Парламентская Фронда: Франция, 1643–1653

Но и этого оказалось недостаточно. Когда члены городского бюро вернулись к ратуше, «они были удивлены, увидев перед ней двухтысячную толпу мужчин и женщин, которые принялись кричать, что их разоружили как раз тогда, когда оружие так нужно, что городские власти сговорились с двором, чтобы всех их погубить и разорить»[550].

Народ требовал приказа вооружаться, и никакие увещевания не действовали. К Пале-Роялю, который покинуло большинство защитников, стали стекаться мятежники. «Королеве сказали, — пишет очевидица событий Моттвиль, — что вокруг дворца стоят отряды горожан, смешанных с чернью, которые громко возглашают, что хотят короля, что они решились завладеть им и королевой и будут охранять их в здании ратуши; что они требуют, чтобы им передали ключи от городских ворот, ибо опасаются, что короля похитят; что если короля выведут из Пале-Рояля, все прочее им не важно, они охотно предадут дворец огню»[551].

Анне пришлось пойти еще на одну уступку: горожанам были переданы ключи от городских ворот. Ратуша приказала квартальным запереть все ворота на ночь, в то же время успокаивая их заверениями, что никакой реальной опасности нет.

Наутро все было спокойно, на рынки привезли продовольствие, люди занялись своими делами и мостильщики принялись чинить развороченные мостовые. Так закончились потрясшие Францию Дни Баррикад.

Попытка правительства разгромить оппозицию неожиданным силовым приемом потерпела полный провал. Ни на какую капитуляцию парламент не пошел, от рассмотрения политических вопросов в принципе не отказался. Согласие парламентариев отложить до ноября разбор декларации 31 июля и предложений ПСЛ было секретным; замаскированное обсуждением не менее важных вопросов о «тарифе» и гарантиях прав рантье, оно репутацию парламента в народе не подрывало.

Правда, темп наступления оппозиции был все-таки сбит, и министры могли надеяться на рост влияния ее умеренных лидеров, которым не могла понравиться зависимость от давления снизу, столь ярко проявившаяся в эпизоде у Круа-дю-Тируар.

Конечно, и работа над составлением списка разрешенных налогов сама по себе могла внести раскол между парламентом и налогоплательщиками. Но для использования всех этих возможностей требовалось время, а королева и Мазарини жаждали реванша.

Один вывод напрашивался сам собой: прежде чем воевать со своей столицей, двор должен из нее уехать. Но и парижане хорошо понимали, что регентша не простит оскорбления, многими овладело чувство ожидания расплаты.

Дни Баррикад имели еще одно следствие, очень неприятное для правительства. До сих пор министры и аристократы были в целом едины в противостоянии парламентской оппозиции, не связывая с ее поддержкой личные планы борьбы за власть. Но теперь, когда парламент показал свою силу, он стал ценным и важным союзником.

Показательной вехой в этом смысле стал переход в оппозицию парижского коадъютора. Уже в ночь на 27 августа он, используя свои связи с некоторыми командирами городской милиции, организовывал строительство ряда баррикад. Но главное было в другом. Гонди уяснил, что слабостью парламентской оппозиции было отсутствие союза с недовольными Мазарини грандами и сразу же принялся сколачивать этот союз, взяв на себя роль координатора антиправительственного движения. Вечером 27 августа к нему в Архиепископство приплыл на лодке сам герцог Лонгвиль, член Узкого совета, губернатор Нормандии. Лонгвиль, как мы помним, имел основания для недовольства кардиналом, лишившим его возможности заключить победоносный мир. Гонди долго убеждал его, что сейчас как раз самое время придать восстанию политический характер, выдвинув лозунг свержения Мазарини. Герцог не рискнул пойти на решительные действия; собеседники договорились выжидать, «следуя за тем, что будут делать парламент и народ», а тем временем попытаться заинтересовать «общим интересом» влиятельных лиц, особенно Конде (шурина Лонгвиля): разве кардинал не оскорбил победителя при Лансе, выбрав для ареста Брусселя день празднования его великой победы?[552]

О политических взглядах будущего кардинала Реца он достаточно ясно сказал в своих мемуарах: они были близки к взглядам умеренного крыла парламентской оппозиции. Не особенно вдаваясь в теорию, Гонди полагал, что королевская власть во Франции должна считаться с мнением парламента, чтобы не впасть в деспотизм, как это было при Ришелье. При всем том он был скорее практиком, чем теоретиком — и скорее тактиком, чем стратегом. Он точно уловил наступление того момента, когда для усиления авторитета парламента нужно было «политизировать» его требования. Ресурсы чисто антиналоговой программы были близки к исчерпанию, в военных условиях парламентарии явно не могли удовлетворить все ожидания налогоплательщиков. До сих пор парламент не высказывал никаких претензий к персональному составу правительства, он не требовал даже отставки сюринтенданта д'Эмери. А между тем как усилила бы его позиции борьба за свержение Мазарини, агитация в народе против этого расхитителя казны, презренного лживого итальянца, любовника королевы, во всем ему послушной! Но для этого нужно организовать союз между парламентом и всеми недовольными первым министром аристократами, военными, видными политиками. Создание такого союза на ближайшее время станет главной заботой коадъютора.

Впрочем, Гонди как гибкий политик, никогда не теряющий из вида удовлетворение своих личных амбиций, будет еще не раз менять своих политических союзников и противников, выступая то против Мазарини, то против Конде, то против них обоих сразу. Но назвать его просто беспринципным властолюбцем и демагогом было бы все же несправедливо, ибо один неизменный принцип у него был: ни при каких условиях он не выступал против парламента как такового (хотя, конечно, старался влиять на его решения через «партию» близких к нему парламентариев).

Опора на парламент, по мнению Гонди, должна была стать неизменной основой всякой сильной оппозиции. Его влияние зависело от того, насколько оппозиционная аристократия будет признавать авторитет и ведущую роль парламента; разрыв между двумя этими силами приведет к политическому краху «великого комбинатора».

* * *

«Парламент вошел в роль монарха, и весь парижский народ пошел за ним, дав королю в соправители Брусселя», — так писал в одном из своих блокнотов Мазарини в первые дни после событий. Королю нанесено оскорбление, и вся Европа ждет, какова будет реакция правительства, от этого зависит престиж Франции. (Разумеется, в официальных письмах, рассчитанных на «всю Европу», кардинал, напротив, всячески старался имитировать полную безмятежность, изображая парижский бунт как нечто эфемерное и незначительное). И первый министр сразу же намечает ту тактическую линию, которой должна придерживаться власть.

Прежде всего «какое-то время нужно притворяться, заявлять о желании уладить все споры с парламентом… Королева должна принудить себя именно так держаться по отношению и к парламенту, и к городу, говорить именно в таком духе перед городскими оффисье, которых она к себе пригласит». При этом важно сразу же сказать о намерении двора вскоре выехать из Парижа. (Конечно, не в тоне угрозы! Короли как правило осенью выезжали из столицы, обычно в Фонтенбло, — да и Пале-Рояль действительно нуждается в санитарной обработке, тем более что весной, из-за начавшихся осложнений с парламентом, двор его не покидал). «Выезд должен произойти открыто, не в виде бегства, и не позже чем через две недели». Двор должен обосноваться поближе к столице. «Король будет гораздо сильнее вне Парижа, чем в нем, и я почти уверен, что парламент и народ начнут тогда опасаться».

Но и после отъезда двора следует какое-то время продолжать политику притворства, чтобы дать Конде возможность воспользоваться победой при Лансе для овладения некоторыми фландрскими крепостями. Сразу вызывать принца ко двору нельзя, это выдавало бы обеспокоенность правительства парижскими волнениями. Но ко времени возвращения молодого полководца уже должны быть приняты некие «окончательные решения», к которым Конде непременно присоединится, «как из чувства дружбы к королеве и ко мне, так и из собственного интереса». Очевидно, кардинал уверен, что воинственному принцу придется по вкусу роль исполнителя этих решений. И тогда, «при малейшем проявлении неповиновения его легко будет подавить, выслав парламент из Парижа, а кое-кого и подвергнув репрессиям». А возвращающиеся из Фландрии войска будут занимать позиции вокруг Парижа (в Сен-Клу, Сен-Дени, Ле-Бурже и др.) — угроза голодной блокады должна подействовать на непокорных[553].

Одна слабость этого на скорую руку составленного плана несомненна: Мазарини явно недооценивал парижскую оппозицию, полагая, что она должна смертельно испугаться даже не прямой угрозы, а намека на угрозу, и не сможет предпринять никаких контрмер, в частности и направленных против него лично.

Действуя по плану кардинала, Анна 30 августа принимала у себя всех городских квартальных, а на другой день — всех полковников и нескольких капитанов парижской милиции, рекомендованных городским бюро. Королева благодарила их за верную службу, представила мальчику-королю, от имени которого ко всем губернаторам провинций был послан циркуляр о полном удовлетворении монарха поведением парижских властей.

31 августа Мазарини писал Конде, что сам Бруссель просит, чтобы кардинал принял его и затем представил королеве[554]. Эта идея поначалу понравилась кардиналу, и его встреча с Брусселем (о ней упоминается в «Мемуарах» Реца) действительно состоялась, но регентша уклонилась от личного знакомства с ненавистным старцем, и тот понял, что ему нет прощения.

В поведении Парижского парламента проявляется склонность к большей осторожности. Правда, 31 августа он, демонстрируя свою непокоренность, предписал своему генеральному прокурору обнародовать официальное извещение о начале судебного процесса трех финансистов, обвиненных на заседании 22 августа, однако комиссарами по расследованию их дела были назначены два самых старых и весьма благонамеренных советника Большой палаты.

На другой день, 1 сентября, парламент рассматривал вопрос о выплатах по рентам Ратуши. Принятое постановление отличалось умеренностью: выделение специального, неприкосновенного фонда для этой цели и так предусматривалось королевской декларацией 31 июля. Парламентарии решились было просить о полном, неурезанном производстве этих выплат, но тут же сделали оговорку, что если это невозможно, то пусть по крайней мере платят 50 или 62,5 % от нормы, в зависимости от фонда доходов (эти цифры содержались и в 7 ст. предложений ПСЛ)[555].

Бруссель попытался обеспечить полную оплату хотя бы одного разряда рент, а именно приписанных к сборам с духовенства, дойдя даже до предложения «налагать секвестр на мирское имущество духовных лиц», но его мнение не получило поддержки коллег, влияние «отца народа» было уже не то, что четыре дня назад[556].

Когда же другой парламентарии предложил начать процесс против финансистов, бывших инициаторами урезания выплат по рентам, ассигнованным на их откупы (т. е. поступить с ними так же, как и с тремя финансистами, виновными в урезании жалованья оффисье), то его предложение было отклонено 68 голосами против 47, чаша весов склонилась на сторону умеренных[557].

3 сентября парламент представил королеве ремонстрации по уже обсужденным положениям декларации 31 июля. Возглавлявший его депутацию Моле высказал несколько просьб[558]. По вопросу о размерах жалованья оффисье первый президент не стал, вопреки боевому парламентскому постановлению от 22 августа, требовать его полной выплаты; по одним источникам (дневник Дюбюиссона-Обнэ, «Мемуары» Моле) он ограничился общей формулировкой: «Пусть жалованье будет возвращено всем оффисье Франции», а по другим (д'Ормессон, «Журнал парламента») даже сам просил о выплате хотя бы половины жалованья. Анна согласилась с выплатой этих 50 %, начиная с 1649 г. (по декларации 31 июля предполагалось, что это произойдет только в 1650 г.).

Моле просил определить размеры платежей по рентам ратуши в соответствии с постановлением парламента от 1 сентября; по изложенному в его «Мемуарах» ответу королевы, она согласилась с выплатой 62,5 % по тем рентам, для которых такая норма была установлена парламентом, но для всех прочих дала вместо 50 % только 25%[559].

Парламент не мог не повторить своего постоянного, неоднократно отвергавшегося пожелания о сокращении тальи за 1647–1649 гг. на 25 %, причем это сокращение должно было исчисляться (вопреки декларации 31 июля) от размера тальи брутто, а не нетто, что увеличивало его примерно с 8 до 12 млн л. Удовлетворение этой просьбы было объявлено невозможным.

Наконец, Моле, поблагодарив регентшу за дарование льготных условий возобновления полетты верховным судам, просил ее распространить это благодеяние на всех оффисье королевства. Королева изъявила на это свое согласие, и тем самым был окончательно закрыт вопрос, волновавший французских оффисье с самого начала 1648 г. и сплачивавший их между собою.

Итак, поведение как парламента, так и правительства как будто внушало надежду на внутриполитическую разрядку. «Я надеялся, что двор будет добросовестно вести себя по отношению к парламенту и что не будет происходить ничего примечательного», — записал 4 сентября Лебуэндр, прервавший на время по этой причине регулярное составление своего дневника[560].

Теперь парламенту оставалось только, согласно с решением 27 августа, составить «тариф» оставляемых парижских косвенных налогов, но было ясно, что до осенних каникул (8 сентября) он не успеет это сделать. Вопреки мнению Брусселя, считавшего, что верховный суд имеет право продлить свою сессию не спрашивая ничьего разрешения, парламент обратился за таким разрешением к королеве. Она позволила судьям заседать еще 15 дней, с правом дальнейшего продления срока, если этого потребуют обстоятельства.

А между тем Мазарини, уже решив для себя вопрос «Что делать?», размышлял над проблемой «Кто виноват?».

Уже в депеше от 1 сентября венецианский посол Морозини выражал убеждение, что решение о дне ареста парламентариев было не простой ошибкой, но ловушкой, подставленной первому министру его противниками. Ставшему жертвой провокации кардиналу остается либо срочно заключать мир, либо уезжать в Италию.

Посол отмечает распространение в Париже антимазаринистской агитации и вообще антиитальянских настроений: «Не могу и описать теперешнюю ненависть ко всем иностранцам и в частности к итальянцам, которая в эти дни не раз оборачивалась трагическими последствиями»[561].

Не имевший недостатка в осведомителях кардинал также приходит к выводу: против него составлен настоящий заговор.

Он заметил активизацию тех парламентариев, которые хотели бы отнять регентство у Анны и передать его Гастону Орлеанскому; в этом случае первым министром стал бы фаворит Гастона аббат Луи де Ларивьер (1595–1670). Год назад, в дни опасной болезни Людовика XIV, когда перспектива перемены регента выглядела реальной, Мазарини пообещал Ларивьеру выхлопотать для него в Риме кардинальскую шапку — и было похоже, что аббат уже начал терять терпение.

Но не отсюда исходила прямая угроза. Кардиналу вскоре становится ясна фигура главного организатора заговора. Это его бывший союзник Шавиньи, питомец Ришелье — тот самый, кого он в 1643 г. спас от полной опалы, сохранив в составе Узкого совета в качестве «министра без портфеля». Шавиньи поддерживает тесные связи с герцогом Лонгвилем и коадъютором Гонди. Настроения герцога, губернатора Нормандии и мужа сестры Конде, внушают большие опасения, о его недовольстве кардиналу аккуратно доносит секретарь Лонгвиля Бенжамен Приоло.

Но кроме того, Шавиньи удалось завязать тесные связи с группой особо недовольных парламентариев.

Они собираются на дому у советника Большой палаты парламента аббата Пьера де Лонгея, опасного и решительного интригана, который имеет большое влияние на упивающегося своей славой Брусселя. В ту же группу входит друг Шавиньи, президент одной из апелляционных палат Пьер Виоль, в свое время безуспешно пытавшийся занять должность личного канцлера королевы. Шавиньи часто навещает эти сходки, он вообще стал очень активным, «наносит сотню визитов в день»[562] и, похоже, всерьез метит на место первого министра. Предполагается, что один из оппозиционеров (может быть, даже сам Бруссель) на общем заседании парламента предложит просить королеву привести в действие парламентское постановление 1617 г., запрещавшее иностранцам участвовать в управлении Францией. Правда, оппозиция сейчас в меньшинстве, но кто знает, как отнесется народ Парижа к столь популярному лозунгу?

А пока бывший друг усиленно распространяет нелестные для первого министра слухи. Иезуит о. Полен, духовный отец тестя Шавиньи, счел необходимым довести до сведения Мазарини, ссылаясь на разговор со своим подопечным: о кардинале говорят, что именно он горячо побуждал (échauffé extrêmement) королеву арестовать Брусселя, тогда как Шавиньи всегда был против этой операции. «Особенно замечательно, — пишет в блокноте Мазарини, — что никто более месье де Шавиньи не побуждал королеву принимать ее решение», он ставил ей в пример энергичное поведение покойного Ришелье; он даже предупреждал несогласного с ним кардинала, что тот может лишиться благосклонности регентши, если будет возражать против задуманной акции[563].

9 сентября Шавиньи неожиданно объявил о своем намерении в ближайшие дни выехать на две недели из столицы. Будущий первый министр как будто не хочет присутствовать при событиях, которые произойдут совсем скоро? Двор не может более медлить, если не желает, чтобы его отъезд из Парижа выглядел бегством.

Рано утром 13 сентября Мазарини вместе с королем выехали в Рюэль, бывшую загородную резиденцию Ришелье (на полпути между Парижем и Сен-Жермен-ан-Лэ). Анна задержалась в Париже еще на два дня: 15 сентября она, помолившись в церкви Кордельеров и посетив свой любимый монастырь Валь-де-Грас, спокойно выехала в Рюэль после обеда. Все это не внушало бы подозрений, если бы не нервозность некоторых министров: Сегье уехал рано утром 14 сентября вместо того, чтобы быть на назначенном им накануне заседании Большой канцелярии; Летелье поспешно выехал тогда же, не предупредив даже своего первого помощника по министерству. Стали покидать столицу придворные, стоявшие за непримиримое подавление оппозиции, во главе со старым маршалом д'Эстре, — и горожане не могли не заметить, что багаж у выезжавших очень велик, словно они боялись оставить в Париже свое имущество.

Все же предъявлять правительству претензии как будто не было оснований, и когда Виоль 15 сентября предложил в той апелляционной палате, где он был президентом, начать расследование против тех, кто увез короля из Парижа, он не был поддержан даже ближайшими коллегами.

Положение изменилось утром 18 сентября, когда был арестован Шавиньи; министра заточили в том же Венсеннском замке, губернатором которого он до этого являлся. Затем приказ о ссылке в его беррийские земли получил Шатонеф: после Дней Баррикад надежды бывшего хранителя печатей вернуться к власти явно оживились, и Мазарини надо было свести с ним старые счеты.

Случись это до отъезда двора из Парижа, парламентское большинство не стало бы беспокоиться о судьбе приспешника Ришелье, не имевшего к тому же никакой судейской должности. Но теперь, когда правительство оказалось в безопасном отдалении от столицы, этот арест возбуждал беспокойство: Мазарини задумал что-то недоброе и, понятно, для начала избавился от своего соперника. Что же будет дальше?

19 сентября с фронта вернулся принц Конде. На него рассчитывали обе противоборствующие стороны, хотя никто не мог точно сказать, какую позицию займет победитель при Лансе. Ясно было одно: пока он воюет с испанцами, правительство не может начать войну с Парижем. И вот полководец вернулся — новый повод для беспокойства!

Тогда же в столице распространился слух: с севера к Парижу приближается стоявший между Соммой и Уазой 4-тысячный корпус немецких наемников под командованием Эрлаха. Не начинает ли осуществляться план голодной блокады Парижа? Горожане начинают закупать впрок продовольствие, на рынке возникает ажиотажный спрос. «В Париже только и говорят, что о войсках Эрлаха, все закупают зерно и солонину…», — записал 21 сентября д'Ормессон[564].

Но двор не делает никаких угрожающих жестов. Совсем наоборот: на общем собрании парламента 22 сентября было сообщено о разрешении королевы продлить его заседания еще на неделю, вместе с просьбой ускорить работу над «тарифом», ведь пока это дело не завершено, народ совсем не платит налогов. И более того: затем второй президент де Мем огласил перед коллегами долгожданный правительственный документ: полученную им генеральную «комиссию» на председательствование в Палате правосудия, причем были поименованы все предлагаемые двором кандидаты в судьи будущей палаты (4 — от парламента вместе с Мемом, 3 — от Счетной палаты, 3 — от Налоговой палаты, 2 — от Большого Совета и 4 королевских докладчика). Можно представить себе, какое оживленное обсуждение (и возражения: назначение судьями членов Большого Совета и королевских докладчиков было неприятно парламенту) последовало бы за этим в иных условиях. Но сейчас все повернулось совсем не так, как рассчитывало правительство.

После ареста Шавиньи руководство радикальной оппозицией взял в свои руки Гонди, и задуманная им контратака увенчалась полным успехом. Сразу после зачтения официальных документов слово неожиданно взял подученный коадъютором Виоль. Он заявил, что теперь все это уже не важно, что после отъезда двора, правительственных репрессий, когда к Парижу приближаются войска, нужно позаботиться о безопасности столицы. Тщетными оказались попытки Моле вернуть собрание к обсуждению вопросов, поставленных правительством. По предложению коронных магистратов парламент единогласно принял решение отправить ко двору депутацию с просьбой возвратить короля в Париж, дабы рассеять все опасения, или же дать какие-либо другие гарантии. Но для оппозиционеров этого было мало: должно было прозвучать имя виновника всех бедствий. И оно прозвучало. Бланмениль, Виоль, Новион страстно обличали Мазарини, обвиняя его во всех возможных пороках («Он чернее дьявола!» — восклицал президент Новион)[565]. Почти все парламентарии с энтузиазмом присоединились к мнению Бланмениля и Виоля: пригласить на завтра в парламент принцев крови, пэров и коронных сановников, дабы ввести в действие парламентское постановление 1617 г., запрещавшее иностранцам участвовать в управлении государством. Это самочинное приглашение повторяло прецедент 1615 г., тогда же резко осужденный правительством. Имя Мазарини в тексте постановления не упоминалось, но это ничего не меняло: было ясно, что парламент объявил войну кардиналу и не хочет иметь дело с первым министром.

Моле было поручено тем же вечером отправиться во главе депутации ко двору, передать королеве просьбы возвратить короля в Париж, отвести от столицы стягивающиеся к ней войска; а также пригласить вельмож на завтрашнее большое заседание парламента.

Это поручение было исполнено, и королева заметила, что у Моле во все время его речи «были слезы на глазах: он страдал, что его заставили впутаться в такую авантюру»[566]. Но личные переживания первого президента не помешали ему четко изложить требования своей корпорации и дать понять, что независимо от согласия регентши парламент будет заседать, «чтобы непрерывно заниматься реформой государства»[567].

Реакция двора была резкой. Анна решительно отказалась вернуться с королем в столицу, заявив, что здоровье сына для нее важнее всех парижских слухов и сплетен. Сегье напомнил, что разрешение работать во время каникул было дано парламенту исключительно для решения вопроса о «тарифе», и рассмотрение им всех прочих сюжетов является незаконным. Все бывшие на аудиенции принцы (Гастон, Конде, Конти, Лонгвиль) объявили, что отклоняют приглашение парламента и не явятся на его завтрашнее заседание; при этом Конде говорил с особой горячностью. После аудиенции во время обсуждения дела в Узком совете даже был поставлен вопрос, не распустить ли вообще Парижский парламент, заменив его комиссией из королевских докладчиков и членов Большого Совета[568], но это было уже чересчур, и ограничились тем, что просто кассировали постановление парламента от 22 сентября.

В этот момент многое, если не все, зависело от позиции первого полководца Франции. Когда Мазарини после Дней Баррикад отправил Конде успокоительное письмо (он пытался уверить его, что теперь все улажено и установилось спокойствие) — тогда принц ответил кардиналу посланием, исполненным убийственного сарказма.

«Нет ничего менее спокойного, чем народ, который делает все, что ему вздумается; который силой оружия заставляет своего короля освободить узников; который прогоняет камнями гвардейцев е. в-ва; который разоружается и разбирает баррикады не по приказу короля, а по решению парламента…»[569]. Конечно, первый принц крови не мог не быть разгневан бунтом черни, лишившим его плодов блистательной победы, но его гнев явно обращен и против Мазарини. Он даже для приличия не может согласиться с показной самоуверенностью премьера. Неужели кардинал не понимает, что его колеблющаяся политика ведет монархию к гибели? И не должен ли сам Конде стать спасителем страны, отстранив ради этого, если понадобится, первого министра?

Политическая оппозиция рассчитывала на такие настроения принца. Конде посылал какие-то письма Шавиньи (которые последний сумел уничтожить при аресте), он был в хороших личных отношениях с Гонди, к которому приехал для откровенной беседы в архиепископскую резиденцию на другой день после аудиенции 22 сентября.

Коадъютору в эти дни приходилось вести очень тонкую игру. Он должен был и натравливать парламентариев на Мазарини, и удерживать их от слишком дерзких акций, чтобы не раздражать Конде, чьим политическим кредо было изречение: «Я зовусь Луи де Бурбон и устои трона подрывать не могу». Надо было внушить принцу, что защита трона не означает защиту первого министра. Коадъютор подсказывает Конде хитроумную «макиавеллистскую» тактику: пусть принц резко осуждает непокорность парламента, это понравится королеве и позволит подорвать влияние на нее кардинала; а тем временем Конде возьмет в свои руки ведение переговоров с парламентом (это будет тем легче, что парламентарии, конечно, откажутся иметь дело с Мазарини), и тогда любые сделанные им уступки будут выглядеть как вынужденные и неизбежные.

Однако Мазарини был не менее хитроумен, чем Гонди, он разгадал план противника и нашел блестящий ответный ход. В его блокноте содержится удивительный совет королеве: пусть регентша почаще, и особенно в присутствии Конде, жалуется на чрезмерное миролюбие его, кардинала! Пусть даже говорит, что может и сменить первого министра! Тогда принц будет думать, что его старания приближаются к успеху и станет тем сильнее привязан ко двору[570].

Анна действительно последовала этому совету, старательно симулируя перед наивными слушателями свое недовольство кардиналом.

Утром 23 сентября парламентарии собрались, чтобы обсудить отчет Моле об аудиенции у королевы. Первый президент старался по возможности смягчать свою информацию (он даже приписал Анне обещание вскоре вернуться), но затем вошли коронные магистраты и объявили об акте кассации решений парламента. Началась жаркая дискуссия, от вчерашнего единодушия не осталось и следа. Было похоже, что многие раскаивались в том, что накануне поддались панике и вступили в прямую конфронтацию с правительством. Их желаниям найти выход из опасной ситуации соответствовало предложение просто представить королеве ремонстрации на акт кассации, заверив ее в добрых намерениях парламента, и подождать, каков будет ответ.

Однако Бруссель высказал мнение, вокруг которого сплотилась радикальная оппозиция: ремонстрации, конечно, отправить, но обсуждения вопроса о вводе в действие постановления 1617 г. не прерывать, а тем временем срочно позаботиться о безопасности столицы, отдав ратуше распоряжения об охране городских ворот, «и предписав губернаторам и оффисье окрестных городов обеспечить свободу провоза в Париж продовольствия»[571].

Предложения Брусселя были приняты минимальным большинством голосов, 73 против 70. Парламент показал готовность к сопротивлению, но итоги голосования все же подавали правительству надежду на возможность переговоров.

Присутствовавший на этом заседании д'Ормессон записал в дневнике: «Я никогда не видел такой горячности… Люди лгали, лишь бы возмутить спокойствие; говорили, будто бы уже в Сен-Дени вошли войска с целью помешать провозу съестных припасов… Это привело меня к выводу, что общественное благо отныне стало лишь предлогом для сведения личных счетов»[572].

Характерно, что Лебуэндр, с восторгом внимавший речам старших коллег, когда они говорили о том, как бы облегчить положение народа, к требованию отставки Мазарини отнесся очень критически; постановление 22 сентября он считает роковой ошибкой: оно так встревожило кардинала, что он решился на войну с Парижем, тогда как против него активно выступала лишь небольшая группа парламентариев, а парламент в целом «достаточно ясно показал, что не считает уместным предъявлять претензии (de s'attacher) к первому министру»[573].

Конечно, это суждение было наивным: как мы видели, Мазарини разработал план усмирения Парижа сразу же после Дней Баррикад, и те из парламентариев, кто почуяли в нем врага, могли не жаловаться на свою интуицию. Но верно и то, что персонификация конфликта означала его переход в качественно новую фазу: впервые парламент предъявил претензии на контроль за составом правительства. Лозунг «Долой Мазарини!» мог привлечь на сторону оппозиции многих недовольных министром аристократов и генералов. Сдобренный националистическими мотивами, он вполне мог иметь успех в массе парижского населения. Однако сам по себе этот лозунг, в отличие от антиналоговой программы, не мог сплотить вокруг Парижского парламента широкие слои всего французского общества — в этом вскоре предстояло убедиться.

А между тем в Париже 23 сентября ажиотажные закупки продовольствия достигли небывалого размаха. Этому способствовало и то, что стало известно: накануне из Пале-Рояля был вывезен еще остававшийся там из-за болезни младший брат короля, так что в столице не осталось никого из членов королевской семьи. На Главном рынке весь хлеб был раскуплен уже утром, произошли первые погромы домов скупщиков. Свидетельствует священник Жан де Тулуз: 23 сентября «каждый начал запасаться кто хлебом, кто зерном. Особенно спешили с этим злонамеренные купцы, и был взломан дом на площади Мобер и другие дома, ибо их хозяева слишком жадно приобретали хлеб. И когда иезуиты закупили зерно на Гревской площади и хотели его увезти, их зерно тоже разграбили»[574].

Увидев, что одних намеков на возможные угрозы оказалось недостаточно, чтобы напугать парламент (а решиться на большее правительство тогда не могло: процесс заключения Вестфальского мира вступил в завершающую стадию, и никак нельзя было упустить эту возможность), двор решил пойти на переговоры. Уже вечером 23-го королева вызвала к себе депутацию Парижской ратуши, заверяла в своей благосклонности к парижанам, которые-де сооружали августовские баррикады из самых добрых побуждений, и опровергала все тревожные слухи. Настроения при дворе (приведем оценку ситуации, данную Талоном)[575] были далеки от уверенности: опасались, что стойкость парламента вызовет восстание, которое могло бы стать примером для других городов.

«К тому же все дела находились как бы в подвешенном состоянии: народ отказывался платить, вообразив, что парламент освободит его от всех налогов, а то немногое, что собиралось в провинции, припрятывали сборщики и контрактанты, дабы вернуть себе долги по их авансам, так что в казне совсем не было денег».

Итак, 24 сентября дворяне, присланные Гастоном и Конде, передали в парламент письма от своих патронов. В очень любезном и предупредительном тоне (совсем не похожем на тон их речей во время позавчерашней аудиенции) принцы, упомянув о невозможности для них принять предложение явиться во Дворец Правосудия, сами пригласили парламентариев прислать свою депутацию в резиденцию двора, «дабы посоветоваться о средствах, которые будут сочтены подходящими для исполнения воли их в-в и для общественного спокойствия» (цитата из письма Гастона)[576].

Судьи подбодрились: оказывается, их просто хотели запугать, но они выдержали испытание. Согласие на переговоры было дано сразу. Депутаты получили наказ вести переговоры только с принцами и Сегье, но ни в коем случае — с кардиналом. Прежде всего нужно было, дабы устранить возникшее недоверие, просить вернуть короля в Париж; освободить Шавиньи и возвратить из ссылки Шатонефа; вообще добиться полной амнистии, «чтобы все политические заключенные (prisonniers d'Etat) были освобождены». Нужно еще раз просить о снижении тальи 1648 г. на 25 % от размера брутто. «Когда все это будет обещано или исполнено, можно будет приступить к обсуждению вопроса о беспорядках в государстве и просить принцев прибыть в парламент»[577].

За всем этим выдвижением предварительных условий стояло желание парламентариев (видимо, умело направляемых Моле) как можно дольше не обсуждать главный вопрос, вызвавший политический кризис — их требование отставки Мазарини: оно как бы и подтверждалось отстранением кардинала от переговоров, и ставилось в зависимость от успеха конференции. «Было необходимо, — сказано в "Мемуарах" Моле, — предложить нечто совсем иное, чем то, о чем ранее говорилось, дабы эта перемена помогла забыть то, что вызвало столько шума»[578].

25 сентября в Сен-Жермен-ан-Лэ (куда двор накануне переехал из Рюэля) начались переговоры между принцами (Гастон, Конде, Конти, Лонгвиль) и депутацией парламента. Депутаты во главе с Моле изложили свои выработанные накануне предварительные условия, прибавив к ним просьбу продлить парламентскую сессию на все время осенних каникул исключительно для занятия государственными делами, а также предложение провести следующее заседание уже в Париже — возможно, во дворце Гастона. В этот день состоялся лишь первый обмен мнениями: принцы легко согласились на продление работ парламента и решительно возражали по всем остальным статьям, включая возвращение короля в столицу и перенос туда конференции.

В центре обсуждения оказался вопрос об освобождении Шавиньи: поставив это условие, парламент покушался на давнюю правительственную практику административных арестов, а между тем Шавиньи был не судейским оффисье, но министром, и эдикт 1467 г. к нему не относился. Правительство могло ссылаться на многочисленные прецеденты арестов, которые не были в свое время опротестованы парламентом, тогда как в арсенале оппозиции были лишь суждения о несправедливости подобной практики, туманные и неточные отсылки на некие старые ордонансы, да еще на «правило 24 часов», — предложение Палаты Св. Людовика, обойденное молчанием в декларации 31 июля. Теперь королевской власти предстояло открыто определить свое отношение к этой важнейшей юридической новации.

Переговоры растянулись более чем на неделю; к правительственной делегации присоединились Сегье, Ламейрэ и интендант финансов Тюбеф. Из источников неясно, кто именно выдвинул идею совместно рассмотреть все предложения ПСЛ, — такого пункта не было в первоначальных инструкциях парламентской делегации. Известно лишь, что 1 октября Гастон Орлеанский передал парламентариям текст «Статей» ПСЛ с резолюциями королевы напротив каждой статьи. Само по себе это было важнейшим завоеванием парламента, рушилась основная идея декларации 31 июля: отложить обсуждение неприемлемых предложений на неопределенный срок, вплоть до специально созванного собрания нотаблей.

Мазарини предстояло с сожалением убедиться (о чем он записал в своем блокноте), что, в отличие от имперских или испанских дипломатов, парижские судьи совсем не умеют вести переговоры «цивилизованным образом», в духе взаимных уступок, на каждом из своих требований они настаивают как на единственном[579]. Они понимали, что в момент, когда послы в Мюнстере и Оснабрюке готовятся к подписанию мирных договоров, правительство не может идти на срыв конференции и риск войны с Парижем.

Главным предметом споров было «правило 24 часов», — пункт, который стал именоваться статьей об «общей безопасности». Объявляя 1 октября об отказе королевы удовлетворить это требование, Сегье произнес большую речь в защиту монаршей прерогативы арестовывать тех, «чьи преступления не должны быть известны публике», подчеркивая разницу между государственными и частными преступлениями. «Если в сфере частных преступлений лучше, чтобы сто виновных избежали наказания, чем чтобы погиб один невинный, то в делах государственного управления пусть лучше страдает сотня невинных, чем по вине одного лица погибнет государство»[580].

Королева согласна издать декларацию об общей амнистии и заявить там, что впредь судебные процессы всегда будут проводить регулярные суды, а не чрезвычайные комиссии, но нельзя отнять у монарха права содержать без суда под арестом важных государственных преступников.

Отвечая канцлеру, Моле всячески старался связать «правило 24 часов» с эдиктом Людовика XI 1467 г., провозгласившим принцип несменяемости судей (хотя там такого правила не было); ему важно было подчеркнуть, что парламент желает не каких-то неслыханных новшеств, но возобновления и «расширения» (ampliation) в том же духе старых законодательных актов.

Когда 2 октября на общем собрании парламента были оглашены ответы королевы на «Статьи» ПСЛ и парламентарии увидели, что регентша не желает отказаться от произвольных арестов, было решено, что следующий день переговоров должен быть последним; если соглашение не будет достигнуто, депутаты не вернутся в Сен-Жермен и парламент сам займется обсуждением всех спорных вопросов[581].

Опираясь на эту резолюцию, парламентская делегация стала форсировать завершение переговоров. Если правительство не хотело, чтобы парламент занялся самостоятельным законотворчеством, ему следовало пойти на максимальные уступки.

3 октября оно попыталось отделаться от нежелательного требования с помощью оговорки. Сегье объявил, что королева согласна передавать всех арестованных регулярным судам самое позднее через три месяца — все-таки не через сутки! — «если характер преступления не будет таким, что столь быстрая передача окажется противоречащей благу государства»[582].

Парламентарии с негодованием отвергли эту грубую уловку заявив, что согласиться с ней значило бы признать законность произвольных арестов. С большим трудом их удалось убедить вернуться на следующий день, в воскресенье 4 октября, чтобы получить окончательные ответы королевы по всем пунктам.

В этот день им было объявлено, что регентша принимает в целом все предложения ПСЛ, делая оговорки лишь по двум статьям. В том, что касается статьи об «общей безопасности» королева решила разграничить интересы судейской элиты и всех прочих подданных. «Правило 24 часов» было принято лишь по отношению к оффисье верховных палат, а максимальный срок предварительного заключения всех остальных арестантов был определен в 6 месяцев, после чего они непременно должны бы ли предстать перед регулярным судебным трибуналом. Такой срок мог показаться слишком длинным, но все же уступка была весьма существенной: при Ришелье без суда и следствия сидели годами, да и при регентстве Бофор отсидел почти 5 лет от ареста до своего побега. (Заметим, что знаменитый английский Habeas Corpus Act, который появится лишь через 30 лет, в принципе не распространялся на политические преступления.) Кстати, именно в эти дни мать Бофора предъявила в парламент запоздавший иск с просьбой рассмотреть обвинения против ее сына, дав ему возможность оправдаться — и парламент, не форсируя дела, все же принял его к рассмотрению.

Вторым пунктом, по которому правительство проявило упорство, был все тот же вопрос о нормах сокращения тальи: оно согласилось сократить ее на 25 % не только для 1648, но и для 1647 г., но непременно считая от размера нетто.

Теперь, когда определилось отношение регентши ко всем предложениям ПСЛ, стала ясна необходимость новой королевской декларации, которая дополнила и заменила бы декларацию 31 июля. Королева предложила парламенту самому составить проект такой декларации. Небывалое решение, этот знак монаршего доверия даже смутил некоторых парламентариев, привыкших не составлять, а критиковать законы.

Но в тот же день, 4 октября, королева настояла на том, чтобы принцы и министры подписали секретную декларацию, направленную против Парижского парламента[583].

В ней было сказано, что правительство согласилось со статьей об «общей безопасности» только при условии, что парламент не будет больше просить ничего нового, что он завершит все дела в течение следующей недели. Если же парламентарии продолжат свои общие заседания или уже после соглашения возобновят их под любым предлогом, то подписавшиеся советуют королеве «принять самые крайние меры против названного парламента» и обещают приложить все силы к исполнению того, что тогда будет решено ради утверждения королевского авторитета. Под документом стояли подписи Гастона, Конде, Конти, Мазарини, Лонгвиля, Сегье и Ламейрэ.

В ходе переговоров у парламента было еще одно средство давления, которым он, хотя и не сразу, воспользовался: отмена своей властью отдельных налогов при составлении нового «тарифа». Вся эта работа, ради которой только и была продлена его сессия, была оставлена после того как судьи бросили свой вызов Мазарини, и в сентябре еще не было принято ни одного решения. Между тем народ не желал платить ничего.

26 сентября в Ратушу явился мэтр Жан Кулле, откупщик сбора с пригоняемого в Париж скота (pied fourché) и сообщил, что он несет большие убытки: ему удается взимать лишь немногие суммы «из-за мятежей и нападений на его служащих», чему способствует отсутствие «тарифа», а пока большинство его бюро закрыто.

В тот же день магистратам пришлось выслушать и жалобу двух откупщиков сбора со ввоза местного вина, тоже сетовавших на то, что отсутствие «тарифа» стало причиной «насилий, ежедневно совершаемых толпами в 300–400 человек, которые заставляют пропускать бесплатно все, что им угодно», в ночь на 25 сентября были даже взломаны ворота Пон-дю-Кальвэр (квартал Марэ) и через них ввозят вино без уплаты пошлины. Поэтому откупщики заявили, что они прекращают выплаты по ассигнованным на их откуп рентам ратуши, просят быстро навести порядок и обеспечить безопасность их служащих[584].

Терпевшая убытки от такого беспорядка и вообще от длительного отсутствия двора в столице купеческая верхушка начинает выражать недовольство парламентом, сомневаясь в его способности взять ситуацию под контроль. 2 октября Дюбюиссон-Обнэ внес в свой дневник запись о состоявшемся тайном собрании администраторов (gardes) Шести Гильдий, где говорилось, что нужно послать депутацию к королю «и заверить его, что они не замешаны ни в чем том противном королевской службе, что уже произошло и происходит ныне»[585]. Мазарини также пишет в своем блокноте: «Богатые буржуа резко высказываются против парламента», особенно отмечая преданность двору всех купцов, бывших его поставщиками[586].

2 октября парламент начал, наконец, принимать решения по «тарифу». Возвращаясь к своей роли защитника народных интересов, он отменил взимание сборов за пригон скота, которое, как мы видели, и так уже было сорвано парижанами. Предлогом для отмены было то, что учредивший этот откуп королевский акт не был верифицирован в парламенте, но лишь прошел регистрацию в Налоговой палате. Правительство восприняло этот жест как многозначительный вызов: парламент не счел нужным обратиться с соответствующей просьбой к королеве, проявив нелояльность в момент, когда еще шли переговоры и как бы действовало негласное перемирие.

Но просто кассировать дерзкое постановление было рискованно. При завершении конференции, 4 октября правительственная сторона выразила согласие с тем, чтобы сборы по «тарифу» ежегодно сокращались на 500 тыс. л. (включая сюда уже произведенное парламентом урезание), а распределение этой скидки оставалось бы во власти парламентариев.

Намеченный королевой срок завершения работ парламента оказался нереальным, и его пришлось продлять. За неделю парламентарии успели только вчерне рассмотреть статьи ПСЛ вместе с резолюциями регентши (за исключением оставленной напоследок статьи об «общей безопасности»).

А между тем толпы вокруг Дворца Правосудия все росли, люди ждали отмены поборов по «тарифу», и 12 октября дело дошло до тревожного инцидента.

После того как прозаседавший до вечера парламент не смог принять никакого решения по злободневному вопросу о снижении сборов с ввозимого в Париж вина, «наполнившие дворец виноградари, лодочники и возчики, не ввозившие вино в городские предместья в ожидании нового регламента, стали сильно шуметь, оскорбляли господ судей и клялись, что если те не примут желаемое постановление, они сами его примут»[587]. Затем толпа напала на коляску купеческого старшины Леферона (заседавшего в парламенте в качестве президента одной из апелляционных палат), и главе города пришлось спасаться бегством; горожане угрожали разграбить его дом, и напуганный Леферон велел на всякий случай вынести из него ценные вещи.

В парламенте снова стала проявляться склонность к умеренности. Все были согласны в необходимости уступить народу, отменив ряд пошлин, примерно на 58 су с мюида (274 литра) ввозимого в столицу вина, но когда 13 октября парламентариям предстояло решать, отменить ли эти поборы немедленно собственным постановлением, как было сделано 2 октября со сбором с пригона скота (так предлагал Бруссель) или вначале испросить на то разрешение королевы, большинством голосов было одобрено это последнее мнение: по прикидкам получалось, что после этой отмены будет превышен оговоренный правительством лимит сокращений в 500 тыс. л. в год.

Встревоженная нападением на главу парижского муниципалитета, королева сама вызвала в Сен-Жермен делегацию парламента на вечер 13 октября. Регентша согласилась увеличить лимит сокращений до 1,2 млн л. и продлила парламентскую сессию до 15 октября, но решительно отказалась издать отдельную декларацию о сокращении пошлин со ввоза вина, разумно рассудив, что после этого придется издавать аналогичные декларации по другим налогам. Парламентариям приходилось выбирать: либо не принимать никаких частных решений, пока не будет выработано общее решение по всему «тарифу» (и тем провоцировать новые волнения), либо все же взять инициативу на себя и отменять налоги поодиночке, своей властью.

В постановлении Парижского парламента от 14 октября обстоятельно изложено содержание ходатайства 150 виноторговцев, доставлявших в Париж по Ионне и Сене бургундские вина; в нем были подробно перечислены все пошлины, которые приходилось выплачивать этим виноторговцам[588]. Пять дорожных пошлин составляли скромную общую сумму 13 су с мюида, но при ввозе в Париж платили в 22 раза больше: 16 различных поборов всего на 14 л. 5 су 2 денье с мюида. Такая сложность французской податной системы объяснялась тем, что всякое увеличение пошлины с одного и того же товара оформлялось как новый откуп, сдававшийся новым контрактантам. Виноторговцы просили отменить все надбавки на ввоз вина, введенные после 1610 г., года смерти доброго короля Генриха IV, что означало бы их сокращение до 3 л. 4 су 2 д., в 4,5 раза.

Уже после ввоза, при продаже в Париже, они выплачивали 3 л. 4 су 6 д. с мюида, да еще 5 %-ный сбор с продажи. Требовали денег за свои услуги и королевские оффисье — перекупщики, куртье, контролеры — их аппетиты тоже надо было умерить.

На утреннем заседании 14 октября парламентарии не успели принять решение по столь животрепещущим вопросам, и за это поплатились. На выходе они подверглись нападению толпы виноторговцев и трактирщиков: президенту Немону порвали мантию, не лучше обошлись и с другими «пэрами парламента», всем им пришлось искать убежища в резиденции Моле при Дворце Правосудия. Из толпы кричали, «что парламент о них не заботится, что он думает только о своих интересах»[589].

Потрясенные этими эксцессами, руководители парламента сочли за благо немедленно объявить просителям об удовлетворении хотя бы части их просьб. Вечером 14 октября было решено отменить несколько ввозных пошлин на уже намеченную сумму в 58 су 6 д. с мюида (т. е. 2 л. 18 су 6 д.)[590]. Это было, конечно, несравненно меньше того, что требовали виноторговцы, всего четверть от их запроса, но и такая скидка уменьшала годовой доход короны на 877,5 тыс. л., и было решено просить королеву увеличить лимит дозволенных сокращений с 1,2 до 2 млн л. в год. Поборы, взимаемые перекупщиками и контролерами, были сокращены на треть и ограничены максимумом в 1,5 л. с мюида.