Помоги проекту - поделись книгой:
Для начала представим читателю таблицу ординарных доходов французской казны в 1635 г. (год начала войны, когда доходы планировались еще по довоенным критериям) и в 1643 г. Имеются в виду те доходы, которые реально дошли до центрального казначейства (доход нетто). До Кольбера государство почти не располагало сведениями об общей сумме налогообложения, выплаченной населением (доход брутто), которая складывалась из дохода нетто и так называемых вычетов (charges), шедших на оплату государственного долга — рент, жалованья, процентов по займам. Нашим источником будет опубликованная в 1789 г. авторитетная сводка Малле, работавшего в начале XVIII в. в качестве первого заместителя генерального контролера финансов, сводка охватывает период с 1600 по 1695 г.
Далее в книге все цифры французского бюджета даны по этой работе Малле (исключения оговариваются)[185].
Как видим, структура доходов сильно изменилась. Особенно выросла талья, почти в 7 раз, ее доля увеличилась с 14,1% до 62 % ординарного дохода нетто. За войну расплачивались крестьяне — наиболее беззащитный класс налогоплательщиков. Этот подъем был беспрецедентным: в 1600–1620 гг. чистый доход по талье и добавочному к ней сбору тальону никогда не превышал 11 млн л.; затем наметилась явная тенденция к его снижению, соответствовавшая устоявшимся взглядам политиков французского абсолютизма на то, как сделать налогообложение более равномерным: для этого нужно было увеличивать долю сдаваемых на откуп косвенных налогов за счет тальи — таково было мнение и Сюлли, и Ришелье[186]. С началом войны развитие пошло в обратном направлении: прямые налоги с непривилегированных стали намного перевешивать доходы от косвенного налогообложения, которое тогда считалось более справедливым. Запланированный еще при жизни Ришелье (видимо, в расчете на последнее, решающее военное усилие) рост тальи в 1643 г. был особенно разительным: с 19,4 млн л. в 1642 г. (это был год некоторого послабления: в 1641 г. талья нетто составляла 34,2 млн л.) до 49,8 млн л., более чем в 2,5 раза!
Столь же наглядной представляется резко возросшая неравномерность в обложении лишенных представительного самоуправления элекционных земель и земель Штатов.
В показателях 1635 г. обращает на себя внимание исключительная роль казуальных доходов (64,9 %) — той дани, которую оффисье выплачивали своему государству. Ординарная часть этого фонда (полетта) составляла лишь 10 %, остальное давали продажа новых должностей и прочие поборы; недаром Малле для 1611–1656 гг. выделял казуальные доходы из общей суммы ординарных сборов, хотя и не включал их в экстраординарные. Уже в 1620-х годах стало правилом, что сборы с оффисье составляют половину ординарного дохода нетто, а открывшаяся с 1631 г. полоса хронического противостояния правительства и парламента (см. гл. II) соответствовала и крутому росту казуальных поборов: с 17,2 млн л. в 1631 г. до 28,2 млн л. в 1632 г. и рекордной цифры 36,9 млн л. в 1633 г. В 1634–1639 гг. они держались на высоком уровне, в среднем 28,7 млн л., и только в последние годы правления Ришелье, когда парламент присмирел, правительство смягчило свою политику. В 1640 г. поступления от казуальных доходов снизились с 33,3 до 18,3 млн л., в 1641 г. оставались на этом уровне (18,1 млн л.), в 1642 г. снова резко сократились, до 8,7 млн л., и в 1643 г. повысились лишь незначительно (9,6 млн л.).
Правда, это послабление правительство компенсировало сокращением прямых расходов на аппарат оффисье. Королевская декларация от 24 октября 1640 г. урезала жалованье всех оффисье — как столичных, так и провинциальных — на один квартал, т. е. до 75 %.
В 1642 г., пощадив на этот раз оклады членов всех верховных палат и коллегии «королевских секретарей» (ими были многие крупные финансисты), правительство срезало еще полквартала из жалованья всех нижестоящих оффисье, доведя его до 62,5%[187].
Но и урезанные оклады выплачивались с большими задержками: в 1643 г. еще не было выдано жалованье оффисье за 1641 г.[188] Конечно, само по себе жалованье не составляло главного источника доходов богатой парижской судейской элиты, но провинциальные оффисье ощущали этот удар по своему кошельку очень болезненно[189].
О том, сколько реально выплачивало население государству, его аппарату и кредиторам до Фронды можно судить лишь по приведенной Малле единичной сводке дохода брутто за 1640 г.[190]
Разумеется, ординарных доходов было недостаточно, и на помощь приходили экстраординарные. Их давали так называемые traités (откупы-контракты)[191] и различного рода займы. Малле приводит для каждого года общую цифру таких экстраординарных доходов, но предупреждает читателя о ненадежности этих цифр, скрывавших различные ухищрения фиктивной бухгалтерии, которые были необходимы чтобы скрыть факт выплаты государством своим кредиторам процентов и комиссионных, намного превышающих установленные законом размеры. В среднем приводимые Малле цифры экстраординарных доходов в 1635–1643 гг. составляли 51,2 млн л. в год без казуальных доходов (которые также собирались с помощью откупов-контрактов), а считая вместе с этими последними — 73,2 млн л.
Точно определить размеры экстраординарных доходов невозможно. Фр. Байяр подсчитала упоминания 2278 контрактов (traités) за 1594–1653 гг. Вначале они были довольно редкими (менее 15 в год), но с 1620-х годов стали расти: в 1635 г. их было 145, в 1637 г. — 74, в 1641 г. — 137. К сожалению, только для 1161 контракта (51 %) сохранились сведения об их суммах. Треть их заключалась с целью продажи должностей, треть — для взимания новых сборов[192].
Характерно, что если доходы по солидным откупам-арендам в годы войны становятся ненадежными, то краткосрочные контракты приобретают все большую привлекательность для финансистов: комиссионные (remises) по контрактам растут.
Если в 1631–1634 гг. эти комиссионные составляли, по данным Р. Бонни, в среднем 21,6 % в год от суммы контракта, то в 1635–1641 гг. — 25,4 %, а в 1643–1648 гг. — 27,25%[193].
Столь же распространенной становится самая мобильная форма кредитования — займы. Для периода 1594–1653 гг. Фр. Байяр подсчитала упоминания о 2723 займах, но только для 1626 (59,7 %) были указаны их размеры. Средний размер одного займа в 1637–1650 гг. несколько превышал 0,4 млн л.[194]
Р. Бонни сделал попытку дать сводку (конечно, неполную) размеров займов, которая дает наглядную и правдоподобную картину их крутого роста со второй половины 1630 — х годов: от 5,1 млн л. в 1636 г. до 1641 г. они росли неуклонно (по годам соответственно: 10; 13,5; 15,9; 37,6; 41,6 млн л.). В 1642 г. объем займов снизился до 26,1, зато в 1643 г. вырос до рекордной цифры 63,2 млн л.[195]
Займы были насущно необходимы: в военных условиях звонкая монета обращалась быстро, и в государственной казне было мало наличных[196]. На займах держалась и система откупов-контрактов, поскольку еще до каких-либо своих платежей, сразу после утверждения договора, контрактант должен был получить наличными свои комиссионные. По займам в 1643 г. выплачивалось 15 %, как о том говорил сюринтендант финансов д'Эмери 31 августа 1647 г. перед коронными магистратами парламента, — что намного превышало законный уровень ссудного процента для частных займов (5,6 %), но в той обстановке, видимо, считалось нормальным. Погашение производилось из расходов 1644 и 1645 г., иногда расчет растягивался до трех лет.
Эту ситуацию еще нельзя назвать кризисной, но зависимость государства от финансистов становилась все более явной[197].
А между тем налогоплательщики, естественно, ждали от нового царствования облегчения своей участи и иной финансовой политики. За три дня до смерти Людовика XIII д'Ормессон записал в дневнике: «Говорят, что как только король умрет, дела пойдут совсем по другому (l'on parloit… de faire monde nouveau) — тогда примутся за финансистов и заберут у них деньги, которых очень много, и так удовлетворят общую к ним ненависть»[198]. Десять лет спустя оппозиционный публицист Клод Жоли вспоминал, как ожидали от Анны Австрийской, что с первых же дней ее регентства начнутся преследования финансистов, «и было видно, что все сердца полны весельем, а на всех лицах светилась радость»[199].
Понятно, что такая перспектива заставляла нервничать государственных кредиторов. Венецианский посол Джироламо Джустиниани писал дожу в депеше от 15 мая 1643 г.: «Сейчас здесь особенно обеспокоены нехваткой денег, ибо все откупщики прекратили платежи, по талье и прочим поборам ничего не поступает», так что правительству приходится расходовать запасы казначейства[200].
Подчиняясь общим настроениям, правительство регентши поспешило принять решение о создании Палаты правосудия для суда над финансистами[201]. Спохватились очень быстро — только что созданная палата была распущена большой королевской декларацией 3 июля 1643 г. (той же, где было объявлено о снижении тальи, о чем ниже)[202], а возбужденные в ней дела были переданы обычным судьям. В тот же день появилась королевская декларация о гарантии процентов по данным королю займам, даже если заимодавец должен был иметь дело с Палатой правосудия[203]. Но и этого было мало для успокоения финансистов — в сентябре 1643 г., сразу после падения Бофора, правительство провело через Парижский парламент постановление об освобождении всех финансистов от судебных преследований при условии выплаты ими 12 млн л.[204] Все эти колебания политики, конечно, были связаны с борьбой внутри правительства между Мазарини и группировкой «Значительных», о подробностях которой нам ничего не известно.
Но главным был вопрос о размерах тальи, столь резко и некстати повышенной при покойном Ришелье, не предвидевшем, что 1643 г. будет уже годом нового царствования. Слухи о прощении то ли недоимок, то ли даже всей тальи широко распространились, сопровождаясь многочисленными эпизодами крестьянского сопротивления. Уже 20 мая Государственный совет распорядился немедленно приступить к взиманию тальи за 1643 г. и недоимок за прошлые годы, а интендантам расследовать случаи распространения слухов об ее предстоящем снижении, распространителей же судить «как мятежников»[205].
13 июня: в приходах элекций Шартр, Шатоден, Вандом и Монтаржи (Орлеанское генеральство), «там, где плательщики тальи будут бунтовать», размещать на постой солдат; интенданту проверить приходские списки и «следить за теми духовными лицами, сеньорами и дворянами, которых подозревают в поощрении мятежа»[206]. 11 июля: участники волнений против сбора тальи объявляются виновными в «оскорблении величества»[207]. 14 августа: интенданту выявлять и судить распространителей слухов, мешающих сбору тальи в генеральстве Пуатье[208].
Для западнофранцузских областей была характерна широкая поддержка крестьянских антиналоговых движений местным дворянством, которое могло выступать и в роли подстрекателей: «Некоторые знатные лица (personnes de condition), — пишет 18 июля интендант де Эр из Сомюра, — до такой степени внушили народу, что ему скостят талью (que Ton leur remettrait les tailles), что народ до сих пор на это надеется»[209].
Наибольшее впечатление в 1643 г. произвело восстание «кроканов» в Руэрге, протекавшее в формах, характерных для спонтанных сельских войн, с созданием крестьянских армий на базе объединения отрядов из соседних приходов[210]. События разворачивались вокруг небольшого провинциального центра Вильфранш-де-Руэрг; в начале июня 1643 г. крестьянские отряды взяли его с помощью местного плебса и заставили интенданта пойти на уступки в вопросе о талье. Лишь к началу октября специально присланным правительственным войскам удалось подавить восстание.
При всей локальности движения (конечно, несравнимого по размаху с восстанием «кроканов» юго-западной Франции в 1636–1637 гг. или нормандским восстанием «Босоногих» 1639 г.) оно сильно влияло на настроения крестьян соседних областей — Керси, Лангедока, Южной Оверни. О нем счел нужным подробно рассказать в своей многотомной «Истории» В. Сири, оценивший общую численность крестьянских отрядов в 10 тыс. человек, при которых была даже одна пушка, примененная при штурме Вильфранша[211]. Оно беспокоило самого Мазарини, который в ряде своих писем августа — октября 1643 г. требовал поскорее покончить с «кроканами» и в то же время настаивал, чтобы репрессии касались лично зачинщиков и не приводили к разорению крестьянского имущества: «Пусть их имущества щадят, дабы они могли уплатить королю назначенный налог», — а для того правительственные войска «должны соблюдать величайший порядок и быть как можно менее в тягость народу». В подобной мягкости, указывает кардинал, «заинтересованы и финансисты (partisans), — иначе они не смогут получить то, что им причитается»[212]. Правительство понимало, что уровень налогообложения крестьянства находится на грани его возможностей…
Уже 3 июля 1643 г. была принята одобренная Узким советом королевская декларация о снижении запроса по талье на 1644 г. на 10 млн л., т. е. примерно на 20 %. Было отменено еще несколько малосущественных сборов, в частности прощены недоимки по сборам с зажиточных горожан, которые должны были в принудительном порядке приобрести ренты, ассигнованные именно на талью (что также свидетельствует о желании разгрузить фонд этого налога).
Все же прочие сборы, как было сказано в декларации, король против своего желания оставил в силе, ввиду продолжения войны. Декларация была зарегистрирована вначале в Налоговой палате (30 июля), а затем в Парижском парламенте (3 сентября, на другой день после неожиданного ареста Бофора); в обоих случаях не было сделано никаких возражений[213].
Сокращение тальи на будущее само по себе было, конечно, очень существенным — но не забудем, что это была скидка с исключительно высокого уровня сбора, назначенного на 1643 г. Сам по себе этот уровень пересмотрен не был; не были также прощены и недоимки по талье, с особым усердием собиравшиеся в свою пользу местными финансовыми оффисье и откупщиками-контрактантами. Как упоминалось выше, та же декларация успокоила финансистов, отменив только что учрежденную Палату правосудия (за эту отмену они были затем обложены специальными таксами, но таково было уже привычное для них решение вопроса). Крестьяне же могли ощутить сделанное им облегчение не раньше следующего года, и их волнения продолжались.
Еще в декабре 1643 г. губернатор Оверни маршал Оноре де Шон писал Сегье из Иссуара: «В горных приходах элекций Клермон, Бриуд, Орийяк и др. открыто говорят, что король отменил сбор на солдатские постои (subsistance) и убавил талью. Повсюду возгораются волнения… Даже кюре говорят прямо на ярмарках и в своих проповедях, что больше не нужно платить ни сборов на постои, ни недоимок по талье…»[214], 11 февраля 1644 г. Государственному совету пришлось поручить интенданту Оверни де Сэву набрать роту из 40 пехотинцев специально для размещения ее на постой в тех приходах Оверни, которые отказываются платить талью[215].
В первый год регентства Парижский парламент, как и другие столичные палаты, вел себя лояльно по отношению к правительству. То же следует сказать в целом и о провинциальных судейских палатах, за исключением одной — заседавшего в Тулузе парламента Лангедока. Уже 8 июня 1643 г. Тулузский парламент постановил не исполнять новых фискальных эдиктов, если они не были в нем зарегистрированы. Речь шла о некоторых подтвердительных сборах, взимавшихся в связи с началом нового царствования — но, конечно, жители Лангедока поняли это решение расширительно, в том смысле, что оно распространяется на все сборы, кроме тальи[216]. Жалуясь на постановление, интендант Боске писал Сегье из Монпелье 22 июня: «Невозможно разубедить народ в том, что в силу этого решения он вправе платить одну лишь старую королевскую талью, а все чрезвычайные комиссии, включая и интендантские, отныне отменяются, и не нужно признавать ничьих приказов, кроме распоряжений парламента»[217]. А в местечках, пограничных с объятым восстанием Руэргом, отказывались платить даже талью: «Возбужденные жители говорят, что Тулузский парламент запретил платить талью, и от имени капитана Лафурша, одного из вождей мятежников в Руэрге (очевидно, прозвище-псевдоним: «la fourche» — «вилы». —
Итак, правительству пришлось отказаться от метода повышения тальи и взять курс на получение доходов из других источников, — тех доходов, которые подлежали верификации в верховных палатах и получить которые было непросто.
Обещание о снижении тальи на 10 млн л. в 1644 г. было выполнено, и этот налог составил тогда лишь 41,6 % ординарного дохода, его доля снизилась примерно на треть (см. табл. 3). Дальше этого дело не пошло, низкий уровень тальи в 1647 г. соответствует общему падению ординарных доходов за счет вычетов из них в пользу государственных кредиторов.
Сразу же бросается в глаза четкое деление на два периода: 1643–1645 и 1646–1647 гг. Вначале правительству удавалось поддерживать высокий уровень ординарного дохода и вместе с тем пользоваться кредитоспособностью. О последнем свидетельствуют высокие общие цифры займов: 63,2 млн л. в 1643 г. (рекорд «кредита доверия» первого года регентства), 51,1 млн л. в 1644 г., и новый рекорд 1645 г. (года внутренней стабилизации и временной победы правительства над парламентом) — 123,7 млн л.[219]
Начиная с 1646 г. чистый ординарный доход быстро сокращается, происходит его падение в 2 раза, с 83,2 до 41,1 млн л.: все статьи доходов оказываются обремененными долговыми выплатами в пользу кредиторов. Известны обрывочные данные о доходах брутто, запланированных на 1648 г. и 1649 г. (и, разумеется, сорванных событиями Фронды). Размер тальи брутто г. предполагался в 42,7 млн л.[220] (доход нетто, по Малле, 22,2 млн л., т. е. 52 %). На 1649 г., по данным французского экономиста XVIII в. Форбоннэ[221], размер тальи брутто со всеми добавками должен был составлять 50,3 млн л., и именно из этой цифры — 50 млн л., — требуя ее снижения на 10 млн л., исходила парламентская оппозиция, тогда как чистый доход от нее, согласно Малле, равнялся всего 17,3 млн л. (т. е. 34,4 %).
Столь же обременены долговыми платежами были регулярные откупы: 35,1 млн л. брутто по Форбоннэ против 11,3 млн л. нетто по Малле (32,2 %). Только треть налогов, собираемых в 1649 г. должна была доходить до центра (31,9 млн л. нетто по Малле против 92 млн л. брутто по Форбоннэ); вычеты из ординарных доходов брутто (см. табл. 2) выросли с 36 % до 65,3 %.
Финансовый рынок не преминул отреагировать на эту обремененность бюджета. Общая сумма займов в 1646 г. была еще очень велика (83,7 млн л.), но не повторила рекорд 1645 г., а в 1647 г. наметилось явное падение кредитоспособности государства (51,5 млн л.)[222], хотя и не в такой степени, чтобы можно было предвидеть надвигающуюся катастрофу.
Ее тогда никто и не предвидел, здесь требовалось стечение ряда чисто политических факторов.
Что касается собственно тальи, то если судить по тому, что в 1640 г. вычеты из нее составляли 40 % от размера брутто (см. табл. 2), то можно предположить, что в 1643 г. ее общий размер, выплачиваемый населением, был порядка 80 млн л. — цифра действительно чудовищная, которую правительство никогда больше не осмеливалось требовать. Крестьянские волнения привели к реальному успеху, и не случайно после 1643 г. антиналоговые восстания крестьянства идут на спад, ареной антифискальных движений становятся города, и прежде всего Париж.
Начало нового царствования давало правительству некоторые легальные возможности получить деньги от обрадованных подданных. Уже в мае 1643 г. появились три эдикта: в честь восшествия на престол Людовика XIV разрешалось в каждом генеральстве аноблировать по два простолюдина, и в каждом цехе произвести в мастера по 4 ремесленника; третий эдикт жаловал званием мастера еще по 2 ремесленника в каждом цехе специально в честь начала регентства Анны Австрийской[223]. В августе такое же количество новых цеховых мастеров могло появиться в связи с празднованием наконец-то признанного правительством второго брака Гастона Орлеанского[224]. В ноябре 1644 г. ремесленники снова были «облагодетельствованы»: еще по два члена цеха получили право на звание мастера в честь благополучного прибытия во Францию тетки короля, королевы Генриетты-Марии Английской, бежавшей из своей страны, где уже побеждала революция[225].
Верхом же изобретательности генерального контролера д'Эмери можно считать эдикт января 1646 г., имевший целью проделать аналогичную операцию «в честь титула королевы, полученного королевой-матерью е. в-ва». Анна имела этот титул уже с 1615 г., года брака с Людовиком XIII, но тогда почему-то никто не подумал почтить ее созданием новых цеховых метриз, а теперь сыну-королю очень захотелось оказать эту честь своей родительнице[226].
Впрочем, два последних акта были заблокированы Парижским парламентом и утверждены им лишь в 1650-х годах, уже после подавления парижской Фронды.
К сожалению, у нас нет никаких сведений о том, как проходили эти общефранцузские операции и сколько денег они дали правительству (понятно, что какую-то сумму облагодетельствованные должны были дать, хотя бы в виде фиктивного займа).
Была также возможность взимания общего сбора за подтверждение старых привилегий, так называемого сбора радостного восшествия (joyeux avènement) на трон нового монарха. Но этот традиционный сбор уже взимался неаккуратно, имелось множество исключений, в частности в том, что касалось церковных бенефициев. В постановлении Узкого совета от 23 января 1644 г., регламентировавшем порядок взимания подтвердительного сбора, была сделана попытка распространить его на духовенство, и откупщик уже начал требовать деньги с церковников, но очень скоро, после протеста представителей Ассамблеи французской церкви, в августе 1644 г., от этого шага отказались[227].
В том же январском постановлении правительство отмечало распространенность уклонений от выплаты подтвердительного сбора: многие так и не удосужились уплатить его вступившему на престол в 1610 г. Людовику XIII за 33 года его правления.
Предусматривалось, что недоимщики должны быть обложены «умеренным» штрафом по спискам, составленным в Государственном совете, а если в силу королевского дарения они имели недвижимость, то с нее взять половину получаемого годового дохода.
Сбор «радостного восшествия» встречал сильное сопротивление на местах, особенно в Провансе, Дофине и Лангедоке. В столице Прованса Эксе служащие собиравшего этот побор контрактанта подвергались запугиваниям и нападениям[228], и сама Объединенная финансовая палата Прованса в 1645 г. отказалась от выплаты этих денег[229]. Собрание городских депутатов Дофине заявило, что «никогда города и общины этой провинции не облагались по причине радостного восшествия»[230], и сбор денег пришлось отложить.
Наконец, в центре Нижнего Лангедока Монпелье дело дошло до прямого восстания 30 июня — 3 июля 1645 г. после того, как интендант Бальтазар распорядился производить взимание сбора «радостного восшествия» со всех ремесел в порядке круговой поруки, и «в одно утро было разослано 1200 извещений (exploits)»[231]. Восстание начали жены ремесленников, вскоре к ним присоединились мужья. Вооруженная толпа три дня владела городом, сожгла дома агентов откупа; для успокоения народа генеральному наместнику Лангедока маршалу Шомбергу пришлось отдать распоряжение «об освобождении жителей Монпелье от всех поборов и об изгнании из города откупщиков и их служащих»[232]. 20 февраля 1646 г. Государственный совет принял вынужденное решение о прощении Лангедоку всех недоимок по подтвердительному сбору «радостного восшествия»[233].
Парламентарии не оспаривали законность этого сбора как такового, поскольку он касался простолюдинов, но себя самих считали от него освобожденными — платящие полетту собственники своих должностей, они полагали, что не нуждаются ни в каких подтвердительных сборах. Эта позиция была закреплена в первые же дни нового царствования.
Сразу после смерти Людовика XIII, 14 мая 1643 г. в Парижский парламент от имени его малолетнего наследника было отправлено предписание продолжать текущую работу в ожидании принесения присяги на верность новому государю. Парламентарии сразу распознали ловушку и не дали застать себя врасплох. Сначала — присяга, а потом — подтвердительный сбор за владение должностью? К канцлеру отправились с протестом коронные магистраты. Позиция Сегье была очень слабой: в качестве прецедента он мог сослаться только на факт принесения присяги парламентом перед Генрихом II, еще в 1547 г. — но с тех пор сменилось шесть королей и стала иной вся ситуация. Делегаты парламента объяснили это четко: «Наши короли разрешили владельцам распоряжаться их должностями, даже и судейскими, а введение ежегодного сбора (полетты. —
Понизив талью, правительство пыталось повысить доходы от регулярных откупов. 19 декабря 1643 г. появилась королевская декларация о дополнительной 10 % — ной надбавке со всех откупов, кроме откупа Большой габели[235]. Новая 10 %-ная надбавка со всех откупов, за тем же исключением, была декларирована в сентябре 1645 г.[236] Издавались и эдикты о продаже новых рент Парижской ратуши, ассигнованных на фонды «Пяти больших откупов» (400 тыс. л. рент в августе 1643 г.) и габели (132 тыс. л. рент в мае 1644 г.)[237]. Осторожное на первых порах отношение правительства к введению надбавок по габели — самому ненавистному для народа побору — объяснялось тем, что множество таких надбавок уже было сделано при Ришелье, вследствие чего откуп подорожал более чем вдвое: если размер брутто Большой габели по откупу 1632 г. составлял 6,65 млн л. в год, то по условиям следующего откупа, заключенного в апреле 1646 г., он вырос до 13,4 млн л.[238] Все старые надбавки, конечно, были сохранены, а к откупу 1646 г. было прибавлено еще три новых.
Масса эдиктов о создании новых должностей появилась с августа 1643 г. Мною выявлено 59 таких актов за 1643–1647 гг., экземпляры которых хранятся в парижской Национальной библиотеке, согласно опубликованной ею печатной описи. Особенно «урожайными» были 1644 г. (13 актов) и 1645 г. (24 акта).
На первых порах речь шла о множестве мелких провинциальных и парижских должностей, правительство еще не решалось раздражать высшую судейскую элиту. Напротив, в октябре 1643 г. было принято «знаковое» решение об упразднении должностей второго состава («семестра») Руанского парламента, введенного в 1641 г. Ришелье в виде наказания для нормандских парламентариев за их подозрительную пассивность при подавлении большого восстания «Босоногих» в 1639 г.
Правда, этот акт демонстративного отказа от политики Ришелье оказался недолговечным: на выкуп упраздненных должностей у тех, кто уже успел за них заплатить, просто не нашлось денег, и меньше чем через два года, в 1645 г. «семестр» восстановили.
Главный интерес в создании новых должностей был чисто фискальным. Много ненужных, но престижных должностей (а скорее, титулов) охотно раскупались финансистами. Уже в 1643 г. числилось 157 «ординарных королевских дворецких» (maîtres d'hôtel ordinaires du roi), к 1648 г. их число выросло в 1,5 раза, до 236 — а между тем реально при дворе служили всего 12 «королевских дворецких», по 3 в квартал[239].
Другим способом увеличения казуальных доходов было, как ни странно, повышение жалованья оффисье, что фактически означало новый принудительный побор. Дело в том, что при системе продажности должностей такое повышение означало и рост цены должности, а потому облагодетельствованный оффисье должен был доплатить соответствующую сумму, прежде чем пользоваться увеличенной зарплатой (которая выплачивалась очень нерегулярно, с запозданиями и урезаниями)[240].
Надо отметить, что в первые два года регентства все эдикты о повышении налогов или создании новых должностей правительство регистрировало не в парламенте, а в других парижских верховных судах, не обладавших таким авторитетом — в Налоговой палате или в Счетной палате. И напротив, популярная декларация о сокращении тальи на 10 млн л. была верифицирована 3 сентября 1643 г. именно в парламенте, дабы придать особую значимость этому королевскому благодеянию. Умело лавируя между интересами соперничающих верховных палат, правительство стремилось не допустить перехода парламентариев в оппозицию его налоговой политике, фактически отстранив их от контроля за этой сферой деятельности.
Вместе с тем парламент старались задобрить. В июле 1644 г. появился эдикт, даровавший всем оффисье Парижского парламента титул родовитых дворян (gentilhommes) с соответствующими привилегиями. (До того они имели только личное дворянство, потомственным дворянином парламентарий становился лишь в третьем поколении.)[241]
Но удержать парламент от оппозиции можно было лишь до тех пор, пока речь не шла специально о фискальном нажиме на парижан, а это было неизбежно: правительство понимало, что Париж был главным средоточием богатства Франции.
Началось все с того, что генеральный контролер финансов д'Эмери — может быть, самый изобретательный и циничный из министров финансов Франции — 15 марта 1644 г. добился издания ордонанса как бы во исполнение старинного эдикта Генриха II от 1548 г. Этим эдиктом король запрещал возведение всяких жилых строений за городскими стенами Парижа, что мотивировалось интересами обороны города. За прошедшие с тех пор 100 лет парижские предместья сильно разрослись, о запрете никто не вспоминал, некоторые застройщики получали на всякий случай особые разрешения, другие обходились без них, платили сборы за мощение улиц в своих предместьях и жили спокойно.
И вот теперь всем им как нарушителям эдикта 1548 г. предлагалось либо снести свои дома, либо выплатить денежный сбор в 2,5 ливра с туаза (примерно 2 м²) застроенной площади.
Хотя формально требование о выплате штрафа предъявлялось к домохозяевам, всем было понятно, что последние не преминут компенсировать себя повышением арендной платы с жильцов, так что ордонанс затрагивал интересы всех жителей предместий. Хитроумие д'Эмери проявилось еще и в том, что эдикт Генриха II был в свое время зарегистрирован по всей форме в Парижском парламенте, и новый ордонанс можно было изобразить как простой акт исполнительной власти, не нуждающийся ни в какой верификации.
Взимание денег должно было сопровождаться работой по измерению площадей всех строений в туазах (отсюда название нового сбора — «туазе»). Это поручили комиссии из оффисье королевского превотства Парижа (Шатле), что было явной ошибкой: трибунал Шатле был подотчетен Парижскому парламенту, принимавшему апелляции на его решения. И апелляции не замедлили последовать: как только комиссия начала свою работу в Сент-Антуанском и Сен-Жерменском предместьях, их жители подали жалобы в парламент. Не принять их к рассмотрению было невозможно. Правительство забеспокоилось, депутацию парламента во главе с Моле вызвали в Узкий совет в присутствии королевы; судьям внушали, что они должны, не рассматривая прошений, пересылать их в Государственный совет. Но парламентарии держались твердо, они не могли согласиться с таким ущемлением их юрисдикции. По какой логике вопросы о соблюдении эдикта Генриха II, одобренного в свое время парламентом, должны разбираться в другой инстанции?
Поняв свою ошибку, правительство сманеврировало: осуществление операции «туазе» было прервано на месяц, а в конце июня комиссия Шатле была отменена и назначена новая, из трех государственных советников и одного королевского докладчика: над Госсоветом парламент был не властен. В помощь новой комиссии были приданы две роты гвардии, «которые были размещены под ружьем на площадях предместья, наводя страх на жителей»[242] — и жители Сен-Жерменского предместья подали новую жалобу в парламент, уже не только на тяжесть побора, но и на оскорбительность способа его взимания.
Парламент решил обратиться к королеве с ремонстрациями, просить ее приостановить операцию, но все красноречие Талона натолкнулось на упорное сопротивление королевы и стоявшего за спиной д'Эмери Мазарини. Между тем в большом вестибюле Дворца Правосудия уже толпилось «множество простолюдинов, которые требовали справедливости и прекращения сбора "туазе", и их было трудно умиротворить и заставить замолчать»[243]. Народ ждал решений парламента, советники малых палат требовали провести общее собрание, Моле упорно в этом отказывал…
На четвертый день, 4 июля, напряжение в столице вылилось в народные волнения, в которых активную роль сыграли строительные рабочие: прекращение строительства в предместьях грозило им безработицей. «Бедняки собрались, пошли по мастерским, снимая со строек каменщиков и чернорабочих», — свидетельствует Талон[244]. Один из их отрядов, вооруженных только палками, двинулся из предместья к центру города, возглашав что они хотят сжечь и разграбить дом д'Эмери.
У Нового моста, где восставшие надеялись соединиться с работавшими там каменщиками, их встретила рота королевской гвардии и дала залп; один человек был убит, несколько ранено, и толпа рассеялась.
Другой отряд все-таки дошел до дома д'Эмери, но и там уже стояли гвардейцы, без труда разогнавшие безоружных[245].
При всей стихийности и слабости этой вспышки народного недовольства она так обеспокоила правительство, что на другой же день двор вернулся из загородной резиденции Рюэля в столицу. И королева, и Мазарини считали, что народ подстрекают молодые советники из апелляционных палат парламента. Их требования непременно провести общее собрание всех палат, неизменно отвергавшиеся Моле, стали до того настойчивыми, что уже раздавались голоса — нужно насильно согнать Моле с председательского кресла.
В этой обстановке 7 июля Узкий совет решил заменить «туазе» особым сбором с предместий Парижа в 1 млн л., причем его не должны были платить бедняки, религиозные общины и все, кто строился по особому разрешению. Впоследствии Сегье утверждал, что проект «туазе», если бы его исполнили как замышлялось, мог бы дать короне 8–10 млн л.[246] Это было, конечно, сильное преувеличение: в «Истории» Сири приведена сумма откупа, заключенного по сбору «туазе» — всего на 2 млн л.[247] Таким образом, правительство умерило свои запросы в 2 раза.
Пришлось искать более безболезненные в социальном отношении способы пополнения казны. Решили вернуться к испробованной в 1639 г. Ришелье практике обложения наиболее зажиточной части населения методом принудительных займов. (При кардинале зажиточные должны были выкупить на 600 тыс. л. рент, ассигнованных на талью — но в июле 1643 г. в связи с общим сокращением налога эта мера была отменена.)
27 августа 1644 г. Талон получил официальное извещение о предстоящем королевском заседании парламента: нужно было утвердить эдикт о распределении в принудительном порядке 1,5 млн л. рент, ассигнованных на сбор со ввоза вина в Париж «среди самых богатых и видных жителей города Парижа»[248](единственное исключение предусматривалось для самих оффисье верховных палат). Ренты продавались из расчета «12-го денье» (продажная цена ренты должна была превышать годовой доход в 12 раз), т. е. в целом предполагалось собрать существенный фонд в 18 млн л. Учреждение парижских рент безусловно входило в компетенцию парламента, и обойти его было невозможно.
Талон сразу же заявил, что еще не было прецедента, чтобы такого рода королевское заседание проводилось при малолетнем монархе. Правительство решило не рисковать и провести верификацию эдикта в обычном порядке. Это означало созыв общего собрания парламента, чего так долго добивались младшие палаты, при полной свободе дискуссии. Первое собрание состоялось 1 сентября, королеву представляли Гастон и Конде.
Проект эдикта был представлен уже видоизмененным по сравнению с первоначальным замыслом: кроме парижан, новый побор должны были платить и богачи из провинции. Учреждалось 1,5 млн л. рент со ввоза вина в Париж (из них 1 млн л. следовало распространить в столице, 500 тыс. л. в провинции), но кроме того еще 800 тыс. л. рент с прочих косвенных сборов (500 тыс. л. для Парижа и 300 тыс. л. для других земель). Таким образом, парижане по-прежнему выплачивали 18 млн л., провинциалы — 9,6 млн л. Разверстка должна была производиться комиссией из представителей Государственного совета и трех парижских верховных палат (парламент, Счетная палата, Налоговая палата)[249].
Представлявший эдикт Талон предложил зарегистрировать его без оговорок, но не был никем поддержан. Парламентарии внесли очень существенные поправки. Они хотели практически свести список облагаемых к одним финансистам, освободив от побора не связанных с системой финансизма крупных купцов и банкиров. Тем самым была бы развязана популярная антифинансистская кампания.
Это никак не устраивало правительство. Д'Эмери говорил, что финансисты «потеряют кредит, если народ будет думать, что они зависят от строгости и принуждения со стороны парламента… для них будет оскорблением, если их отделят от прочих буржуа города Парижа и одних заставят платить этот побор», — тем более, что год назад они уже платили специальный взнос за освобождение от Палаты правосудия[250]. Сами «деловые люди» сильно забеспокоились, и 3 сентября их депутация предстала перед королевой. Их оратор, финансист Годон де Ларальер пригрозил, что «если их бросят на произвол судьбы, они не будут больше платить по парижским городским рентам и вообще прекратят заниматься делами»; в заключение он объявил парламентариев врагами королевской власти и призвал королеву «подумать о примере Англии»[251].
6 сентября состоялось новое общее собрание парламента. Талон довел до сведения палаты желание королевы, чтобы принудительный заем распространялся на всех богатых людей: финансисты должны облагаться среди всех прочих просто как «буржуа и жители города Парижа», в противном случае их кредит будет непоправимо подорван. Большинством голосов парламент решил пойти навстречу королеве.
Эдикт был верифицирован с большим разъяснением, оговаривавшим, что таксации не подлежат все судейские оффисье, адвокаты, прокуроры, нотариусы, ремесленники, чернорабочие, оффисье Университета и администраторы домов для бедных.
О «прочих купцах и буржуа» было сказано, что они будут включены в список лишь в том случае, «если обладают большими (grands et notables) богатствами и давно уже занимаются торговлей»; при этом никому нельзя навязывать покупку новых рент физическим принуждением (par corps)[252].
Поделиться книгой: