де Мема. Как уже упоминалось, в эти дни он выступал необычно резко, и министры почему-то решили, что в его доме собирается штаб оппозиции. К особняку Мема был подослан филер следить за посетителями, он оказался очень неумелым, быстро был разоблачен, схвачен слугами и препровожден в тюрьму Шатле. На другой же день его по приказу свыше освободили, и он имел достаточно нахальства, чтобы подать жалобу на прислугу Мема за невежливое с ним обхождение. Д'Ормессон отмечает общее возмущение в парламенте этим актом «введения инквизиции во Франции»[388].
15 июня состоялось решающее голосование. Оппозиция одержала полную победу: за исполнение Союзного договора было подано 97 голосов, за подачу ремонстраций 65[389]. Принятое постановление поручило одному из секретарей парламента пригласить на завтра, к 2 ч. дня, депутатов трех младших верховных палат явиться в палату Св. Людовика для заседания совместно с депутатами парламента[390].
Темы будущих обсуждений не определялись. Судя по дневнику Лебуэндра, на этом заседании преобладали голоса тех, кто все еще видел в Союзном договоре средство борьбы за чисто корпоративные интересы. Особо отмечено им выступление советника одной из апелляционных палат Пьера Питу, говорившего о необходимости для «корпуса юстиции» «объединившись, восстановить свой авторитет»[391].
Очевидно, не соответствует истине переданный Викфором слух о том, что в связи с постановлением было решено «расследовать деятельность тех, кто манипулировал финансами после смерти покойного короля». Но людям свойственно слышать то, что они хотят услышать, — и толпившийся в вестибюле народ воспринял смелое решение парламента как доказательство его готовности защищать простых людей. Когда парламентарии расходились после заседания, толпа кричала: «Да здравствует парламент, верный защитник интересов народа!»[392].
Как только королеве в этот же день была доставлена копия постановления, она созвала Узкий совет, который кассировал парламентский акт. Всем трем верховным судам, приглашенным на завтра в палату Св. Людовика, были посланы письменные предписания игнорировать это приглашение. Власти заинтересовались и черновым протоколом заседания, который позволил бы установить, кем и что было сказано. Вечером во Дворец Правосудия явился сам госсекретарь Генего в сопровождении лейтенанта гвардии Карнавале и потребовал у дежурного протоколиста выдать документ; тот ответил, что протокола при себе не имеет, его хотели обыскать насильно, но конфликт привлек внимание многих парламентских служащих, ставших на защиту своего собрата, и пришедшие поспешно удалились[393]. По менее драматичной версии, этого клерка вызвали к Моле, и первый президент в присутствии Генего и Карнавале подтвердил его слова о том, что черновой протокол уже уничтожен[394].
На другой день, рано утром 16 июня, парламент получил письменное королевское повеление немедленно явиться в Пале-Рояль в полном составе, пешей процессией и в парадных мантиях. Тем самым парламентарии должны были продемонстрировать свою покорность королевской власти. Им предписывалось принести с собой официальный регистр, чтобы королева могла вырвать из него запись о крамольном постановлении.
Парламент не стал выполнять все требования регентши. В Пале-Рояль пошли не все, а лишь половина (около сотни) парламентариев, другая половина осталась во Дворце Правосудия — предосторожность, оказавшаяся отнюдь не лишней. Остался на своем месте и главный протоколист (greffier) Дютийе, которому коллеги поручили хранить и никому не выдавать официальный регистр: он не должен был достаться в руки королевы.
Двор явно не предвидел того, что торжественная процессия обернется массовой политической демонстрацией. Двинувшихся к Пале-Роялю парламентариев сопровождала «бесчисленная толпа, просившая их пожалеть бедный и такой угнетенный народ»[395]. «Никогда еще на улицах не было столько народа», — записывает и д'Ормессон[396].
Когда членов парламента ввели в королевский дворец, церемониймейстер прежде всего спросил их, принесли ли они официальный регистр. Получив отрицательный ответ, министры начали совещаться; некоторые предлагали задержать парламентариев в Пале-Рояле, не давая им ни еды, ни питья до тех пор, пока регистр не будет доставлен. Однако возобладало мнение Сегье, выступившего против подобного насилия: канцлер сказал, что это «разожгло бы общий пожар», что во Дворце Правосудия осталось еще много парламентариев, «а на улицах — бесчисленная толпа народа»[397]. После 2-часового ожидания в большом нижнем зале парламентариев вызвали наверх, на королевскую аудиенцию, где им было объявлено о кассации Узким советом их вчерашнего решения, о запрете общих собраний, а королева потребовала на следующий же день доставить ей официальный регистр. Их отпустили, не позволив сказать ни слова в свое оправдание.
К тому времени, как они вернулись во Дворец Правосудия, было уже 2 ч. дня — время, назначенное для собрания в палате Св. Людовика. Оказалось, что все союзные с парламентом верховные палаты пренебрегли королевским запретом и уже прислали туда своих делегатов[398]; парламенту пришлось послать к ним депутатов с извинениями: из-за необходимости обсудить новую ситуацию, создавшуюся после королевской аудиенции, собрание союзных палат было отложено.
События 16 июня показали, что конфликт столичных оффисье с правительством привлекает к себе исключительное внимание парижан, которые не простили бы своим судьям корыстной сделки со двором. Оппозиционеры — кто со страхом, а кто и с воодушевлением — чувствовали, что их затягивает в водоворот политической непредсказуемости и небывалых новаций…
17 июня парламент принялся обсуждать итоги аудиенции. Первыми, как обычно, должны были высказать свое мнение коронные магистраты, от которых выступил Талон[399]. Оратор был неузнаваем. Генеральный адвокат говорил как человек, пришедший в ужас при виде внезапно разверзшейся перед ним бездны. Он призывал войти в положение королевы: если она уступит, то это «умалит королевскую власть»; парламент обязан почитать государя и повиноваться ему; одно дело — противодействовать незаконным актам правительства исподтишка (для чего есть множество возможностей), совсем другое — сопротивляться открыто, не повиноваться прямым приказам, что может «возмутить спокойствие народа». Талон напомнил о прошлых гражданских войнах, сказал, что раскол в обществе может привести к поражению армии и вражескому нашествию…
В зале стоял шум, выступавшего прерывали свистом, захлопыванием, оскорбительными выкриками… Выведенный из терпения Талон прервал речь классической древнеримской фразой: «Videat senatus ne quid detrimenti res publica capiat» («Пусть сенат позаботится, чтобы государство не потерпело какого-либо ущерба») и ушел из зала, оставив текст своего выступления на трибуне. Правда, когда его дочитали, то не без удивления обнаружили, что заключение речи мало соответствовало началу: Талон предлагал всего лишь представить королеве ремонстрации с просьбой отменить кассацию последнего парламентского постановления, а самим тем временем продолжать исполнять Союзный договор. В своих «Мемуарах» Талон записал, что эта речь далась ему очень тяжело, потому что он всегда любил «и королевскую власть, и парламент». Но что же делать: ведь «чтобы поддержать власть парламента, пришлось бы вооружить народ, а тогда в государстве появилась бы такая сила, над которой были бы не властны вызвавшие ее к жизни»[400].
После заседания Талон был приглашен к Мазарини, кардинал расспрашивал его о случившемся, но генеральный адвокат решительно отказался назвать персонально кого-либо из своих оскорбителей, сказав, что не хочет ссориться со своей корпорацией, «в которой ему предстоит жить и умереть»[401]. А когда Мазарини решил порадовать собеседника сообщением, что этим утром королева пожаловала его брату одно аббатство, Талон стал умолять кардинала отменить это дарение.
В этот же день главный протоколист парламента получил письменный приказ королевы немедленно доставить в Пале-Рояль официальный регистр; парламентарии запретили ему выполнять это распоряжение.
Обсуждение в парламенте в тот день не закончилось, оно было перенесено на 20, затем на 22 июня, а тем временем министры и парламентское руководство стали нащупывать почву для возможного соглашения. События 16 июня сильно подействовали на правительство, в котором возобладали сторонники немедленной договоренности с оппозицией, пока та еще не выдвинула открыто лозунг коренных государственных реформ.
Не привыкшая к прямому неповиновению, Анна была и раздражена, и растеряна. Первые, импульсивные побуждения в таких случаях всегда склоняли ее к репрессиям; узнав, что 16 июня, вопреки ее запрету, оппозиционеры все-таки собрались в палате Св. Людовика, она хотела послать туда две роты гвардии и арестовать всех присутствующих. «Ее отговорили от этого, сказав, что такая мера развязала бы мятеж, и посоветовали терпеть; она расплакалась», — пишет д'Ормессон[402].
Мазарини понимал, что разжигать сейчас гражданскую войну значит рисковать срывом близящегося к заключению мира в Германии. Кризис кредитной системы все обострялся, не хватало денег на армии, а это грозило военными поражениями. «Наш спор с суверенными парижскими палатами лишил нас денег (nous ont mis à sec), все кошельки до такой степени закрылись перед нами, что мы уже не знаем, к кому обращаться даже за самыми скромными суммами», — писал 22 июня Мазарини командующему армией в Германии маршалу Тюренну. Последний должен был уяснить, что посланные ему 80 тыс. пистолей (т. е. 880 тыс. л.) собраны «с запредельными усилиями» и больше он не может ожидать ничего до конца кампании.
Кризис сказался даже на финансировании особо опекаемой Фландрской армии Конде, принц прислал уже десяток курьеров, требуя оплатить очередное жалованье его солдатам хотя бы в половинном размере (une demie monstre) — и до сих пор не удается найти даже трети нужной суммы![403]
Ценой любых уступок нужно было покончить с этим состоянием неопределенности, чтобы кредиторов перестал наконец пугать призрак грозной Палаты Св. Людовика! Ну, а потом… «Зимой мы будем сильнее», — говорит Мазарини придворным, видимо, не соблюдая особой конспирации, поскольку слух об этих словах в те же дни заносит в свой дневник д'Ормессон[404]. Зимой — будет ли заключен общий мир или наступит обычная сезонная пауза в военных действиях — войска будут свободны от борьбы с внешним врагом и готовы к подавлению врагов внутренних. Таков был план кардинала, имевший тот недостаток, что о нем можно было легко догадаться.
Для успеха соглашения важно было, чтобы его гарантировал своим словом сам генеральный наместник королевства Гастон Орлеанский. И вот вечером 21 июня в Люксембургском дворце (резиденции Гастона) состоялась встреча, где с правительственной стороны были Гастон, Мазарини и Сегье, а с парламентской — все президенты Большой палаты во главе с Моле; через некоторое время к совещанию были допущены и представители младших парламентских палат, от каждой по одному президенту со старейшиной[405].
Гастон обещал все возможные уступки в том, что касалось собственных интересов судейской элиты: полетта для всех верховных судов будет возобновлена на льготных условиях; регентша оставляет за собой право назначить шесть новых королевских докладчиков, но может уступить и в этом, если ее покорно попросят; будут возвращены все высланные члены Большого Совета и Налоговой палаты, а арестованные «казначеи Франции» будут переведены из Бастилии в парламентскую тюрьму Консьержери. Наконец, Гастон заверил парламентариев, что правительство будет «безотлагательно работать над заключением всеобщего мира ради облегчения общества».
Можно ли было усомниться в словах его королевского высочества? Оппозиции предлагалась возможность пойти на соглашение и забыть о Союзном договоре, не потеряв лица, создав впечатление, что она чего-то добилась не только для себя, но и для простого народа.
Получившие такие обещания президенты парламента были довольны и даже заверили Мазарини, что теперь-то их коллеги образумятся. В тот же день кардинал в письме к Конде выразил надежду, что вскоре, уладив спор с парламентом, двор сможет выехать из Парижа в Компьень, ближе к фронту, и пошлет в подкрепление принцу роты из полка Французской гвардии[406].
Его ожидало жестокое разочарование. Начавшееся 22 июня обсуждение предложений Гастона оказалось бурным. Отказаться от Союзного договора? Признать перед всеми, что весь шум был поднят из-за непопулярной в обществе полетты? Обмануть ожидания простых парижан, уже начавших интересоваться конфликтом?
Оппозиция в очередной раз стояла перед Рубиконом — и она перешла его, уже бесповоротно…
Молодой и пылкий Жан Лебуэндр (автор дневника, видимо, впервые взял тогда слово) заявил, что во всех предложениях власти «он не видит ничего, касающегося интересов общества», что «до сих пор он был убежден, что парламент действует не столько в собственных интересах, сколько для облегчения народа»[407].
Слова юного оратора вызвали общее одобрение. Характерно, что на этот раз не только младшие парламентарии, но и почти весь состав Большой палаты высказался за исполнение Союзного договора. Лейтмотивом выступлений стал призыв послать депутатов в Палату Св. Людовика «дабы работать там над ремонстрациями о неустройстве в финансах, о налогах, о талье, имея целью навести здесь лучший по-рядок»[408].
Тщетно Моле напоминал «забывчивым» коллегам, что Союзный договор был заключен лишь для защиты частных интересов его участников, а потому «странно было бы требовать созыва совещания по общим вопросам», — слова первого президента были заглушены недовольными выкриками[409]. Парламентарии демонстрировали бескорыстие, требовали «победить самую большую опасность — собственный интерес» (слова Лэне)[410].
Голосование состоялось 26 июня. Соперничали два предложения, различавшиеся между собой только формой и степенью дерзости. Бруссель предлагал просто поблагодарить Гастона за добрые намерения, а самим приступить к заседаниям в Палате Св. Людовика, даже не известив о том королеву. Иным было предложение советника Большой палаты Клода Менардо, избранного от нее в союзную палату: он считал нужным дать регентше возможность сделать хорошую мину при плохой игре, т. е. испросить у нее аудиенцию, ходатайствовать об отмене всех кассировавших Союзный договор решений правительства и вместе с тем дать понять, что Палата Св. Людовика будет работать независимо от позволения королевы.
Небольшим большинством голосов (101 против 95, по д'Ормессону, или 104 против 86, по «Журналу парламента») было принято мнение Менардо.
27 июня королева принимала депутацию парламента. Моле говорил неожиданно и непривычно жестко. Сделав все от него зависевшее для смягчения напряженности, первый президент теперь должен был выражать волю своей корпорации. Он не только доказывал законность самочинных совместных заседаний верховных палат, ссылаясь на прецеденты, уже отвергнутые канцлером, но и резко обличал дурные и опасные советы министров, настраивавших регентшу против ее верных судей. А самое главное — о предстоящем созыве Палаты Св. Людовика Моле упоминал как о деле решенном, не прибегая к спасительной формуле «если то будет угодно королеве». Анна ответила, что сообщит о своем решении через три дня.
В тот же день Налоговая палата, проникшись боевым духом, запретила служащим откупщиков взимать все те сборы со ввоза вин в предместья Парижа, которые не были в ней должным образом зарегистрированы, и распорядилась немедленно обнародовать это постановление, не тратя времени на какие-либо ремонстрации.
Власти уже чувствовали, что без серьезных уступок не обойтись, но все еще не теряли надежды их как-то минимизировать. 28 июня (по данным венецианских послов Нани и Морозини) Мазарини провел совещание с финансистами, которых он убедил «отказаться от своих прибылей за этот год при условии, что они будут полностью компенсированы из доходов 1653 г.[411].
Трудность осуществления этого плана состояла в том, что кредиторы государства сами были должниками многих придворных аристократов, охотно вкладывавших свои деньги в государственные займы и откупы[412].
29 июня королева заявила коронным магистратам парламента, что она, уверенная в добрых намерениях парламентариев, одобряет созыв Палаты Св. Людовика. Она лишь высказала пожелание, чтобы ее работа продлилась не дольше недели, напомнив, что в казне нет денег на армию, а всякие возможности получить кредиты в Париже уже более месяца как исчезли.
(А может, и правда так лучше? Выговорятся, а то и перессорятся… Это ведь только звучит грозно «Палата Св. Людовика», как будто сам святой король воскрес из мертвых и воссел чинить правосудие, а на деле простое совещание не самых влиятельных представителей своих палат. Все их решения будут всего лишь рекомендациями, подлежащими утверждению в каждой из союзных верховных палат, и надо надеяться, что при этом будут отклонены опасные крайности, а дальше дело пойдет рутинным путем составления и представления королеве ремонстраций…).
Но если у министров и были такие расчеты, они были опрокинуты сразу же: очень уж радикальные предложения стал выдвигать новый совещательный орган с первого дня своего существования.
Палата Св. Людовика (далее — ПСА) открылась 30 июня. Она состояла из 32 делегатов (14 — от парламента и по 6 — от трех остальных союзных палат); среди парламентариев было только двое советников Большой палаты — и ни одного президента. К сожалению, не сохранилось никаких протоколов заседаний. Никто из ее членов не оставил ни дневников, ни мемуаров, так что о происходившем там мы можем судить лишь из вторых уст, чем объясняются расхождения в датах и порядке принятых ПСЛ решений. Плодом ее творчества были так называемые 27 статей, опубликованные в том же году в «Журнале парламента»[413], но это был уже окончательный вариант, прошедший через парламентское редактирование с переменой нумерации некоторых статей. Автор «Истории нашего времени» дает хронологическую разбивку решений ПСЛ, без подробностей их обсуждения, от начала до конца ее работы (от 30 июня до 12 июля)[414], однако и он не избежал ошибок, поскольку из копии регистра Налоговой палаты, постоянно заслушивавшей отчеты своего делегата в ПСЛ, видно, что ее последнее заседание состоялось еще 29 июля, когда и были приняты постановления № 26 и 27, и вошедшие во вкус законотворчества делегаты отнюдь не собирались расходиться, хотя центр политической борьбы давно уже был перенесен в парламент: следующее собрание было назначено на 12 августа[415] (оно, впрочем, не состоялось). Нечего и говорить, что просьба королевы закончить все в недельный срок была оставлена в пренебрежении. По ходу дела постановления ПСЛ становились все более частными и мелочными, словно делегаты боялись хоть что-либо упустить и лишиться внимания общества.
Но самое главное было сказано в первый день работы ПСЛ, 30 июня. Первым же решением союзной палаты было рекомендовано отозвать из провинций всех интендантов и вообще отменить все чрезвычайные комиссии, не верифицированные в верховных судах. Статья 2 гласила, что талью должны собирать оффисье регулярного аппарата (т. е. местные «казначеи Франции» и элю), а не интенданты и служащие откупщиков; что все уже заключенные откупы по сбору тальи должны быть отменены; что все недоимки по талье до 1646 г. включительно подлежат прощению, а в будущем саму талью следует сократить на 25% (предполагалось, что именно такой процент получают за свои услуги взимающие талью откупщики-контрактанты).
Такой радикальный дебют реформаторов заставил Мазарини по просьбе королевы отправить срочный запрос в армию принцу Конде: как, по его мнению, следует теперь вести себя правительству? Полководец ответил уже 2 июля: королева должна «пока только возможно, вести себя с мягкостью и пытаться всеми способами вернуть на истинный путь тех, кто с него сбились», к крайним средствам прибегать как можно позже, но при всем том не поступаться королевской властью[416]. Приходилось терпеть…
В провинции слухи о предстоящем налоговом облегчении стали активно распространяться как только об этом заговорили в парламенте — во второй половине июня. Еще 10 июня интендант Оверни Делиньи писал Сегье о полном спокойствии во вверенном ему генеральстве (в той самой Оверни, где было так неспокойно в 1643 г.): «Весь народ и все оффисье находятся в полном повиновении». А уже 1 июля он же сообщил канцлеру, что распространившиеся слухи сделали ситуацию необратимой: «Полсотни постановлений не излечат то зло, которое причинили эти слухи»[417].
Возобновила свою активность оппозиция в Бордосском парламенте, ориентированная на негласный союз с парижанами. 3 июля оппозиционеры потребовали обсудить вопрос «о чрезвычайных поборах, собранных с провинции», и для этого обсуждения 8 июля была создана парламентская комиссия[418].
Руанский парламент еще сохранял спокойствие, но Счетная палата в Руане 8 июля приняла радикальное постановление, предписав откупщикам, взимавшим в Нормандии с 1634 г. какие-либо сборы, если эти сборы не были ею верифицированы, срочно, под угрозой большого штрафа, представить ей свои оправдательные документы и финансовые отчеты[419].
И все же такого крутого поворота, как отзыв всех интендантов и отстранение от дел всех откупщиков, собиравших талью — этого никто ожидать не мог. Еще 27 июня интендант Лимузена де Шон писал госсекретарю Летелье: «Мое положение здесь было бы достаточно почетным, если бы дела решались как раньше, но откупщики забрали здесь такую абсолютную власть, что авторитет интендантов — не более чем тень того, чем он был ранее», почему автор и просит адресата помочь ему перейти на дипломатическим пост[420]. У этого конфликта (конечно, преувеличенного) была своя бытовая подоплека: интендант, исполняя просьбу Сегье, попытался сильно уменьшить сумму недоимок по талье с земель свояченицы канцлера, но столкнулся с противодействием аппарата финансиста Табуре, взявшего на откуп взимание недоимок по талье в Лимузене[421]. Де Шон не мог себе представить, как близок конец властвования в Лимузене и мэтра Табуре, и его самого. 9 и 11 июля в лимузенском городке Треньяк уже произошли антиналоговые волнения: жители напали на бюро по сбору тальи, подожгли его, убили двух служащих откупа, вскрыли сундуки, после чего деньги от сбора тальи (юридически принадлежавшие откупной компании) были секвестрованы местным судьей[422].
Избрав мишенью своей критики сдачу на откуп тальи, делегаты ПСЛ нащупали самое уязвимое звено в налоговой системе. Порожденная потребностями ведения войны, эта практика появилась недавно, в глазах крестьян она была неслыханным новшеством и актом вопиющей несправедливости. Почему деньги, предназначенные для короля, забирают себе наживающиеся на войне богачи? «Следует опасаться, — писал 27 апреля канцлеру интендант Гиени Лозон, — что народ стряхнет бремя старых налогов под тем предлогом, что талья больше не доходит до короля, ибо она сдана на откуп. Крестьяне начинают рассуждать именно так»[423].
Рекомендации ПСЛ могли возыметь силу только после одобрения их Парижским парламентом. Среди парламентариев возник спор о процедуре их рассмотрения. Более умеренные предлагали подождать окончания работы союзной палаты и тогда уже обсудить все ее решения, отобрав наиболее важные; это стимулировало бы быстрое завершение трудов ПСЛ, о чем просила королева. Однако победило иное мнение: рассматривать все постановления ПСЛ в порядке их вынесения. Прежде всего занялись вопросом об интендантах, и 4 июля парламент принял решение, отвечавшее самым радикальным требованиям. Всем интендантам было запрещено исполнять их обязанности, а местным судьям — подчиняться их распоряжениям. На будущее всем запрещалось принимать какие-либо «комиссии», не заверенные в парламенте. Более того — решено было начать повсеместное расследование «дурного управления королевскими деньгами», для чего генеральный прокурор должен был организовать через своих заместителей в провинции оповещение о том населения по приходским церквам; следствие предстояло вести посланным на места советникам парламента. Итак, все без исключения интенданты объявлялись подозреваемыми в расхищении казны, и этот-то акт парламент постановил опубликовать повсеместно, даже не спрашивая согласия королевы![424] Видимо, он полагал, что раз регентша согласилась на работу ПСЛ, дальнейших одобрений от нее уже не требовалось.
Двор переполошился. В тот же день был разослан королевский циркуляр, в котором разъяснялось, что несмотря на постановление парламента интенданты должны продолжать работать. Регентша уже не осмеливалась просто отменить парламентский акт; вместо этого министры наконец-то решились поговорить с верховными судьями как с ответственными государственными мужами.
6 июля в парламент явился Гастон Орлеанский. Вначале Талон передал от имени королевы: она находит парламентское решение от 4 июля хорошим, но просит учесть растущую нужду армий в деньгах и отложить на несколько дней его публикацию. Затем Гастон заявил, что он прибыл предложить парламенту провести «конференцию» о способах исполнения его акта; в том же, что этот акт будет исполнен он, генеральный наместник королевства, дает свое слово. После 2-дневного обсуждения парламентарии согласились, настояв на том, что в совещании будут участвовать и представители союзных верховных палат; поскольку оно должно было проходить в то же время, что и заседания ПСЛ, участие делегатов последней исключалось.
Депутация оппозиции, явившаяся 8 июля во дворец Гастона, была весьма представительной: в нее входили все президенты парламента, 4 советника его Большой палаты (среди них Бруссель), по два депутата от каждой из малых палат (президент и советник), а также депутаты союзных верховных палат. Одному из них, советнику Налоговой палаты Луи Катромму, мы обязаны исключительно подробным рассказом о двух заседаниях у Гастона (8 и 10 июля), включенным в компилятивную копию «Секретного регистра» Налоговой палаты[425].
Правительство представляли Гастон, Мазарини и Сегье; д'Эмери, чья отставка была предрешена, приглашен не был.
В начале «конференции» с большой речью выступил Сегье. Одобряя парламентский акт, канцлер всячески пытался отсрочить его исполнение. Без интендантов трудно будет собрать талью, они ведь уже проделали работу по ее раскладке, а если их сейчас заменят «казначеи Франции» и элю, то при их враждебности к интендантам может начаться пересмотр всех решений и наступит полная неразбериха. Коль скоро поставленные под строгий контроль интенданты будут безвредны — не оставить ли их до будущего года, когда талью уже не они будут раскладывать? В 1649 г., обещал Сегье, интенданты будут отозваны. Нужно отложить и решение о расследованиях их злоупотреблений и связей с финансистами: последние и без того крайне встревожены и ничего не платят.
Деньги найти не так-то легко, поддержал канцлера Мазарини. Деловые люди и так уже просили его особого покровительства: кредиторы забирают у них ссуженные деньги, им грозит разорение! (Последовала грубая реплика президента одной из апелляционных палат Одика: «Что за беда! Король уже разорил честных людей, можно обанкротить и пятерку финансистов!»). Кардинал продолжал: эти финансисты предлагают правительству специальный фонд на содержание армий и согласны на отсрочку им выплат по долгам, если только не будет никакой Палаты правосудия. Это очень большая уступка с их стороны, и огромная заслуга парламента перед королем в том, что он добился этой уступки, сами министры на это никогда бы не решились. (Мазарини старался безудержно льстить парламентариям; согласно «Мемуарам» Моттвиль, он даже называл их «восстановителями Франции и отцами отечества».)[426]
Все было напрасно. Парламентарии решительно отвергли попытки продлить пребывание на их постах интендантов, заявляя, что всех их ненавидит народ. Сегье удалось лишь настоять, чтобы об их отзыве, ради сохранения монаршего авторитета, было объявлено королевской декларацией, а не парламентским постановлением.
(
Итак, было решено, что канцлер срочно составит проект королевской декларации, который будет обсужден на заседании того же состава у Гастона 10 июля, а на другой день представлен в парламент. В заключение парламентарии ходатайствовали о прощении репрессированных членов Большого Совета и Налоговой палаты, а также брошенных в Бастилию «казначеев Франции». Это было обещано, и обещание исполнено к 10 июля.
Пора было изгонять «козла отпущения». 9 июля д'Эмери был смещен с поста сюринтенданта финансов и получил приказ немедленно выехать в одно из своих имений, что им и было исполнено. Никто не жалел об опале этого «толстого кабанчика, умного и порочного» (по характеристике Моттвиль)[428], который не стеснялся афишировать свое богатство.
В тот же день сюринтендантом был назначен маршал Франции Шарль де Лапорт, герцог де Ламейрэ (1602–1664), занимавший пост главного начальника артиллерии. Тем самым была возобновлена традиция назначать главой финансового ведомства видного военного, в чем была своя логика, поскольку траты на армию были основными статьями расходной части бюджета. Правда, парламенту не могло понравиться то весьма устраивавшее Мазарини обстоятельство, что маршал был двоюродным братом Ришелье. Однако явная некомпетентность Ламейрэ в делах финансового управления заставила тогда же назначить по «комиссии» двух фактических управляющих из числа государственных советников, получивших звание «директоров финансов». Ими стали Этьен д'Алигр (1592–1677; с 1674 г. канцлер Франции) и Антуан Барийон де Моранжи (1599–1672; брат скончавшегося в тюрьме лидера оппозиции Жан-Жака Барийона — явный жест дружелюбия, адресованный парламенту).
Новому сюринтенданту уже на другой день, 10 июля, представился случай показать твердую хватку военного человека, когда около дюжины обладателей придворных должностей, не получавших жалованья по ассигнациям, выписанным на один из откупов уже упомянутого Табуре, вломились в дом финансиста, принялись выносить оттуда ковры и захватили в заложники самого хозяина. Маршал Ламейрэ явился на место происшествия и усмирил бесчинства, посоветовав недовольным обращаться в суд[429].
На утреннее заседание парламента 10 июля явилась депутация бюро «казначеев Франции». Принципиально важным было их обещание не пересматривать нормы раскладки тальи на 1648 г., установленные интендантами; тем самым как бы отводилось возражение, высказанное Сегье на «конференции» 8 июля (если его можно было отвести без учета мнения налогоплательщиков). Они заявили, что не претендуют ни на возвращение им секвестрованной части жалованья за прошлые годы, ни на выплату жалованья за 1648 г. (отказавшись таким образом от воинственного характера циркуляра бюро от 23 мая), но просят на будущее восстановить их жалованье на уровне «3 кварталов» (75 % от нормы), как у Счетной палаты, членами которой они себя считали[430].
Затем парламент утвердил ст. 2 решений ПСЛ (о снижении тальи и прощении недоимок — см. выше) и начал обсуждение ст. 3 (принятой ПСЛ 1 июля), объявлявшей незаконным любой налог, введенный эдиктами, не верифицированными в суверенных палатах.
Вечером 10 июля состоялась вторая «конференция» у Гастона, на которой Сегье огласил составленный им проект королевской декларации. Предлагалось оставить интендантов только в трех генеральствах, учитывая их пограничное положение, связанное с постоянными передвижениями войск, а именно в Лионнэ, Пикардии и Шампани (речь пока могла идти, понятно, только о землях, входящих в округ Парижского парламента); при этом оставленные интенданты не должны были заниматься налогообложением, но исключительно присмотром за солдатами, ибо «регулярные судьи», по мнению канцлера, были слишком слабы, чтобы поддерживать порядок среди военных.
Вокруг этого вопроса разгорелась дискуссия. Молодой президент Никола Потье де Новион (1618–1693; племянник неудачливого соперника Мазарини епископа Бове; унаследовал должность от отца; под старость, в 1678 г., стал первым президентом парламента) заявил было, что интенданты вообще не нужны, «казначеи Франции» справятся и с надзором за армией, но его никто не поддержал, а Сегье сказал, что сейчас интенданты необходимы даже для сбора тальи, элю это быстро сделать не смогут. Президент Лекуанье возразил, что парламент мог бы разослать с этой целью в провинции своих советников, но его тут же поправил коллега Новион: этим должны заниматься оффисье Налоговой палаты (понятная позиция: зачем же парламентариям портить свою репутацию «отцов народа», эту неблагодарную работу лучше переложить на плечи союзников).
Затем Новион заявил, что комиссии оставленных интендантов непременно должны верифицироваться в парламенте (общий контроль — совсем другое, чистое дело). Это было новшество, и Сегье его решительно отверг. Канцлер вспомнил о своей молодости, когда он, назначенный интендантом в Лангедок, хотел было предъявить свою комиссию Тулузскому парламенту, но первый президент этого трибунала сказал, что в том нет надобности, ибо «интендантов посылают в провинции, чтобы они помогали губернаторам и при необходимости давали им советы»[431]. Мнение правительства было принято.
Было одобрено и предложение простить недоимки по талье именно по 1646 г. включительно. Оппозиционерам очень хотелось, чтобы в декларации было упомянуто, что это решение принято по рекомендации ПСЛ (пусть народ знает, кто его благодетели), но Сегье ответил отказом. Снижать размеры тальи на 1648 г. не предполагалось, но Лекуанье выдвинул идею о скидке в 25 % тем плательщикам, которые выплатят остальную сумму к концу года. После споров о размерах скидки и контрольном сроке остановились на более скромной цифре: 12,5 % в 1648 г. и 25 % для уплативших остаток тальи к концу 1649 г.
Впрочем, представители правительства не верили в такой способ стимулирования активности налогоплательщиков. «Когда имеешь дело с народом, — скептически заметил Сегье, — скидки бесполезны, народ не будет платить ни лучше, ни охотнее». «Все это слишком легко — предлагать освобождение крестьян от тальи, — сказал, обращаясь к оппозиционерам, Мазарини, — но ведь вы, как и мы, заинтересованы
в сохранении государства, а если оно погибнет, то и вы погибнете вместе с ним»[432].
Об одном пункте на «конференции» 10 июля не было сказано ни слова, хотя не заметить его было невозможно: в проекте королевской декларации говорилось только об отзыве интендантов, но не о широком судебном расследовании их деятельности, важнейшая часть парламентского акта 4 июля была обойдена молчанием. Бой по этому вопросу оппозиция решила провести уже на пленарном заседании парламента. Он был неизбежен: только агитация за судебное преследование финансистов и их приспешников могла дать ответ, откуда взять срочно необходимые короне деньги.
И действительно, доставивший 11 июля в парламент декларацию об отзыве интендантов, Гастон столкнулся с решительным требованием об организации процессов над виновными в хищениях интендантами. Он попытался возразить, что это, может быть, будет сделано со временем, но сейчас правительство лишилось бы из-за этого всякой помощи откупщиков, «которые непременно были бы вовлечены в эти процессы»[433], а государству непременно нужно получить к концу месяца 2,5 млн л. Но этот довод не мог подействовать на оппозиционеров, убежденных, что все нужные средства можно быстро добыть благодаря принудительному обложению финансистов. Чтобы избежать включения в королевскую декларацию пункта о судебном преследовании интендантов, министры решили издать вторую декларацию, специально посвященную созданию традиционной Палаты правосудия для расследования всех злоупотреблений в финансовой сфере.
Такое решение выглядело даже более радикальным: ведь Парижский парламент не был правомочен проводить никаких расследований за пределами своего округа, а Палата правосудия могла действовать в масштабе всей страны. Возразить на это парламентариям было нечего, хотя новая декларация и выводила из-под удара институт интендантов как таковой, блокируя немедленную организацию процессов по линии парламента (генеральный прокурор и его помощники теперь могли только принимать записки о финансовых злоупотреблениях, заготовляя материал для работы Палаты правосудия). К тому же оппозиционеры понимали, что взявшее в свои руки созыв Палаты правосудия правительство не станет с этим спешить: требовалось время на согласование принципов представительства в новом трибунале и персональный подбор судей, да и дата созыва зависела от королевы. (И действительно, события Фронды позволят Анне уклониться от исполнения обещания — Палата правосудия созвана не будет.)
Но все же декларация о предстоящем созыве Палаты правосудия была вынужденным шагом, маневром, предпринятым во избежание худшего. Когда бы ни началась ее работа (а было ясно: оппозиция станет добиваться, чтобы она началась поскорее), само по себе объявление о ней было прямым актом банкротства, приведшим к краху организованной системы государственного кредита.
Все уступки, на которые готовы были пойти финансисты, оказывались напрасными, им оставалось трепетать за свою личную судьбу, а королеве, Мазарини и другим министрам, губернаторам и полководцам — довольствоваться случайными срочными займами. Известно, например, что вдовствующая принцесса Конде, изъяв свои вложенные в один из откупов Табуре 100 тыс. л., ссудила их регентше под залог коронных драгоценностей[434]; сходным образом поступали и другие аристократы.
Итак, 13 июля парламент в присутствии Гастона обсуждал одновременно обе королевские декларации. Было замечено, что в первой из них правительство нарушило достигнутую на «конференции» 10 июля договоренность о снижении тальи в 1649 г. на 25 % (было сказано о ее снижении в этом году, как и в 1648 г., на 12,5 %). Напротив, парламентарии потребовали снизить талью на 25 % для трех лет подряд: 1647–1649 гг.
Но здесь министры держались твердо: 11 июля в Госсовете были оглашены наметки о том, во сколько обойдется предстоящая реформа.
Установили, что выплаты по государственному долгу превышали 150 млн л., они были распределены по статьям доходов за три года (1648–1650), т. е. около 50 млн л. в год.
Но даже если бы удалось избавиться от этого бремени методом банкротства, это не компенсировало бы убытков от сокращения налогов и роста выплат по жалованью оффисье: они были оценены в 72 млн л. в год, а наличных в казне почти не было[435].
В парламенте прозвучали и радикальные предложения не оставлять интендантов ни в одном генеральстве — особенно в речи Брусселя, заявлявшего, что само слово «интендант» стало ненавистным народу и подлежит забвению. При этом Бруссель впервые внес принципиально важное предложение: в декларации должно быть сказано, что интенданты отзываются не только из округа Парижского парламента, но и из всех французских земель. Это требование было поддержано его коллегами — впервые парижские парламентарии открыто заговорили как представители всей Франции.
Поделиться книгой: