Помоги проекту - поделись книгой:
Накануне
5 декабря 1642 г., на другой день после смерти кардинала Ришелье, Людовик XIII разослал циркуляр парламентам и губернаторам провинций. Как и подобало, в нем содержались заверения в преемственности политики, в желании короля довести до конца все замышленное им совместно с покойным. Подтверждались полномочия всех государственных министров (членов Узкого совета при монархе) и был назначен новый министр, конфидент Ришелье, недавно натурализованный итальянец кардинал Джулио Мазарини (1602–1661). Именно эту дату А. Обри считает началом его правления как первого министра, хотя в циркуляре об этом ничего не было сказано «m причине его (Мазарини. —
Новый человек во Франции (судя по его записным книжкам, он еще 6 лет мыслил по-итальянски и только к 1648 г. перешел на французский язык) Мазарини не мог вести себя как новый диктатор, да это было и не в его характере. Королевские докладчик Оливье д'Ормессон оставил в своем дневнике такую зарисовку появления Мазарини в финансовой секции Государственного совета в качестве его председателя 4 ноября 1643 г., — уже в годы регентства, когда он вполне официально считался первым министром: «Он был вначале растерян, не зная порядка ведения дел в совете и никого не зная по имени; перед каждым он снимал шляпу и как будто ничего не понимал в финансах. Это человек высокого роста, добродушного вида, красивый мужчина каштановыми волосами, живым и умным взглядом, с большой кротостью в лице»[142].
Новый кардинал мог рассчитывать на личные симпатии монарха: недаром именно его Людовик XIII попросит быть крестным отцом наследника престола, будущего Людовика XIV. Но здоровье короля было уже столь шатким, что все понимали близится регентство, и кто бы ни стал регентом, мать мальчика-короля Анна Австрийская или его дядя Гастон Орлеанский, приспешникам ненавистного им обоим Ришелье не миновать опалы.
Правда, политические возможности Гастона, казалось, были ликвидированы, когда того же 5 декабря 1642 г. Парижский парламент зарегистрировал составленную за три дня до смерти ришелье королевскую декларацию от 1 декабря, лишившую королевского брата всяких прав заниматься государственными делами, в частности и быть регентом. Но какими бы ни были прошлые политические прегрешения Гастона, никто не мог помещать дяде будущего короля бороться за свои прерогативы, стоило только измениться обстоятельствам.
Нет оснований верить в легенду о том, что умирающий Ришелье видел в Мазарини своего главного преемника. Он не мог не учитывать слабую осведомленность итальянца в тонкостях (французской внутриполитической жизни; первым достоинством нового кардинала были блестящие способности дипломата[143]. Это делало его положение достаточно прочным: все шло к мирным переговорам, которые обещали быть очень сложными и длительными, — но была и опасность почетного отстранения от власти, если бы Мазарини был послан французским делегатом на мирный конгресс в Германию.
Другие государственные министры также были верными клиентами Ришелье. Их было четверо, познакомим с ними читателя.
Пьер Сегье (1588–1672), хранитель печатей с 1633 г., канцлер Франции с 1635 г. Шеф заседавшей у него на дому только что созданной Французской академии. Выходец из парижской парламентской элиты, внук и племянник президентов парламента, он был наиболее ненавистным оппозиции и вместе с тем презираемым ею за низкопоклонство перед властью членом «команды» Ришелье, чья опала при смене правления представлялась абсолютно неизбежной. Так и было бы, если бы воспроизведенная Дюма легенда о личном обыске канцлером королевы Анны Австрийской по приказу короля во всех деталях соответствовала действительности. На деле Сегье был достаточно предусмотрителен, чтобы предупредить королеву о предстоящем обыске, и личной обиды на него не осталось.
Клод Бутийе (1584–1650), сюринтендант финансов с 1632 г. (совместно с Клодом де Бюльоном, с декабря 1640 г. единолично), госсекретарь иностранных дел с 1629 г.
Леон Бутийе, сьер де Шавиньи (1608–1652), сын Клода Бутийе, с 1632 г. помогал своему отцу по ведомству иностранных дел в качестве второго госсекретаря. Любимец Ришелье, доверявшего ему самые важные поручения; ходили даже слухи, что кардинал был его настоящим отцом. В частности, Шавиньи занимал по совместительству должность канцлера (а фактически главного шпиона) при дворе Гастона Орлеанского. Рано сблизился с Мазарини, способствовал тому, что итальянец вошел в ближайшее окружение первого министра. После смерти Ришелье Мазарини и искушенный в придворных интригах Шавиньи стали союзниками в борьбе за власть против опасного соперника.
Им был Франсуа Сюбле, сьер де Нуайе (1588–1645), занимавший с 1636 г. должность военного госсекретаря, человек очень трудолюбивый и набожный, покровитель иезуитов. По долгу службы он много работал наедине с королем, подготовляя новую военную кампанию (Людовик XIII уже в феврале 1643 г. приказал всем генералам отправиться к армии, и сам он собирался выехать туда через месяц)[144], его влияние росло, и многие современники видели именно в нем кандидата на первую роль в правительстве. В расчете на будущее он первым из министров вступил в тайные контакты с королевой, заверяя ее, что убедит короля, через его исповедника, иезуита о. Жака Сирмона, назначить ее единоличной регентшей.
Но это дело было трудным. В последние месяцы своей жизни Людовик XIII показал себя достойным единомышленником Ришелье. Он мог оказывать милости отдельным опальным оппозиционерам, чувствуя, что после смерти кардинала-диктатора все ждут каких-то послаблений, но отдавать управление страной в руки противников их общей политики, каковыми он считал и королеву, и своего брата Гастона, он не собирался.
Ришелье не допускал в Узкий совет принцев крови. Но с одним из них нельзя было бы не считаться при организации регентского правительства: принц Анри де Конде (1588–1646), Троюродный брат Людовика XIII. Бывший глава оппозиции, три года отсидевший в тюрьме в 1616–1619 гг., он затем смирился, верно и активно служил политике Ришелье, а в 1641 г. женил своего старшего сына Луи, герцога Энгиенского (1621–1686) на племяннице кардинала. В юном Луи уже тогда чувствовался будущий крупнейший военачальник, которому будет суждено войти в историю под именем «Великого Конде». Его мать, урожденная Шарлотта Монморанси (1594–1650), в юности последняя любовь стареющего Генриха IV, стала крестной матерью его внука Людовика XIV и находилась в доверительных отношениях с Анной Австрийской.
При полном отстранении от власти Гастона Орлеанского влияние «партии» Конде, первого принца крови, опиравшегося на многочисленную клиентелу, могло стать непреоборимым, а это было не в интересах министров. Создать противовес этому влиянию можно было только вернув на политическую сцену Гастона, примирив его со старшим братом, и в этом направлении стал деятельно работать Шавиньи, поспешно сменивший роль шпиона при своем номинальном патроне на роль защитника его интересов.
Стремясь укрепить свои позиции, союзники — Мазарини и Шавиньи — вели политику постепенного освобождения арестованных и возвращения эмигрантов, в частности подвергшихся опале военных. Особо нужно отметить возвращение семейства Вандомов, незаконных потомков Генриха IV. Старший сын этого короля от Габриэли д'Эстре герцог Сезар де Вандой (1594–1665) в 1626 г. из-за участия в государственном заговоре лишился своего губернаторства в Бретани и должен был эмигрировать. Вернулись и два его сына герцог Луи де Меркер (1612–1669) и герцог Франсуа де Бофор (1616–1669). Этот последний в особенности надеялся занять место фаворита при регентстве Анны Австрийской и держался очень самоуверенно. Вандомы вместе со старыми приверженцами Анны составят придворную «партию» так называемых Значительных (Importants), наиболее враждебную ко всем министрам тирана-кардинала и ко всему его политическому наследию.
В начале апреля здоровье Людовика XIII сильно ухудшилось, настало время составлять политическое завещание. 10 апреля придворные были поражены неожиданным известием об опале Нуайе. Судя по всему, министр сам спровоцировал свою отставку, сделав вид, что обижен вопросом монарха о судьбе неких денежных сумм, — на деле же Нуайе хотел отмежеваться от подготовляемого завещания короля, рассчитывая, что ставшая регентшей Анна вновь призовет его к власти как самого преданного защитника ее интересов. Эта версия подтверждается и одновременной опалой союзника Нуайе, королевского исповедника о. Сирмона[145]. Увы, наивный план не оправдался: опыт показал, что политику, без которого можно обойтись, нельзя покидать свой пост даже на короткое время.
Обязанности госсекретаря военных дел стал исполнять Мишель Летелье (1603–1685), бывший интендант армии в Пьемонте, ставленник Мазарини. Тридцать лет он будет управлять военным министерством и передаст его сыну, знаменитому Лувуа, став в 1677 г. канцлером Франции.
Падение Нуайе сопровождалось хорошо организованной его противниками кампанией очернения его друзей иезуитов — в народе говорили, будто «они виноваты в дороговизне зерна, вывозимого ими во Фландрию», будто нескольких иезуитов уже арестовали за это (записавший этот слух об арестах д'Ормессон, однако, удостоверился, что он был ложным)[146].
Мазарини и Шавиньи избрали иную тактику, чем их незадачливый коллега. Они понимали, что король не оставит власть своей супруге, не ограничив ее сильным регентским советом, и принялись за работу по созданию нужного документа.
Существует «мазаринистская» версия событий, изложенная в «Истории» В. Сири[147]. Чувствуя приближение кончины, Людовик XIII якобы долго говорил с Мазарини о составе регентского совета, куда он не хотел включать ни королеву, ни Гастона, ни Конде, а председателем его желал сделать самого кардинала.
Тот решительно отказался (Сири подробно излагает этот диалог в манере ораторского искусства ренессансной историографии): разве французы согласятся с правительством, возглавляемым иностранцем, без участия королевы, брата короля и принцев крови, в противоречии с древними порядками королевства?
Такая же версия повторена в более поздней работе Гвальдо Приорато «История министерства кардинала Мазарини»[148].
Надо полагать, что Людовик XIII не хуже Мазарини понимал эти доводы, и весь рассказ следует считать неправдоподобным. Его смысл в том, чтобы подчеркнуть скромность Мазарини и его лояльность по отношению к королеве даже в таких трудных обстоятельствах: он убедил дать ей хотя бы формальное регентство, которое в дальнейшем можно было бы сделать реальным.
При этом кардинал — подчеркивает тот же Сири — разошелся во мнениях со своим союзником Шавиньи: если последний хотел обязать королеву следовать решениям большинства членов Регентского совета, то Мазарини «с увлечением убежденности (con vibranti ragioni) заявлял, что все эти решения подлежат утверждению королевы»[149].
20 апреля был оглашен текст декларации Людовика XIII о регентстве[150]. Королева-мать Анна Австрийская была провозглашена регентшей, традиция осталась ненарушенной. Король примирился и со своим опальным братом Гастоном, который получил подобающий дяде мальчика-короля титул генерального наместника королевства; направленная против него декларация 1 декабря 1642 г. была срочно отменена. Он же стал главой Регентского совета, куда кроме него вошли Конде, Мазарини, Сегье, сюринтендант финансов Бутийе и его сын Шавиньи.
Именно таков был порядок старшинства членов совета; как видим, Мазарини вовсе не был назначен первым министром и мог председательствовать только в отсутствие Гастона и Конде. Правда, он в качестве кардинала получил специальное право советовать королеве при назначении на все церковные бенефиции.
Запрещалось пересматривать состав Регентского совета в сторону его увеличения или уменьшения, а если возникнет вакансия, новый член совета будет назначен королевой в соответствии с рекомендацией большинства советников. Все важные вопросы внешней и внутренней политики, распределения денежных средств должны были решаться большинством голосов Регентского совета, равно как и назначения на посты коронных сановников, сюринтенданта финансов, первого президента и генерального прокурора в Парижском парламенте, государственных секретарей, военачальников и комендантов пограничных крепостей.
Связав руки постылой супруге, Людовик XIII не забыл напомнить и об изменах прощенного им брата, в завещании появилась удивительная фраза: «В случае если он хоть в чем-либо будет выступать против установлений настоящей декларации, мы желаем, чтобы он лишился сана генерального наместника и запрещаем всем нашим подданным считать его таковым и ему в этом качестве повиноваться».
Умирающий упомянул и о тех противниках его политики, которых нельзя прощать ни в коем случае. Бывший хранитель печатей в 1630–1633 гг. Шарль де Лобепин, маркиз де Шатонеф (1580–1653), интриговавший против Ришелье, уже 10 лет сидит в заточении в Ангулемском замке — пусть сидит и дальше до окончания войны, а затем его можно будет освободить и определить ему место ссылки или изгнания только по решению Регентского совета.
С особой ненавистью Людовик относился к ближайшей подруге своей жены и сообщнице Шатонефа герцогине Мари де Шеврез (1600–1679), находившейся в изгнании в Испанских Нидерландах, на вражеской территории. Ей запрещалось возвращаться во Францию во время войны, а после мира — только с согласия Регентского совета, причем ей нельзя будет находиться при дворе («ибо она прибегала к интригам дабы внести раздор в наше королевство и ныне состоит в сговоре с нашими внешними врагами»)[151].
На следующий день, 21 апреля, завещание Людовика XIII было без осложнений зарегистрировано в Парижском парламенте. Этот чисто политический акт, согласно февральскому эдикту 1641 г., не подлежал обсуждению. К тому же парламентарии могли быть довольны: король простил всех их коллег, репрессированных в 1641 г., включая Барийона; их должности были восстановлены (см. выше, гл. II).
Назначенный состав Регентского совета обеспечивал твердое большинство «креатурам» Ришелье и гарантировал продолжение его политики. Но народ ожидал совсем другого от нового царствования: скорого заключения мира и облегчения налогового бремени. В Париже было очень неспокойно: распространились слухи, что проклятый кардинал успел-таки перед смертью отравить короля медленно действующим ядом и теперь тянет его за собой в могилу. «Говорят, что нужно вытащить его труп из церкви в Сорбонне и протащить по улицам», — записал 27 апреля в дневнике д'Ормессон[152]. Властям пришлось принимать меры предосторожности: тело Ришелье было временно перевезено в Бастилию.
Королева Анна была популярна: все знали о ее враждебности к Ришелье и установленном за нею надзоре. Завещание умирающего Людовика XIII оказалось неисполнимым.
Когда Анна узнала от Нуайе о подготовляемом Мазарини и Шавиньи завещании, она пришла в сильный гнев и даже, по словам преданного ей тогда Ларошфуко, запретила своим приближенным поддерживать сношения с обоими министрами[153], Главной задачей Мазарини стало оправдаться перед нею через своих друзей и в секретных разговорах, о которых Анна не сообщала своим старым слугам. Стараясь по возможности переложить вину за все неприятное для королевы на Шавиньи, кардинал доказывал, что лично он оказал ей большую услугу: ведь иначе король не назначил бы ее регентшей. В конце концов Анна согласилась с его доводами.
Людовик был еще жив, а его завещание уже было фактически сорвано путем приватных договоренностей между Анной и обоими принцами. Гастон понимал, что в Регентском совете ему отведена роль фигуранта и надеялся, что его положение будет более почетным, если он в какой-то форме разделит власть с королевой. С Конде Анна договорилась, дав устное обещание, что всегда будет предпочитать его интересы интересам Гастона, не доходя, однако, до открытого разрыва с последним.
В результате всех этих закулисных переговоров королева смогла уже 9 мая известить генерального адвоката Парижского парламента Омера Талона о том, что после смерти короля она проведет в парламенте королевское заседание, на котором Гастон и Конде откажутся в ее пользу от прав, данных им по завещанию Людовика XIII. Были приняты и меры предосторожности: в эти решающие дни и дофин, и его младший брат находились под охраной гвардии, командование которой Анна поручила Бофору, — распространились слухи, что некие сторонники Гастона хотят захватить будущего короля, имея в виду обеспечить регентство своему патрону.
В те же дни Анна приняла важнейшее политическое решение, — оставить в правительстве Мазарини. Близкому к ней Анри-Огюсту Ломени де Бриенну (1395–1666), в скором будущем госсекретарю иностранных дел, она объяснила: предстоит отставка всех основных министров (Бутийе, Шавиньи и др.), а значит Мазарини нужно оставить для преемственности политики. «Я хочу для этого воспользоваться услугами человека, — сказала она, — который не зависит ни от Месье (Гастона. —
14 мая Людовик XIII скончался в замке Сен-Жермен-ан-Лэ. Анна с детьми сразу же выехала в Париж, где ее негласные договоренности с принцами предстояло закрепить на королевском заседании Парижского парламента. Мазарини был против этого, опасаясь, что такая акция приведет к росту амбиций парламента, — но логика требовала, чтобы условия завещания покойного короля были пересмотрены там же, где они были зарегистрированы.
18 мая 5-летний Людовик XIV впервые в жизни прибыл в парламент. Все прошло гладко: Гастон и Конде первые заявили, что добровольно отказываются от прав, данных им королевским завещанием, что Анна как регентша должна обладать абсолютной монархической властью. Сама королева ничего не просила а: даже сказала, что в вопросе о размерах ее власти готова во всем подчиниться суждению парламента[155]. Поддержав мнение о необходимости полновластия регентши, Талон в своей полной благих и банальных пожеланий речи говорил, конечно, что король должен облегчить бедственное положение народа, не нарушать без нужды старых установлений (см. выше, гл. II, сн. 76), а главное: «…дать Франции нечто лучшее, чем победы — стать мирным государем (le prince de la paix)»[156]. Случайная обмолвка — или прямой намек на манифест выступившего в 1641 г. против Ришелье мятежного графа Суассона и его сторонников, который так и назывался: «Манифест миролюбивых принцев (princes de la paix)»?
Впрочем, все это было в рамках приличий, пока слово не получил недавно вернувшийся в парламент оппозиционер Барийон. Вместо того, чтобы обойти деликатным молчанием сам факт отмены декларации Людовика XIII, он предложил вообще изъять ее из регистров. Мало этого — Барийон «просил от имени парламента разрешения собираться дабы рассмотреть способы помочь государству и подготовить ремонстрации о том, как вершились дела в прошлом»[157].
По свидетельству другого современника, он даже сказал, «хотя и не прямо» (obliquement), что нужно уволить «министров прошлой тирании»[158].
Но этот радикальный призыв устроить суд над деспотическим прошлым не был никем поддержан, речь Барийона была сочтена неуместной самими парламентариями.
Вернувшись с заседания парламента, Анна в тот же день передала Мазарини патент первого министра. Правда, некоторые ощутимые потери кардинал все же понес. В составленный мужем Регентский совет — ставший теперь чисто совещательным органом, обычным Узким советом — королева уже от себя ввела еще одного члена: главного священника (grand aumônier) ее двора Огюстена Потье, епископа Бове, церковного пэра Франции по его епархии. Столь влиятельный прелат имел все шансы при поддержке правительства стать кардиналом, и тогда Мазарини лишился бы своего привилегированного положения в совете.
Завещание Людовика XIII было пересмотрено и в том отношении, что уже не один Мазарини должен был давать регентше советы насчет замещения церковных бенефициев: Анна создала для этой цели Совестный совет (Conseil de Conscience), куда кроме нее и первого министра вошел тот же епископ Потье и другие духовные лица.
Два месяца противники «тирании Ришелье» пребывали в эйфории. Назначение Мазарини воспринималось как временное, на два-три месяца, пока новое правительство войдет в курс дел. Шла общая амнистия: выходили из тюрем арестованные, возвращались все изгнанные и сосланные. Реабилитировались даже те, кто воевал против своей страны вместе с вражескими армиями: теперь и такая борьба против тирана воспринималась как заслуга.
В Парижском парламенте занял свое место президента Большой палаты Жак Лекуанье, бывший канцлер Гастона, приговоренный как его сообщник заочно к смертной казни в 1632 г. Дижонским парламентом и казненный «в изображении». Реабилитируя своего собрата, осужденного «некомпетентными судьями», парижские парламентарии демонстративно обошлись без всякой королевской амнистии[159].
Сам Гастон Орлеанский смог наконец-то наслаждаться счастьем семейной жизни: к нему приехала его признанная новым двором супруга Маргарита Лотарингская (1615–1672). 3 июля по просьбе парламента была уничтожена одиозная Палата Арсенала (см. гл. II). Освобожденный из Ангулемского замка Шатонеф сидел в своем имении под Парижем и ждал почетного на значения.
В июне, казалось, началась «расправа» над старыми министрами. 10 июня подал в отставку сюринтендант финансов и старший госсекретарь иностранных дел Клод Бутийе, вслед за ним был уволен его сын и помощник по внешнеполитическому ведомству Шавиньи. Появились две ключевые вакансии. Замещение первой из них оказалось неожиданным: вместо одного сюринтенданта было назначено два. Одним из них стал личный канцлер Анны Австрийской и по совместительству президент парламента Никола Лебайель; вторым — Клод де Мем, граф д'Аво, брат второго президента парламента Анри де Мема. Об назначения как будто могли быть приятны парламенту, если бы не то обстоятельство, что оба сюринтенданта были не в силах реально управлять финансами. Д'Аво, опытный и талантливый дипломат, вскоре был отправлен в качестве французского представителя на мирный конгресс в Мюнстере. Оставшийся один Лебайель был человеком слабым и некомпетентным. Это значило, что фактически делами стал вершить один из интендантов финансов Мишель д'Эмери (по происхождению итальянец и Лиона Микеле Партичелли), старый знакомый Мазарини, по лучивший по этому случаю пост генерального контролера финансов.
О неприятных личных качествах д'Эмери говорит тот факт, что он в свое время не оказал никакой помощи своему брату купцу Жану Партичелли, обанкротившемуся и скончавшемуся долговой тюрьме в 1623 г., хотя сам Мишель тогда (с 1616 г.) был уже выгодно женат на дочери богатого финансиста Никол Камю[160].
Госсекретарем иностранных дел стал уже упоминавшийся близкий к Анне Австрийской А.-О. Ломени де Бриенн. Он, же как и Лебайель, был введен в Узкий совет.
Со дня на день ждали падения канцлера Сегье, но оно так и не произошло. Для Мазарини было крайне важно, чтобы этот ключевой пост не занял один из сильных политиков, Шатонеф или Нуайе.
Поставленный перед необходимостью противостоять «партии» старых друзей и подруг королевы, кардинал больше всего старается установить особо доверительные отношения с Анной. Его сохранившиеся собственноручные блокноты (carnets) в основном заполнены записями о том, что нужно говорить в беседах с королевой и являются уникальным источником по истории х взаимоотношений. Еще до своего назначения он пишет: «Я не хочу получать патент на пост главы [Узкого] совета… я хотел бы стать ее (королевы. —
Стремясь как можно быстрее стать необходимым для Анны человеком, Мазарини не уверен в прочности своего положения: пусть она только даст ему «испытательный срок» в 3 месяца, а потом делает что хочет. На первых порах он все же должен довольствоваться «презираемым» им патентом на пост первого министра, но еще не получает апартаменты о дворце.
Противоречия между ним и «партией» старых друзей Анны, которые своей заносчивостью заслужили у современников прозвище «Значительных» (Importants) — эти противоречия были принципиальными и непримиримыми. «Значительные» пылали ненавистью ко всему, что было сделано Ришелье и во внутренней, и во внешней политике. «Вся семья Вандомов говорит, что ни не успокоятся, пока не будут до конца разорены родственники кардинала и все, кто обогатились в прошлом»[162]. К чести для Мазарини, он не открещивается от своего покойного патрона, не предает его памяти, прямо защищает интересы его родней и клиентов, стараясь уверить королеву, что именно они-то, лишенные былой опоры, будут — как и он сам! — ее самыми верными слугами.
Новый кардинал сразу же стал внушать Анне, что «вплоть до заключения мира нужно быть умеренной в расходах, чтобы все видели, что Вы экономны, и что того требует необходимость»[163]. Увы, королеве на первых порах было трудно в чем-либо отказывать своим друзьям. «Королева-регентша очень щедра и никому ни в чем не отказывает», — писал 19 июня одному из своих друзей парижский врач Ги Патен, очень довольный концом кардиналистской тирании. Правда, и у него уже появляются опасения: за один месяц роздано всяческих дарений на 6 млн л., так же начинала свое регентство Мария Медичи, которую оставили большинство грандов, когда ей уже нечего было им давать[164].
Главное же разногласие — вопрос о мире. «Значительные» стоят за мир как можно скорее, ценой любых уступок, — и это тогда, когда военное счастье явно повернулось в сторону Франции. Епископ Потье заявляет: «Дабы во Франции не осталось и памяти о кардинале (Ришелье. —
Мазарини обеспокоен: даже если этот довод не возымеет действия, не будут ли теперь союзники подозревать Францию в том, что она готова их оставить? Уже 23 мая он советует Анне не увлекаться заявлениями о желании скорого мира — напротив, говорить во всеуслышание, что она не отдаст ни одного французского завоевания[166].
Как раз в это время военная фортуна дает новые лавры французскому оружию. 19 мая, на пятый день после смерти Людовика XIII, сын Конде герцог Энгиенский разбил испанцев при Рокруа. Это было воспринято как счастливое предзнаменование для нового царствования, усилило влияние «партии» Конде и, естественно, ослабило позиции сторонников мира во что бы то ни стало. Конде стали союзниками Мазарини против Вандомов.
Слабостью «Значительных» было то, что у них не было сильного лидера. Епископ Огюстен Потье был благочестивым прелатом, но не имел никаких способностей политика. В этом скоро убедились все, включая королеву, но исключая самого епископа: считая себя способным на первую роль, он мешал выдвижению более сильных кандидатов. Самоуверенный и взбалмошный Бофор вел себя в заносчивой манере почти фаворита, докучая королеве своей бесцеремонностью. Все они не желали читаться с новым положением Анны: для них она была все той же полуопальной королевой, вместе с которой они некогда в молодом задоре плели интриги против всесильного Ришелье и теперь рассчитывали, что она вознаградит их за все гонения. Но теперь она была мать и регентша. После мало кем ожидавшегося рождения сына, Анна, по природе исключительно набожная, ощущала себя сопричастной явленному Франции чуду. Она ничего не упустит для славы сына-короля, она должна передать ему, когда он подрастет, всю власть в неурезанном виде… Доводы Мазарини легко воспринимаются ее сознанием.
Но у «Значительных» оставался еще один козырь: из эмиграции вернулась герцогиня Шеврез. Анна рада приезду первой подруги, посылает Ларошфуко встретить ее на границе; к удивлению герцогини, посланец настойчиво советует ей подружиться с Мазарини. Вскоре ей пришлось убедиться, что совет был полезным. Трогательная встреча двух подруг, слезы, объятия — все это было… Но очень скоро королева советует герцогине побыстрее оставить двор и на какое-то время съездить в свои имения — ведь она вернулась из вражеской земли, и это может внушить подозрения союзникам Франции[167].
Такие подозрения были бы небезосновательны: Шеврез привезла конкретный план налаживания контактов с испанцами. Она рассчитывала на успех посредничества золовки и невестки Анны, королевы Испании Елизаветы (1602–1644), дочери Генриха IV и супруги Филиппа IV. Был подготовлен и хороший династический план: брак единственной дочери Гастона Орлеанского с эрцгерцогом Леопольдом, младшим братом императора, после чего в руки франко-габсбургской четы было бы отдано владение всеми Испанскими Нидерландами, — разве это не почетный выход для Франции? Эту мысль герцогиня внушала и польщенному ею Гастону, и самой королеве.
Понятно, что узнавший об этом Мазарини крайне обеспокоился: «Эта дама хочет погубить Францию»[168]. И далее он скажет королеве то, что записывает в блокноте: «Пусть ее в-во решительно заявит Даме (Шеврез. —
Когда Шеврез получила «совет» королевы, показавший, до какой степени ее государыня прониклась идеями хитрого итальянца, ей пришлось обращаться за советом и помощью к Мазарини. Кардинал совсем не хотел ссоры с такой влиятельной особой, — в самом деле, нельзя же высылать так быстро от двора даму, о которой все знают, что она страдала за королеву! Он сам является к ней с визитом, приносит деньги на расходы, и начинается дружелюбный разговор. Разумеется, не о мире — герцогиня уже уяснила, что Мазарини ведет линию Ришелье на продолжение победоносной войны. Идет торг — сколько готов «заплатить» Мазарини за дружбу с подругой монархини. Мазарини готов был пойти на многие уступки, жертвуя частными интересами родни Ришелье в пользу Вандома и Ларошфуко — но когда Шеврез назвала свое главное условие: отобрать государственные печати у Сегье и передать их Шатонефу, ему пришлось сказать, что на это он не согласится никогда. Соглашение не состоялось: Шатонеф был слишком опасным соперником[170].
Чем покорил королеву этот вкрадчивый итальянец? «Старые друзья», естественно, объясняют это себе на уровне, доступном их пониманию. Начинается настоящая «психологическая атака» на королеву. И Потье, и другие духовные лица, члены Совестного совета (среди них знаменитый организатор миссионерства и благотворительности Св. Венсан де Поль), и монахини посещаемых ею монастырей, и близкие к ней придворные дамы — все они охвачены заботой о ее репутации и советуют не так часто видеться с первым министром. «Королеве внушают, — пишет Мазарини в одном из блокнотов, — что ее репутация гибнет из-за моих частых посещений, когда я говорю с ней еженощно (entretienendola todas las noches)»[171]. Дело доходит уже до угроз: королева еще наплачется, когда по всей Франции будут распространяться порочащие ее памфлеты, а самого Мазарини может постигнуть печальная участь его убитого соотечественника Кончини, 30 лет назад завладевшего волей регентши Марии Медичи. Анне приходится лавировать: иногда она в гневе обрывает подобные разговоры, иногда пытается успокоить собеседника — она-де общается с кардиналом лишь по необходимости, но всегда будет верна интересам своих друзей. Все это очень беспокоит Мазарини, сознающего силу ополчившейся на него котерии «набожных», dévots[172].
А как было на самом деле? В «Мемуарах» Ломени де Бриенна-сына сохранился рассказ о словах, сказанных будто бы королевой его матери после совместного моления. «Признаюсь тебе, — сказала Анна, — что я люблю его и даже, можно сказать, нежно; но привязанность, которую я к нему испытываю, не доходит до любви, или, если и доходит без того, чтобы я об этом знала, то в этом не участвуют мои чувства: один мой дух очарован красотой его духа. Разве это преступно? Не льсти мне: если в такой любви есть хотя бы тень греха, я отрекаюсь от нее ныне перед Богом и перед святыми, чьи мощи покоятся в этой молельне. Обещаю тебе, что отныне я буду говорить с ним только о делах государства»[173].
Конечно, трудно поверить в достоверность всей этой длинной тирады, слишком напоминающей упражнение в столь любимом людьми XVII в. психологическом анализе. Но одна важная деталь подтверждается независимым источником: записью в одном из блокнотов Мазарини (в блокноте III, датируемом августом — сентябрем 1643 г.). Кардинал пишет по-испански, на родном языке Анны: «Дружба (amistad) обязывает говорить о всех делах, и тогда бы я мог в нее поверить, а между тем ее в-во говорит со мной только о делах государства»[174]. Как видим, Анна действительно пыталась бороться со своим чувством, выполняя обещание, данное в столь торжественной обстановке.
До чего дошла эта «влюбленная дружба», привела ли она к физической близости и если да, то когда? Среди историков нет согласия по этому деликатному вопросу. Сейчас можно безоговорочно отвергнуть ранее выдвигавшуюся версию о тайном браке. Хотя Мазарини действительно не давал обета безбрачия, ибо достиг кардинальского сана не через священство, этот сан сам по себе был несовместим с пребыванием в браке[175].
Предположение о физической близости без брака сильно противоречило бы чрезвычайной набожности королевы — но чего не бывает? Правда, мешал этикет: в мемуарах придворной дамы Франсуазы де Моттвиль, конечно, не случайно подчеркивается, что во время ежевечерних бесед Анны с ее первым министром двери кабинета всегда были открыты и в соседней комнате находились ожидавшие выхода королевы придворные[176].
Наконец, Клод Дюлон, уверенная в том, что Анна и Джулио стали любовниками, относит это событие не ранее, чем к началу 1652 г., когда Мазарини вернулся из своего первого изгнания к истосковавшейся по нему королеве; двор тогда находился в провинции и этикет был не таким строгим[177]. Конечно, никаких прямых доказательств этого нет, все сводится к психологии; добавим, что в то время обоим партнерам было уже по 50 лет.
К концу июля «Значительные» убедились, что избавиться от Мазарини можно только убив его. Так решила Шеврез, организацией дела занялся Бофор. Дворяне из его свиты должны были убить кардинала в карете, когда он будет вечером возвращаться из дворца в свою резиденцию (Мазарини жил тогда совсем близко от Лувра, но все же не в самом дворце). Бофор согласился лично наблюдать за операцией; после ее удачного исхода он хотел на всякий случай временно уехать из Парижа, а герцогиня Шеврез брала на себя задачу успокоить тем временем королеву и примирить ее со случившимся[178].
Заговорщики колебались и медлили, несколько случаев было упущено, стали распространяться слухи о готовящемся покушении, на высоте оказались осведомители кардинала… 2 сентября Бофор был неожиданно арестован и заключен в башне Венсеннского замка. «Никто не жалеет о нём и все осуждают за слишком большую гордость и дерзость», — записал д'Ормессон[179]; вместе с тем в парламенте распространились опасения, как бы арест Бофора «не стал началом насилий, подобных тем, что были в прошлом царствовании»[180].
Простые парижане сохраняли спокойствие; Мазарини даже записал в одном из блокнотов, что когда арестованного везли в тюрьму, весь народ радовался, люди говорили: «Вот тот, кто хотел нарушить наш покой»[181].
О конкретных причинах ареста Бофора не сообщалось ничего ни в письме Людовика XIV в Парижский парламент 11 сентября 1643 г.[182], ни в королевском циркуляре губернаторам провинций и генералам армий от 13 сентября[183]. В обоих документах лишь глухо упоминалось о неких интригах, в которых был замешан герцог, и особо подчеркивалось, что решение его арестовать было принято по совету как Гастона Орлеанского, так и Конде. Итак, речь шла об административном аресте с неопределенным сроком, без намерения устроить судебный процесс. В Парижском парламенте высказывались мнения, что если отец арестованного обратится к парламенту с соответствующим ходатайством, нужно будет просить королеву позволить разобраться в деле судебным порядком[184]. Однако Вандомы были слишком деморализованы неожиданным ударом и чувствовали свою вину, чтобы на это решиться.
Вся группировка «Значительных» была разгромлена. Вандом-отец эмигрировал в Италию, рядовые участники заговора бежали и скрывались в провинции. Через неделю после ареста Бофора епископ Огюстен Потье получил приказ удалиться в его епархию Бове для исполнения там пастырских обязанностей. Такие же указания получили и другие находившиеся в столице прелаты, противники Мазарини.
Напрасно прождавшему возвращения к власти Шатонефу было позволено получить аудиенцию у королевы, а затем его отправили в почетную ссылку губернатором Турени.
Туда же была выслана и Шеврез, затем снова эмигрировавшая в Испанские Нидерланды.
В Узкий совет был возвращен, в качестве «министра без портфеля», старый союзник Мазарини Шавиньи. Сам кардинал получил, наконец, резиденцию во дворце (с октября постоянной резиденцией двора вместо Лувра стал Пале-Рояль) и, наподобие Ришелье, личную гвардию. Королева сделала свой выбор, окончательно отдавшись под руководство Мазарини.
По своему характеру Анна нуждалась в первом министре еще больше, чем ее покойный супруг. При несомненном здравомыслии и чувстве ответственности, она была слишком ленива, чтобы постоянно в деталях заниматься государственными делами. К тому же у нее проявлялась склонность к приступам гнева, приводившим к рискованным решениям, и она, очевидно, знала за собой эту слабость. В этих случаях рядом с ней кстати оказывался дипломат Мазарини, хорошо умевший маневрировать и отступать при столкновениях с трудностями.
Тут впору вспомнить, с чего начиналась жизнь человека, ставшего некоронованным властителем Франции.
Противники Мазарини задолго до Фронды стали распространять басни о его низком, плебейском происхождении (читателям они хорошо известны по романам Дюма): утверждали, что кардинал в молодости был простым сицилийским рыбаком. В этом нет ни грана правды. Род Мазарини был старым дворянским родом, давно осевшим в Риме (в гербе их изображались знаменитые древнеримские «фасции» — пук ликторских прутьев с топориком). Предки кардинала издавна были старшими вассалами (министериалами) могучего римского рода Колонна. С Сицилией их связывало лишь владение там некоторым имуществом.
Забавное объяснение имеет миф о рыбацком прошлом министра. Будущий кардинал должен был появиться на свет в июле, и синьора Мазарини предпочла рожать не в душном Риме, а в горном местечке Пешина, что в Абруццах (корень названия тот же, что в итальянском слове «пеше» — «рыба»). Местечко находилось на территории, принадлежавшей Неаполитанскому королевству, т. е. Испании; это не зависевшее от новорожденного обстоятельство даст фрондерам основание именовать его испанским подданным.
Правда и то, что патронировавший семью Мазарини род Колонна традиционно придерживался проимперской и происпанской ориентации. Юный Джулио учился в иезуитской Римской коллегии, вел дружбу с детьми принца Филиппо Колонна, коннетабля Неаполитанского королевства, имуществом которого управлял его отец. Вместе с одним из молодых Колонна он в качестве компаньона был отправлен в 1619 г. учиться в университетах Испании, где и находился до 1622 г.; по возвращении в Рим он завершил свои ученые занятия и впоследствии стал доктором прав.
Но тогда он еще не думал становиться духовным лицом — напротив, с 1623 г. он командует ротой принца Колонна в небольшой папской армии, расквартированной в швейцарской области Вальтелина, где солдаты Ватикана не ведут сражений, но исполняют роль миротворческой силы в зоне острого столкновения франко-габсбургских интересов. Естественно, капитану Мазарини приходится решать не столько военные, сколько дипломатические задачи, и он скоро прослыл способным дипломатом.
Папа Урбан VIII стремился осуществлять посредническую роль при конфликтах между Францией и Габсбургами в Северной Италии, а поскольку Габсбурги выглядели тогда более сильными, его политика являлась в целом профранцузской. Выполняя поручения верховного понтифика, Мазарини устанавливает доверительные отношения с французскими военными и дипломатами. В январе 1630 г. он знакомится с самим Ришелье, произведшим на молодого итальянца исключительно сильное впечатление. В 1632 г. Мазарини впервые посетил Париж в качестве чрезвычайного посланца папы; в том же году он принял тонзуру, став клириком и войдя в ряды духовенства.
По возвращении в Рим он перешел на службу профранцузски настроенного племянника папы кардинала Антонио Барберини, правителя (легата) в Авиньоне, и стал при нем вице-легатом. В 1634–1636 гг. был чрезвычайным нунцием во Франции, где сумел очень расположить к себе как Ришелье, так и Людовика XIII, так что по настоянию испанцев был отозван со своего поста за явное франкофильство.
В июне 1639 г. протонотарий папской курии Джулио Мазарини получил французское подданство (натурализацию), в декабре выехал из Рима и 4 января 1640 г. прибыл в Париж. По представлению французского правительства (как и другие крупные католические державы, Франция имела право выдвигать своих кандидатов в кардиналы) 26 декабря 1641 г. Мазарини стал кардиналом.
По обычаю, он должен был бы после этого съездить на поклон к папе, получить от него свой кардинальский титул по одному из римских епископств (без чего новый кардинал не мог ни участвовать в конклаве, ни быть избранным папой) — но путешествию помешала тяжелая болезнь Ришелье, и в дальнейшем Мазарини так и не смог себе позволить покинуть для этой цели Францию, ограничиваясь получением из Ватикана постоянно продлевавшихся разрешений на отсрочку поездки. Это не ставило под сомнение его кардинальское достоинство — Ришелье, став кардиналом, также обошелся без подобного паломничества.
Победа Мазарини покончила с иллюзиями как оппозиции, так и испанцев о возможности заключения скорого франко-испанского мира. Стало ясно, что война будет продолжаться до победного конца, и для нее потребуются новые расходы, а между тем финансовое положение Франции было не блестящим.
Поделиться книгой: