Помоги проекту - поделись книгой:
Уверенности в том, что народ удовольствуется таким решением, ни у кого не было, для охраны парламентариев была вызвана королевская стража из Шатле; распустили даже слух, что первого, кто совершит насилие, тут же казнят, для чего будто бы и палач уже наготове. Но обошлось: толпа спокойно выслушала постановление и разошлась, прокричав даже «Да здравствует король!».
На другой день, 15 октября, коронные магистраты предстали перед королевой с просьбой увеличить лимит сокращений до 2 млн л.; они обещали, что сразу после распределения этой скидки парламент разойдется на каникулы. При дворе были очень раздражены этим новым запросом, и лишь после долгого совещания с советниками регентша объявила о своем согласии, продлив сессию до 18 октября включительно и оговорив, что эта уступка является последней.
Талон понял ситуацию так, что двор готов, если парламент самовольно продолжит свои заседания после поставленного срока, кассировать все его решения и выслать весь верховный суд в полном составе из Парижа, после чего началась бы кровавая гражданская война[591]. Выступая 16 октября в парламенте с отчетом об аудиенции, он решительно советовал поскорее прекратить общие заседания. Генеральный адвокат говорил, что нужно «подавить дерзость народа»; напомнив об инциденте 12 октября, когда подвергся нападению сам купеческий старшина, Талон квалифицировал эту акцию как «более мятежную и более опасную, чем даже Баррикады»: тогда народ защищал репрессированных парламентариев, теперь же он проявляет полное пренебрежение к магистратам…[592]
Даже и в этой ситуации в парламенте все еще раздавались голоса, призывавшие отказаться от всякого соглашения с двором. Однако за примирение выступил Бруссель; правда, «отец отечества» не упустил случая еще раз проявить заботу о народе, предложив снизить талью больше, чем предлагалось королевой, хотя и не на 25 % от брутто, как вначале требовал парламент, а лишь на 20 % (предложенная двором скидка в 25 % от размера нетто при пересчете к брутто составляла лишь 16,7 %). Предложение Брусселя было принято. Характерно, что в эти тревожные дни парламент проявлял к нему особую предупредительность. Несмотря на срочность поставленных вопросов, вечерние заседания дважды отменялись только потому, что они были почему-то неудобны почтенному старцу: вдруг еще народ подумает, что важные дела решают за спиной его кумира!
17 октября парламент огласил перед оффисье ратуши и Шатле выработанное им решение о раскладке дарованной королевой скидки в 2 млн л. в год с парижских городских пошлин. 54 % от общей суммы пришлось на сокращение пошлин со ввоза вина (1080 тыс. л.), затем шли скидки с таможенных сборов (248 тыс. л.), с пригона скота (240 тыс. л.) и т. д.[593]
Теперь парламенту оставалось составить проект новой королевской декларации (и на это они испросили у королевы еще 4 дня) — и вместе с тем обсудить, наконец, статью об «общей безопасности». Ее обсуждение затянулось на два дня (19–20 октября).
Казалось бы, после того как упорной парламентской делегации удалось 4 октября вырвать у регентши ограничение срока административного ареста для всех королевских подданных 6 месяцами, а для оффисье всего сутками, судьям оставалось только воспользоваться плодами этой победы, если только не просить о новых уступках. Но настроения в парламенте были уже не те, что три недели назад. Неприятно пораженные непочтительностью народа, парламентарии стали податливее к доводам правительства.
О характере дискуссии подробнее всего сообщает в своем рукописном дневнике советник Первой палаты прошений Пьер Лальман; однако и здесь мы не найдем имен выступавших в пользу того или иного решения[594].
Известно лишь, что наметились три подхода. Самые умеренные предлагали вообще отказаться от письменной фиксации королевских обещаний, удовольствовавшись устными заверениями регентши и принцев. Крайняя оппозиция, разумеется, хотела воспользоваться уступками двора и даже «постановить, что все подданные короля могут содержаться под стражей только в обычных тюрьмах» (т. е. не в королевских замках вроде Бастилии или Венсенна; тем самым обращение с жертвами административного ареста ставилось бы под контроль регулярных судейских трибуналов). Но победила «средняя» точка зрения: пункт об «общей безопасности» в декларации, конечно, должен присутствовать, но прямо говорить в нем следует только о гарантиях безопасности оффисье, «а что касается прочих подданных короля, то о них сейчас не говорить, но оставить за собой право, в случае если начнутся преследования против каких-либо выдающихся лиц (contre aulcuns extraordinaires), разбирать их дело на основании представленных ими жалоб». (Последняя оговорка должна была оставаться секретной, без включения в декларацию.)
В результате текст парламентского проекта статьи (который без изменений войдет в королевскую декларацию) стал выглядеть так:
«И мы желаем, чтобы никто из наших подданных, какого бы состояния он ни был, впредь не мог подвергнуться уголовному преследованию иначе как в формах, предписанных законами и ордонансами нашего королевства, а не через посредство комиссаров и назначенных судей…».
(Иными словами,
«… и чтобы ордонанс Людовика XI от октября 1467 г. соблюдался по его форме и содержанию…».
(В этой ссылке на прецедент состояло главное лукавство. При переговорах в Сен-Жермене Моле усиленно подчеркивал: «правило 24 часов» является логическим развитием и расширением знаменитого акта 1467 г. Следовательно, отсылка не только на букву, но и на дух этого эдикта могла создать впечатление, что в какой-то косвенной, негласной форме «правило 24 часов» все же принимается правительством[595]. На самом деле Людовик XI декларировал только принцип несменяемости судей, но уж этот принцип, действительно, парламентарии постарались расширить, доведя до абсолюта.)
«… и в частности, чтобы никто из наших оффисье суверенных и других судов не мог быть обеспокоен при исполнении им его должности посредством письменного приказа (par lettre de cachet) или иным способом, каким бы то ни было образом, как того и требуют вышеназванные ордонансы и их привилегии»[596].
Итак, о «правиле 24 часов», соблюдение которого королева готова была обещать для одних лишь оффисье, в парламентском проекте вообще не говорилось. Для себя парламентарии добивались большего, полной неприкосновенности, чтобы ни одного судью нельзя было арестовать даже на сутки без согласия на то его трибунала. Если же в полученном им предписании говорилось не об аресте, а о высылке, оффисье не должен был подчиняться приказу не объявив о нем лично в своей палате, после чего он обязан был поступать в соответствии с ее решением. (Такое постановление было принято парламентом в тот же день в секретном порядке.)
Было также специально постановлено просить королеву либо освободить всех уже арестованных в административном порядке, либо предъявить им обвинения и передать их дело в соответствующий трибунал.
21 октября на общем собрании парламента был целиком зачитан уже готовый проект новой декларации. Замечаний не было, когда вдруг раздался протестующий голос: «И это все?». Это советник одной из апелляционных палат Жан Кулон выразил свое недоумение: почему же забыли о том решении, с которого месяц назад и начался политический кризис? О намерении запретить иностранцам участвовать в правительстве? Пусть принцы и пэры не захотели обсуждать этот вопрос в парламенте, но разве нельзя просить о том королеву? Предложение Кулона было поставлено на голосование и не прошло, хотя у него и нашлось несколько десятков темпераментных сторонников. Но похоже, что застрельщики антимазаринистской акции 22 сентября — Новион, Бланмениль, Виоль — на этот раз промолчали. Им была известна позиция Конде.
Обольщаемый двором принц уверовал, что после того, как он успешно завершил сен-жерменские переговоры с парламентом, отступивший в тень Мазарини будет во всем послушен его советам и уже нет надобности в его отставке. Он дал это понять оппозиционерам и услышал в ответ, «что раз он берет под свое покровительство месье кардинала, то и у них ничего нет против его особы»[597].
И еще один вопрос остался в «подвешенном» состоянии — вопрос о созыве Палаты правосудия, персональный состав которой был представлен на рассмотрение парламента на том самом заседании 22 сентября, которое ознаменовалось началом политического кризиса, вследствие чего предложение правительства так и осталось не рассмотренным. О Палате правосудия все как будто забыли. Двор такое забвение вполне устраивало, а парламент? Здесь, вероятно, возобладало мнение, что после проведенных реформ лозунг созыва Палаты правосудия утратил свою актуальность; что не стоит запугивать сразу всех финансистов, а с отдельными одиозными личностями парламент может разобраться и сам, без помощи судей из других верховных палат. Так или иначе, этот вопрос перестал быть источником напряженности в отношениях между двором и парламентом.
22 октября парламентская депутация во главе с Моле представила королеве проект новой декларации. Со стороны двора был высказан ряд частных замечаний. Сегье особенно возмущался тем, что документ был представлен уже в виде чистовика, написанного на пергаменте и готового к подписанию — как будто у него, канцлера, нет права ни на какие поправки. Моле твердо заявил, что так оно и есть: в парламентском проекте ничего изменять нельзя, он должен быть подписан без всяких поправок, иначе пришлось бы проводить новые обсуждения в парламенте, что могло бы привести только к новым осложнениям. Против этой правды было невозможно спорить и министры, поколебавшись, уступили ультиматуму: в тот же день декларация была подписана и завизирована, а через два дня, 24 октября, верифицирована парламентом.
За день до этого, 23 октября, парламент принял важное «кадровое» решение: «В будущем в суверенные палаты не будут приниматься откупщики, контрактанты, их поручители и компаньоны, их дети и зятья; а те, которые к настоящему времени уже приняты в какую-либо из названных палат, не смогут быть допущены в другие палаты, какие бы разрешения на то они ни получили»[598].
Декларация 22 октября 1648 г.[599] была важнейшим актом, кульминационным пунктом наступления парламентской оппозиции. Она не только оформила договоренности по конкретным вопросам финансовой политики, но и приобрела значение некоего «конституционного» документа бессрочного действия, за соблюдением которого предстояло следить парламенту.
Новая декларация состояла из 15 статей и открывалась краткой преамбулой, где было сказано о неполноте предшествующей декларации 31 июля и невозможности откладывать долее решение не рассмотренных в ней вопросов.
Статья 1 пересматривала норму снижения тальи, установленную декларацией 31 июля (12,5 % для 1648 г. и 25 % для 1649 г., при исчислении от дохода нетто), определив эту норму в 20 % от суммы брутто; эта последняя сумма, которая не должна была пересматриваться, была фиксирована в 50 млн л., скидка составляла 10 млн л.
Трудно переоценить принципиальное значение такого факта, как вмешательство парламента в определение общего размера тальи. Правда, пока речь шла только о двух годах, о чрезвычайной военной ситуации. Но если война продолжится — сможет ли парламент оставаться в стороне от этого вопроса? И если прецедент будет закреплен достаточным числом повторений — не захочет ли парламент осуществлять свой контроль и в мирных условиях? Разве случайно он так настаивал именно на снижении тальи? Это означало бы подрыв самих основ абсолютной монархии.
Статья 2 подробно перечисляла отменяемые парижские пошлины, воспроизводя парламентское решение от 17 октября.
Статья 3 оговаривала, что в будущем косвенные налоги должны сдаваться на откуп с аукциона в Государственном совете. (О немедленной пересдаче всех откупов — как то предлагала ПСЛ и просил 21 августа парламент — уже не упоминалось.)
Статья 4 гарантировала, что в ближайшие 4 года с оффисье не будут взиматься чрезвычайные поборы в какой бы то ни было форме, а после этого срока — только по актам, «должным образом верифицированным»; отменялись все недоимки по такого рода поборам. Здесь же определялись размеры легального сокращения жалованья оффисье. С 1649 г. все оффисье верховных палат и «казначеи Франции» должны были получать 75 % от их официального жалованья (3 сентября на аудиенции королева обещала только 50 %, и для всех прочих, нижестоящих оффисье эта норма осталась в силе). После окончания войны выплаты жалованья должны были производиться в полном размере.
Статья 5 подтвердила постановления парламента от 1 сентября о легальных размерах всех сокращенных платежей по рентам (62,5 % по рентам, ассигнованным на габель, эд и платежи духовенства и 50 % по всем прочим), без сокращений, оговоренных королевой 3 сентября. В этих размерах рентные платежи должны были производиться в первую очередь, раньше, чем даже отчисления в государственное казначейство.
Статья 6 воспроизводила одно из самых радикальных предложений ПСЛ в области финансовой политики. До заключения мира правительство обязалось не выкупать никаких рент или должностей. Такие операции зачастую производились по завышенным нормам, если это было нужно для расчетов государства со своими заимодавцами. Именно поэтому предписывалось всем лицам, получившим, начиная с января 1630 г., выкупные платежи (срок давности был даже увеличен на 5 лет по сравнению с предложением ПСЛ) вернуть в казну полученные деньги; их взносы конвертировались в новые ренты «из 14-го денье» (7,1 % — законный процент в сфере государственного кредита), ассигнованные на те же фонды, что и выкупленные ренты или должности. Разумеется, выплаты по этим новым рентам подлежали урезанию, оговоренному в ст. 5 декларации. Если же обнаруживалось, что выкуп был произведен с завышением, излишек следовало возвратить в казну в четырехкратном размере.
Те из выплачиваемых рент, которые были учреждены после января 1630 г. по не верифицированным эдиктам, попросту аннулировались, и правительство освобождалось от своих платежей. Напомним, что, по мнению парламента, правом верификации, а не простой регистрации обладал только он, но не другие верховные суды. В заключение ст. 6 провозглашала правило, что вся юрисдикция по вопросу о рентах принадлежит только Парижскому парламенту. Оставшись одни на политической арене (остальные суверенные палаты были распущены на осенние каникулы), парламентарии постарались расширить свою сферу влияния за счет союзников.
Итак, ст. 6 декларации освящала целый ряд мер государственного банкротства с принудительным изъятием денег у спекулировавших на обесцененных рентах финансистов. Она предполагала проведение широкого расследования их спекуляций, которым должен был заниматься только парламент, так что оппозиция могла рассматривать это расследование как эквивалент созыва Палаты правосудия.
Статья 7 предусматривала проведение в 6-месячный срок проверки законности всех случаев залога частей королевского домена. Парламент должен был проверять оправдательные документы, Счетная палата, под контролем двух назначенных короной парламентариев — правильность произведенных платежей.
Статья 8 ограничивала возможность короны пользоваться так называемыми ordonnances de comptant (адресованными казначейству приказами о выплатах денег наличными). Отныне эти никем не контролируемые королевские приказы могли применяться лишь для оплаты секретных расходов, но не для расчетов с кредиторами, призванных скрыть истинные размеры получаемых последними процентов[600].
Статья 9 гарантировала, что в ближайшие 4 года не будут создаваться новые судейские и финансовые должности (а затем — только по законно утвержденным эдиктам). Все уже созданные, но еще не купленные должности уничтожались. Контроль над исполнением этого решения опять-таки передавался Парижскому парламенту.
Статья 10 предоставляла гарантии против актов злостного банкротства со стороны откупщиков: из их имущества не исключались суммы, переведенные на имя жены или детей, купленные на имя подставных лиц должности. Все договоры о разделе имущества с супругами, оформленные после получения откупов, в этом случае считались недействительными.
Статья 11 содержала обещание правительства в двухмесячный срок представить в парламент проект упразднения ряда мелких парижских должностей.
Статья 12 воспроизводила оба предложения ПСЛ по вопросам торговли и промышленности (см. гл. IV), как «либерального» (отмена торговых монополий), так и протекционистского характера (запрет ввоза ряда товаров).
Статья 13 должна была защитить народ от насилий солдат во время постоев и прохода войск. В рамках доходов от тальи создавался специальный фонд расходов на передвижения армии (estapes), остававшийся в руках сборщиков для оперативного употребления. (До того на эти цели взимались особые поборы, сдаваемые на откуп; теперь их судьба оказывалась под вопросом.)
Статья 14 защищала компетенцию регулярных судебных трибуналов от вмешательства Государственного совета. Отныне эвокации процессов в Госсовет не могли производиться по простому приказу монарха, — требовалось прошение одной из сторон и благоприятное заключение одного из королевских докладчиков. Суд самих королевских докладчиков потерял право что-либо судить в последней инстанции, парламент утвердил свою власть над ним в качестве апелляционного трибунала.
Статья 15 повторяла постановление парламента об «общей безопасности», подробно разобранное нами выше. Хотя правительству и удалось избежать законодательного ограничения практики административных арестов тех подданных, которые не имели счастья обладать судейской должностью, — сам факт подкрепления принципа несменяемости всех судейских оффисье их почти абсолютной неприкосновенностью был неприемлем и опасен. Монархия могла лишиться всех средств персонального воздействия на свой судейский аппарат, превращавшийся в сплоченное этой неприкосновенностью привилегированное сословие.
Верифицировав 24 октября новую декларацию, парламент сразу же разошелся на осенние каникулы, сократившиеся менее чем до трех недель. Навязавшие свою волю регентше парламентарии чувствовали себя победителями и благодетелями своей страны. Правительство подсчитывало убытки: по оценке Дюбюиссона-Обнэ, его годовой доход сокращался более чем на 30 млн л. (10 млн л. с тальи, 2 млн л. с парижских пошлин, 3 млн л. с пошлин всех других городов и более 15 млн л. из-за увеличения расходов на жалованье оффисье)[601].
Не было уверенности, что такие потери будут возмещены выжиманием денег из финансистов, получение срочных займов от которых оставалось насущно необходимым.
В тот же день, 24 октября, когда парижские парламентарии торжествовали свою победу, дипломаты в Мюнстере и Оснабрюке поставили свои подписи под Вестфальскими мирными трактатами. Но известие об этом почетном и выгодном мире с империей не вызвало во Франции никакого воодушевления: главная война, война с Испанией все еще продолжалась, и конца ей было не видно. Дни Баррикад помогли испанцам быстро избавиться от шока, вызванного поражением при Лансе, и к тому же французская армия потерпела 6 октября крупную неудачу на итальянском фронте: была снята осада Кремоны.
Командовавший ею маршал Дюплесси-Прален всецело объясняет это финансовым кризисом: «Пришлось уменьшить хлебный паек, и дошло до того, что его стали выдавать только раз в неделю; большинству солдат пришлось искать пропитание во враждебной стране, и их часто убивали крестьяне», к концу осады во французском войске ежедневно умирали от голода 50–60 человек[602]. Не удивительно, что Испания решила продолжать войну в расчете на истощение противника и продолжение смуты во Франции.
Но на время установилось затишье. Во исполнение просьбы парламента 27 октября был освобожден из-под ареста Шавиньи. Ко двору его не вернули, экс-министру было предписано жить в его имении. Мазарини не простил бывшего друга, ставшего предателем.
29 октября в Сен-Жермен прибыла депутация парижской ратуши с просьбой о скорейшем возвращении короля в столицу. Мазарини активно поддержал эту просьбу, надеясь хотя бы отчасти примирить парижан со своей особой. К тому же вид восстановленной политической стабильности должен был избавить императора Фердинанда III от сомнений в необходимости ратификации Вестфальского мира.
Вечером 31 октября весь двор без всякой помпы, тихо вернулся в Пале-Рояль. Полуторамесячный кризис окончился. Он показал, что Париж нельзя запугать, что им можно овладеть только силой.
А пока — было затишье. И иллюзии… Не молодой радикал, а человек старого поколения, государственный советник Андре д'Ормессон-отец внес 28 октября в свой дневник высокую оценку вырванной парламентом королевской декларации: «Ограничивая королевскую власть, она возвращает ее к тому состоянию, когда король сможет хорошо управлять, и все здравомыслящие люди считают, что это дело не рук человеческих, а Божьего милосердия, оказанного Франции ради ее сохранения»[603].
Но был ноябрь, войска уходили от границы на зимние квартиры и стягивались к Парижу.
Парижская война
К концу ноября стало ясно, что никакого единства парижских верховных палат под гегемонией парламента более не существует. Во время сентябрьско-октябрьского кризиса парламентарии могли выступать от лица всей оппозиции только потому, что другие суверенные трибуналы в это время пользовались заслуженным осенним отдыхом. Но каникулы закончились; составленная и верифицированная парламентом декларация 22 октября была, как и подобало, передана на рассмотрение в Счетную и Налоговую палаты. Могли ли они воздержаться от критических замечаний, тем более что парламентарии в ряде пунктов явно покушались на их полномочия? Однако если этот разлад между бывшими союзниками мог быть только приятен правительству, то другое обстоятельство вызывало раздражение и у министров, и у парламента: судьи обеих верховных палат старались перещеголять парламентариев в оппозиционности, показать себя куда большими народными заступниками. В результате казалось бы окончательно решенные финансовые вопросы вновь ставились под сомнение и возвращалась пагубная для сбора налогов обстановка неясности.
Первой определила свою позицию Счетная палата. Уже 27 ноября был составлен ее акт о верификации новой королевской декларации с перечислением критических замечаний[604].
По ст. 2 предлагалось сократить пошлины со ввоза вина в Париж в большем размере, чем было намечено парламентом (для ввоза по воде размер пошлины уменьшить более чем на 10 %, для ввоза по суше — на целую треть). По ст. 5 сочли возможным ввести в льготную категорию рантье (т. е. тех, кто получал бы 62,5 %, а не 50 % рентных платежей) владельцев рент, ассигнованных на талью. По ст. 6 Счетная палата пошла на прямую конфронтацию с парламентом, заявив, что все изложенные в ней меры государственного банкротства могут исполняться только ей самой (тогда как, согласно декларации 22 октября, вся юрисдикция по этому кругу вопросов передавалась парламенту).
Но самый сильный удар по государственному бюджету наносила поправка к ст. 8. Эта статья декларации, ограничив никем не контролируемые выплаты по ordonnances de comptant действительно секретными расходами, не устанавливала никаких цифровых пределов для этих последних. Счетная палата решила заполнить лакуну и постановила производить платежи по ordonnances de comptant в размере не более чем на 3 млн л. в год. При 58,8 млн л., израсходованных по этой статье в 1646 г., такая норма была необычайно скудной. Правительство лишалось возможности расплачиваться со своими кредиторами, скрывая истинные размеры получаемых ими процентов.
Налоговая палата приступила к рассмотрению новой декларации 21 ноября и работала очень обстоятельно, попутно разбирая различные поступавшие в ее адрес прошения[605]; ее труд был завершен верификацией с поправками только 30 декабря.
Уже принятая в первый день рассмотрения поправка к ст. 1 вызвала немало шума. Она поставила важнейший вопрос, обойденный молчанием в декларации 22 октября (хотя он и был со всей определенностью поставлен уже в первых рекомендациях ПСЛ): вопрос о запрете сдачи сбора тальи на откуп.
«Авансы по сбору тальи могут выплачиваться только в первой половине 1649 г., и те, кто их выплатят, не должны ни прямо или косвенно участвовать в сборе этого налога, ни вмешиваться в действия оффисье, ни получать свое возмещение иначе как из рук государственного казначея»[606].
Итак, вызывавший особую ненависть крестьян финансист-откупщик, собиравший талью с помощью аппарата своих грубых и бесцеремонных служащих, должен был уйти из французской деревни. Его место должны были занять регулярные сборщики-оффисье — «казначеи Франции» и элю. Они, конечно, тоже могли (и должны были) авансировать казну, исполняя роль финансистов локального уровня, но их возможности были не так велики, как у откупщиков-профессионалов, и правительство много теряло от этой замены. Установленный 6-месячный срок был минимальным: судьи наивно полагали, что когда собравшие урожай крестьяне начнут платить талью, надобность в авансировании вообще отпадет. Постановление Налоговой палаты было прямым ответом на объявление сюринтенданта финансов Ламейрэ о предстоящей сдаче тальи на откуп при уровне комиссионных 15 % (тогда как раньше комиссионные составляли 25 %)[607]. Но оказалось, что для крайней оппозиции неприемлема и такая попытка ограничить доходы откупщиков: откупных контрактов по талье не должно было быть вообще.
Утвердив 23 ноября ст. 2 декларации, Налоговая палата внесла оговорку о том, что подлежат упразднению все поборы, в ней не верифицированные. В казалось бы окончательно утвержденном «тарифе» парижских пошлин предстояло заново разбираться… И действительно, 17 декабря палата специально подтвердила, что состав «тарифа» должен быть пересмотрен назначенными для того комиссарами[608].
По ст. 5 Налоговая палата поддержала мнение Счетной палаты о льготе для владельцев рент по талье и распространила эту льготу на всех владельцев аналогичных рент Лионской ратуши. Поправка к ст. 6 подрывала всю радикальную инициативу парламента: освобождались от реституций лица, получившие свои выкупные платежи по актам, должным образом верифицированным[609]. Это означало бы неизбежные конфликты с парламентариями, которые считали законной только свою верификацию.
Парижскому парламенту, лишенному возможности подправлять им самим составленную декларацию, оставалось зорко следить за ее соблюдением и решительно протестовать против нарушений. А основания для протеста давало прежде всего положение с армией. Действовавшая уже в начале декабря внутрипарламентская комиссия (по 2 депутата от каждой палаты) отмечала явное нарушение ст. 13 декларации, требовавшей оплачивать передвижения и постои солдат из урезанного фонда тальи, а между тем правительство учреждало для этой цели, как и раньше, новые специальные поборы, сводя на нет сокращение тальи.
Еще хуже было то, что и эти с трудом собираемые деньги до солдат из казны не доходили, и им должны были выплачивать денежное довольствие хозяева тех домов, где они размещались на постой.
3 декабря генеральный прокурор парламента Мельян предупредил Ламейрэ, что парламентарии собираются принести королеве жалобу «на то, что солдатам не платят денег, и из-за этого они повсюду грабят, всё разрушают и предаются бесчинствам, так что приходится опасаться волнений и общего мятежа в народе»[610]. Под той же датой Дюбюис-сон-Обнэ отметил в дневнике слухи о том, что жители Суассона, Нуайона и Пуатье убивают солдат и офицеров из расквартированных там гарнизонов.
9 декабря советники младших палат потребовали проведения общего собрания, заявив, что нарушение ст. 13 ведет к «ужасным грабежам», совершаемым голодными солдатами в окрестностях Парижа[611]. Моле пришлось назначить такое собрание на 16 декабря.
Особенно серьезные народные волнения в ноябре — декабре происходили в Руане: в предместьях столицы Нормандии с 19 ноября разместились на зимние квартиры сроком на пять месяцев 22 роты полка Гастона Орлеанского (около 900 солдат)[612]. Им давно уже не платили жалованья и их командиры открыто заявили, что войска не будут соблюдать предписанные им правила постоя, подкрепленные специальным постановлением Руанского парламента. Солдаты требовали увеличить суточное довольствие для рядовых с 2 до 8 су, для капитанов — с 1 до 6 л. Защищенные городскими стенами и личной привилегией свободы от постоя, парламентарии и эшевены не спешили оказать финансовую помощь беззащитным предместьям. Тогда начались грабежи, разоряемые хозяева оставляли свои дома, солдаты выносили всё что можно, разрушали строения и грелись у костров, сложенных из их деревянных каркасов. Пять раз за месяц жители предместий устраивали шумные манифестации у зданий парламента и ратуши, забрасывали их камнями (другого оружия у них не было), требуя защитить их от разгула солдатни.
Сам Гастон Орлеанский прислал муниципалитету Руана строгие инструкции для своего полка, но когда первый эшевен отправился в предместье Сен-Север и потребовал от капитана д'Эпуи зачитать их перед солдатским строем, тот решительно отказался, проявив непочтительность даже к воле шефа.
19 декабря Руанский парламент назначил двух своих советников комиссарами по выявлению фактов солдатских бесчинств. Но слабость парламента состояла в том, что с сентября он был представлен послушным велениям двора и потому крайне непопулярным новым «семестром», многие советники которого к тому же не были нормандцами. Капитаны городской милиции отказывались выполнять распоряжения этого «семестра», признавая над собой власть только губернатора, его генерального наместника и первого президента парламента (никого из них тогда не было в Руане). Поэтому когда во второй половине дня парламентские комиссары отправились к войскам в предместье Сен-Север с требованием выдать им для суда одного уличенного в грабежах солдата — их сопровождали только протоколист и два привратника, но не было никакой вооруженной охраны. Офицеры, естественно, отказались выдать грабителя, осыпаемым оскорблениями и насмешками комиссарам пришлось удалиться.
22 декабря произошли новые, еще более мощные манифестации жителей предместья (в основном женщин) перед зданием парламента, и только тогда парламентариям с большим трудом удалось убедить городских капитанов приступить к общей мобилизации милиции.
Только к концу декабря при дворе, наконец, спохватились. В столице дело явно шло к войне с оппозицией, и оставлять в столь близком тылу неспокойный Руан было неблагоразумно. 27 декабря в столицу Нормандии прибыл с широкими полномочиями государственный советник де Безансон, генеральный комиссар лагерей и армий Франции. Он произвел прямо на смотру аресты виновных солдат, трое из них были приговорены парламентом к повешению, и вскоре полк Гастона получил приказ уйти из Руана.
Но вернемся в Париж, где правительство, с тревогой ожидавшее возобновления 16 декабря общих заседаний парламента, накануне этого рокового дня отдало приказ «всем офицерам быть готовыми к выходу из города при первых слухах о волнениях, возбуждаемых парламентом»[613].
В парламент 16 декабря явились Гастон и Конде. Тактика правительства, равно как и Моле с его сторонниками, состояла в том, чтобы по возможности оттянуть принятие парламентариями каких-либо актов, поручив вновь созданной парламентской комиссии проверку всех нарушений декларации 22 октября. Правда, Гастон выразил недовольство возобновлением общих собраний, но в целом говорил в очень примирительном тоне, клятвенно заверяя в желании двора устранить все поводы к недовольству.
Этот план был сорван Брусселем, заявившим, что парламент должен немедленно «пресечь бесчинства военных» и что это вполне в его власти. Конде, который в этот день был настроен особенно нервно и агрессивно, прервал дерзкого старца: парламент ничего не может предписывать войскам, это дело герцога Орлеанского, генерального наместника королевства! Обиженный старик «очень мягко» заметил, что раз здесь нет свободы слова, то лучше вообще молчать. Гастон поспешил вмешаться, вежливо сказал, что, конечно, «месье Бруссель может говорить всё что хочет». Тот завершил свое выступление, обвинив власти в нарушении данного Гастоном во время сен-жерменских переговоров устного обещания не подводить к столице войска ближе чем на 20 лье; все это надо расследовать, а тем временем пусть городские власти укрепят столицу и «обеспечат безопасность подданных короля»[614].
После этого обсуждение приняло сумбурный характер, обвинения в адрес правительства сыпались одно за другим; казалось, что желаниям судей связать руки министрам уже нет никаких пределов.
Требовали освободить всех арестованных, вернуть всех высланных (Шатонефу в тот же день было послано разрешение вернуться из ссылки, но называли еще и Вандома, и эмигрантку Шеврез) и даже восстановить на службе уволенных еще в августе за нарушение дисциплины капитанов трех рот лейб-гвардии (Конде снова взорвался: «Если я захочу прогнать кого-нибудь из моих слуг, я не обязан отдавать в этом отчета, и тем более король вправе увольнять своих офицеров!»)[615].
Очень интересовались, куда делись 15 млн л., полученных Ламейрэ за последние полгода, если ни солдатам, ни судьям не платили жалованья. (Они, очевидно, были потрачены на секретные расходы по фонду ordonnances de comptant, и Гастон мог только заверить, что ему известно их употребление.)
Один из советников, Пьер Деланд-Пэйан, когда-то в молодости служивший кавалерийским офицером, принялся поучать Конде, сколько денег нужно тратить на армию.
Бланмениль предложил выделить один определенный день в неделю специально для обсуждения общественных дел и нарушений королевской декларации.
Заявил о себе и враг Мазарини Виоль. В свойственной ему елейно-ханжеской манере он сказал, что, как видно, парламент и министры еще не дошли до понимания истинной причины всех зол, и что он постоянно молится за то, чтобы Святой Дух снизошел и просветил их. Окончательно взбешенный этим показным благочестием, Конде, забыв о приличиях, вскричал: «Да что же, мы с Месье (с Гастоном. —
17 декабря истязание министров продолжалось. Впервые были затронуты вопросы внешней политики. Некий Клод Обри де Бреванн, советник одной из палат прошений, напрямую спросил; почему Лонгвиля и д'Аво отозвали из Мюнстера именно тогда, когда они были готовы заключить мир с Испанией? Не потому ли, что этого не хотели те, кто наживается на войне? Конде (который старался вести себя сдержаннее, чем накануне) все же не мог смолчать (по версии Гула, он сказал всего лишь: «Не говорите о Лонгвиле, он мой зять»), и сразу же получил от оратора замечание по поведению: в парламенте прерывать выступающего имеет право только первый президент![617]
Президент Новион поддержал младшего коллегу и пошел дальше. Никто еще так не превозносил величие парламента и неограниченность его компетенции. Он говорил, что парламент — «единственное место во Франции, где должны обсуждаться государственные дела, и в их числе вопросы о мире, войне и заключении союзов, как и прочие важные предметы». Иронически сняв шляпу перед новыми суверенами, Конде заявил, что всегда «короли оставляли за собой власть объявлять войну, заключать мир и прочие подобные договоры и сообщали о том парламенту только когда всё уже было сделано и подписано». Новион быстро отпарировал: если принц будет ссылаться на одни документы, то он — на другие[618].
Все эти оскорбления и пререкания сильно подействовали на гордого принца, который вскоре заявил все еще рассчитывавшему на него коадъютору, что больше не может переносить «наглость этих буржуа, которые покушаются на королевскую власть»[619]. Отныне позиция Конде определилась — в готовой начаться войне с Парижем он будет беспощадным врагом этих взбунтовавшихся «буржуа».
Свободная дискуссия завершилась решением создать комиссию по постатейному рассмотрению нарушений декларации 22 октября. Затем по жалобе генерального прокурора Мельяна на бесчинства солдат в окрестностях Парижа, «из-за чего деревни и городки могут быть оставлены жителями», было принято постановление, запрещающее военным совершать насилия над королевскими подданными; судье по уголовным делам при Шатле и прево военной полиции (maréchaussée) Иль-де-Франса было предписано немедленно вместе со своими отрядами отправиться в рейды по окрестностям столицы дабы пресечь солдатские грабежи[620]. Предполагалось, что этот акт прямого действия не нуждается в одобрении регентши; королеву же решили особо просить, чтобы солдаты не занимали те пункты, через которые в Париж везут продовольствие.
После однодневного перерыва, 19 декабря Моле, сообщая о первых итогах работы комиссии по соблюдению декларации, попытался предотвратить опасность новой конфронтации с правительством. Он сказал, что нарушений слишком много и не все можно проверить, а потому лучше не принимать никаких постановлений, а просто составить большую записку для королевы. На это резко возразил Бруссель: «Раз дело идет о нарушениях, ремонстрации неуместны — надо отдавать приказы и следить за их исполнением»[621]. Почувствовав, что весь парламент того же мнения, первый президент прервал обсуждение, вызвал коронных магистратов и передал им для исполнения текст принятого два дня назад постановления о пресечении солдатских грабежей.
В тот же день парламент единодушно решил просить королеву отвести гарнизоны от Парижа, выплатить жалованье войскам и «приказать, чтобы узники, содержащиеся в Бастилии и других крепостях были освобождены или переданы их судьям»[622].
В Париже царила тревога. Распространился слух, будто в ночь на Рождество, когда все будут в церквах, в столицу войдут войска и начнется общая резня. Памфлеты требовали отставки Мазарини. Моттвиль свидетельствует: «На всех улицах и площадях было расклеено множество клеветнических плакатов. В конце Нового моста был столб, на котором каждое утро появлялись новые сатирические стихи, безнаказанно оскорблявшие королевские особы»[623].
21 декабря королева принимала депутации Счетной и Налоговой палат. Целью правительства было добиться снятия двух ключевых поправок к декларации: об ограничении размеров платежей по ordonnances de comptant и о запрете сдачи тальи на откуп. Не удалось ни то, ни другое. Первый президент Налоговой палаты Жак Амло де Больё произнес ответную речь, которая, по словам Гула, «была словно сочинена на парижских баррикадах»[624]. Он не только решительно отклонил всякую мысль о сдаче тальи на откуп (ибо откупщики своими вымогательствами доводят плательщиков до разорения, и от этого ослабевает любовь народа к монарху), но и предъявил полный набор требований, необходимых для претворения в жизнь декларации 22 октября: отвод войск к границам, освобождение всех государственных заключенных, возвращение высланных, восстановление на должностях уволенных и т. п. С большим трудом удалось убедить Налоговую палату продлить срок, в течение которого разрешалось авансировать государство в счет сбора тальи, еще на 6 месяцев, до конца 1649 г.
Итак, оппозиция ставила министров в тупиковое положение: она требовала немедленно выплатить жалованье солдатам и тем восстановить дисциплину, — и в то же время мешала заключить необходимые для этого займы. Кредиторы не получили бы теперь достаточно высокие проценты, коль скоро они лишались права самим собирать талью и не могли рассчитывать на негласные выплаты по ordonnances de comptant.
Положение осложнялось еще и тем, что сбору налогов через регулярный провинциальный аппарат «казначеев Франции» и элю мешал разразившийся острый конфликт между двумя этими эшелонами власти. Предметом конфликта стал вопрос о праве каждого из «казначеев Франции» председательствовать на собраниях элю при раскладке тальи между приходами — и соответственно контролировать справедливость этой раскладки, подавляя проявления местного фаворитизма. Этот порядок был утвержден королевскими эдиктами 1635 и 1637 гг., но оказался временным: в 1642–1643 гг. право контроля как в элекциях, так и в генеральствах было передано интендантам. После отзыва последних «казначеи Франции» старались вернуть себе это право, но элю не хотели уже никакого контроля над собой — свобода так свобода! — ссылаясь на то, что оба эдикта были зарегистрированы на королевских заседаниях (т. е. без свободы обсуждения).
Выше (см. гл. IV) упоминалось об активной деятельности центрального бюро «казначеев Франции», но и элю имели свое центральное бюро в столице, начавшее собираться с 1641 г. и координировавшее их действия. 22 декабря парижские синдики элю разослали по элекциям циркуляр с предписанием повсюду отказывать «казначеям Франции» в праве на председательствование. Это означало переделку всех уже составленных «комиссий» по сбору тальи на 1649 г., исходивших из принципа верховенства «казначеев Франции» (председателю из их числа, чтобы провести свое мнение, достаточно было заручиться поддержкой всего двух элю)[625].
Жалобы на непокорность элю поступали от «казначеев Франции» в декабре — январе в их центральное бюро из генеральств Тур, Пуатье, Мулен[626], но правительство было не в силах навести дисциплину по финансовой вертикали власти. Оно и не стремилось к этому, будучи убеждено, что порядок в провинции может быть восстановлен только после возвращения туда (возможно, в замаскированном виде) людей из центра, персонажей типа интендантов. «Казначеям Франции» оставалось только негодовать: «Мы видим в общем бунте подчиненных нам оффисье нечто подобное происходившим в прошлые века восстаниям слуг против их господ»[627].
Оказавшись в тупике, министры попытались сыграть в открытую. В Счетную палату была направлена для верификации королевская декларация, в которой объявлялось о намерении правительства, ввиду чрезвычайной финансовой ситуации, принимать займы из 10 % годовых, причем общая сумма займов никак не ограничивалась. Конечно, здесь был и расчет на то, чтобы противопоставить Счетную палату парламенту. Риск же состоял в том, что установленный размер процента намного превышал официальную норму (как уже упоминалось, ренты ратуши учреждались «из 14-го денье», т. е. при 7,1 %), и это было ничем не замаскированным и не ограниченным нарушением ст. 6 Октябрьской декларации. Зато, может быть, успех предложения позволил бы избежать гражданской войны, к которой вело провоцирующее поведение парламента. Мнения в Счетной палате разделились…
Непримиримость парламента давала правительству основание привести в действие свою секретную декларацию 4 октября. Но решиться на это было нелегко, тем более что против осады Парижа возражал сам Гастон Орлеанский, уверовавший в свои способности умиротворителя. На него надеялась и часть зажиточной городской верхушки, — 19 декабря «многие видные буржуа (notables bourgeois) Парижа» посетили его, выразив благодарность за благожелательное поведение в парламенте, и Гастон обещал «не оставлять Париж»[628]. Начинать войну, когда генеральный наместник королевства мог оказаться по ту сторону фронта, было немыслимо.
Королева пригласила к себе на 29 декабря депутацию парламента. Гастон должен был непременно присутствовать на аудиенции, которой, видимо, предполагалось придать примирительный характер, и когда в этот день у него случился приступ подагры, прием был перенесен на 30 декабря.
И тут случилось нечто небывалое и непредставимое. Парламентарии отказались прибыть по вызову королевы! Извинившись, они объяснили, что в этот день у них будет очень важное общее собрание, отменить которое ну никак невозможно. Взрыв негодования оскорбленной регентши! Анна запрещает проводить собрание: оно будет знаком неповиновения. Тем не менее заседание состоялось, хотя Моле не хотел на нем председательствовать и думал сорвать его, удалившись из зала. Его удержали, объяснив, «что если он уйдет, председателем сделают кого-нибудь другого»[629].
Парламенту нужно было определить свое отношение к посланной в Счетную палату декларации о займах. Раздражала попытка правительства обойти верховный суд в вопросе столь важном, да еще связанном с нарушением Октябрьской декларации. Очень многие выступавшие призывали восстановить единство суверенных трибуналов, возобновив с этой целью заседания Палаты Св. Людовика.
Поделиться книгой: