Помоги проекту - поделись книгой:
(От Семена Лифшица)
Магадан, 7 июня 1968.
Дорогой Геннадий Мартович! Рецензию написал26. Где-то внутренне я ею недоволен.
Боюсь, что не очень-то убедительно. Но Вы поставили меня в затруднительное положение сроками. Вчера я получил верстку Вашей книжки, а сегодня утром сел за рецензию. Времени на размышления нет.
И все же надеюсь, что она поможет Вам. Не могу понять, какими соображениями руководствуются Ваши издатели, ибо стихи хорошие. Можно придираться — по частностям, но право Ваше на сборник лично у меня не вызывает сомнений.
Завтра улетаю на неделю в Москву, вернусь и через десяток дней — в отпуск. Но писать Вам буду, ибо хочу знать о Ваших делах, да и вообще мне доставляет большое удовольствие переписываться с Вами. Надеюсь, что при следующей нашей встрече нам будет о чем поговорить.
Всех благ — Ваш С.27
(От Николая Максимова)
Южно-Сахалинск, 30 декабря 1968, телеграмма.
Новоалександровск Строительная улица 4а кв. 8 Прашкевичу Геннадию Мартовичу Прошу зайти28 творческую беседу ценю вашу эрудицию талант постараюсь сделать все возможное если вы готовы служить родине дружески николай максимов29.
(От Дмитрия Савицкого)
Москва, 6 марта 1968.
Привет! Старик, после России Блока, после «…все перепуталось и некому сказать: Россия, Лета, Лорелея» (О. М.), после цветаевского «Россия моя, Россия! Зачем так ярко горишь?» — после всех единственных и немногих прекрасных стихов от Пушкина до Смелякова — писать о России? Нет! Можно писать «про» и «в», но тема так нашпигована миллионами «поэтов», что, ей-бог, никогда не возьмусь и не буду.
О. М. писал: «…все произведения мировой литературы я делю на разрешенные и написанные без разрешения. Первое — это мразь, второе — ворованный воздух. Писателям, которые пишут заранее разрешенные вещи, я хочу плевать в лицо, хочу их бить палкой по голове и всех посадить за стол в Доме Герцена, поставив перед каждым стакан полицейского чая и дав каждому в руки анализ мочи Горнфельда».
В том-то и дело, что прохиндейство многих сделало из литературы и журналистики невообразимый гибрид. Писать по соцзаказу честно только статьи. Подводить вдохновение, этого пугливого сверчка, к пишущей машинке гонорарного отдела так же пошло, как выставлять свою жену в голом виде для платного обозрения прохожих…
Событий много, хотя я умышленно пытаюсь пропускать их сквозь пальцы: идет верстка и вокруг нее полемика «можно-ненужно» книги Мандельштама; четырнадцатого числа, несмотря на запрет, у памятника Маяковскому должна быть читка; познакомился с интересными парнями, когда-нибудь из-под крышки гроба их напечатают и признают гениальными. Музыка, моя болезнь. Записал прекрасную пластинку — «Айдл момент» Грэнт Грина, синего гитариста, его пятнадцатиминутная пьеса, напоминающая сдвоенные ночные шаги, заставит меня снять еще один короткометражный фильм. Кто-то видел пластинку Бартока с обложкой Пикассо… Самое главное событие — не пишу. Не умышленный тормоз, а удивленный взгляд — зачем? зачем так? зачем плодить серую посредственность? Но я всегда бросаюсь в противоположность: все очерки пошли сразу в ритмической прозе. Прошел, чему я безмерно рад, мой очерк о Цветаевой. И вообще писать можно в двух случаях: когда у тебя железная позиция (канон всех взглядов) и когда у тебя горячка (ход слепым конем).
Мне не хватает душевных сил переродиться, и я ушел в ожидание. Ты можешь думать о никчемности сей городской жизни, но это будет не важно. Дело не в том, что поток информации (разнокачественной) давит и лезет, дело в том, что началась сопротивляемость давлению извне и нужен другой, внутренний поток, на своих кругах, другими словами — нужно моральное обновление и очищение. Ведь как зыбки стали собственные нормы честности, порока, тщеславия, лени, равнодушия… как ненависть рождает отчаяние, как запертость рождает сон…
Из этого трудно выйти, нужны географические или эротические сдвиги и нужно опять исправлять двойку по неусвоенному предмету молчания.
Я думал, летом все изменится, начну ездить в командировки, а в октябре — Польша… И все равно я никогда бы не захотел переиграть свою судьбу…
Теперь о делах: напиши воспоминания о своей поездке в Болгарию. Напиши так, чтобы было 40 % фактов, но напиши лирическую прозу. Включи туда три стишка и пришли. Это пойдет на иновещание.
После разговора с одним «дядей» я узнал, что отправлять тебе по почте Осипа глупо. Поэтому гони ко мне какую-нибудь оказию, и я передам. Мой телефон К-9-49-29.
Я сейчас еще посижу и отберу что-нибудь из стишат, написанных в армии и в этом феврале. Может, что-то тебе и подойдет. Не обращай внимания на мое настроение — я из тех людей, над которыми доминирует цвет воздуха.
И еще одна выдержка из О. М.: «…для меня в бублике ценна дырка. А как же быть с бубличным тестом? Бублик можно слопать, а дырка останется. Настоящий труд — брюссельские кружева. В нем главное то, на чем держится узор: воздух, проколы, прогулы…»
Твой Д. Савицкий30.
P. S. И все-таки я уверен, что хандра моя — это результат учебы в этом институте, где идет дрессировка литсклочной деятельности31.
(От Дмитрия Савицкого)
Москва, 2 июня 1969.
Старик, я рад, что ты объявился и жив. Сейчас я уезжаю в деревню Николина гора на все лето и поэтому сразу не могу ничего тебе выслать. Осенью я разыщу тебе болгарских поэтов, благо у меня теперь есть знакомый болгарский поэт — он поступил к нам в прошлом году. В деревне я буду крутить для малолетней публики фильмы, шататься по лесам и писать. Таков мой невеликий план. Я очень долго не писал, и теперь надо нырять глубоко и надолго. Потянуло меня на драму, на гротеск-сатиру и на чистый формализм.
Теперь позволь мне поругать тебя за повесть32. Я думаю, ты не обидишься. Дело в том, что наша склонность к прекрасному часто оборачивается для нас пинком в зад. Я ждал иного от твоей прозы, ведь всегда, когда поэт начинает писать по диагонали, он переносит в строчку чисто поэтическое видение мира, свои образные приемы, насыщенную эмоциональность. Обнажая суть повести, я вижу сильного мужественного парня и его долгий ход к женщине, его чистоту по отношению к другой женщине, тоже прекрасной и столь похожей, но он бережет себя, оберегая в себе ту — другую, и живет привычной сложной жизнью среди камней, моря и ветров. Сюжета по существу нет. Я за бессюжетность, но бессюжетность обычно оправдана внутренними вещами: психологизмом, нарочитостью формального отсутствия сюжета. У тебя сюжет живет в эмбрионном виде — т. е. он не вызывающ, не колок. Действие повести замыкает собой неизвестный читателю предполагаемый круг «было — нет, верю, что будет — есть», 99 % мировой литературы идет по этому кругу и приходит в гавань найденной любви. Но я не про то, что это плохо. Все, что есть, уже было в Риме и Аттике. Мы не изобретаем новых сюжетов (т. е. новых нитей человеческих отношений), мы играем все на той же семиструнной гитаре, но у нас свой строй струн, своя тональность и свои песни. Я определяю качество каждой прочитанной вещи по тому, прибавила ли она мне, убавила ли, или — оставила в нетронутости. Я читал тебя и ругался. По-моему, ты здорово поспешил. Твои минусы — прежде всего форма, вся эта пофамильность, подряд идущие повторы имен, чисто профессиональные геологические определения, на которые ты здесь не имеешь права, потому что бросаешь их небрежно и многозначительно. Это то же самое, как если бы какой-нибудь герой Параллелограммов бросал газировщице:
— Алтональ шестого порядка спонтирует с утра.
Я не получил эмоциональной информации, я только немного узнал, какая у вас погода. Затем, твои герои однобоки, когда появляется в конце чисто минусовый тип в гостинице, я уже не верю. Нет людей из одних минусов или плюсов. Все мы — комплексы, и в этом наша человечность. Я пишу тебе, а на окне крутится пластинка Гершвина: опера «Порги и Бэсс». Бэсс — прекрасная, высокой души и огромной эмоциональности баба, но она наркоманка. Этого достаточно для того, чтобы я верил. У меня есть прекрасный человек — Алена. Когда я познакомил ее с одним своим другом, который разрывается от талантов, она насторожилась. И только когда он в чем-то лажанулся — она поверила в него.
Твой наибольший грех — язык. Особенно диалоги. Они нарочиты. Попробуй произнести их вслух. Ты услышишь, что они звучат по-книжному.
С первых строк я уже знал, чем кончится повесть. Это тоже твоя вина. В то же время я понимаю, что ты обязан был высказаться. Мне это очень знакомо. Я сделал то же самое и написал такое! — что теперь не знаю, с какой стороны подходить к собственному ребенку. У тебя, слава богу, все ограничивается этикой и натуральными отношениями. Я же погорел на вещах социальных, меня били и за натурализм, и за слабость, и за поспешность. По-моему, надо писать, имея перед собой некую сверхзадачу для каждой конкретной вещи. Так один знакомый мне режиссер ставил ординарную классическую пьесу «Проводы белых ночей». Сюжет? Парень бросает девку, он аморальщик, но находит в себе силы жить. Он по пьесе — сволочь. Мой режиссер сделал из него положительного героя, поставив одну фразу сверхзадачи: обжигайтесь, ради бога, обжигайтесь!
Если бы это был не ты, я бы ругался до вечера. Но сейчас самое главное в том, что ты не молчишь — работаешь. Вот и все.
Следующим летом у тебя будет столь же благоприятный случай разнести и меня.
А пока. Несмотря на то, что я уезжаю, пиши. Я буду часто навещать Москву33.
Твой Савицкий.
P. S. Нет ли у тебя возможности достать трехтомник Мишеля Монтеня?
(От Галины Корниловой)
Москва, 9 сентября 1969.
Дорогой Геннадий! Я очень рада за Вас. Мне было бы радостно прочитать «Столярный цех»34 вообще, кем бы ни был автор, а то, что написали это Вы, — вдвойне приятно. Должна сказать Вам прямо: то, что Вы до сих пор писали, явно написано человеком талантливым, хотя и не всегда по-настоящему интересным. Эту повесть написал человек интересный, от нее можно вести отсчет серьезной писательской судьбы. Это, конечно, на мой взгляд, и хотела бы здесь не ошибиться. Во всяком случае, отдельные главы я читала с восхищением и даже завистью…
Сережа35 тоже только что прочел повесть. Он говорит, что интересная, хотя находит ее излишне фрагментарной, и, кажется, «Двое на острове»36 ему все-таки нравится больше. Мне же представляется, что между ними бог знает какая пропасть. Словно до «Столярного цеха» человек просто жил, а теперь все отбросил, пошел сам, и шаг сильный и уверенный. Дай Бог и дальше так идти.
Я хочу «Столярный цех» попробовать показать в «Юность» Озеровой. Если не возьмут — подумаю, куда стоит еще. И еще о «Столярном цехе». Это у Вас как день рождения. Могут быть еще повести лучше, может быть хуже — но состоялся уже писатель. Поэтому отныне можете относиться к себе с большим уважением.
Всего Вам доброго, привет от Сергея.
Г.37
(От Виктора Астафьева)
Вологда, 25 сентября 1972.
Гена! Вот и укатили веселые и какие-то безалаберно-радостные дни нашей поездки по Сибири38, стали уже частью воспоминаний, и воспоминаний, надо сказать, светлых.
Я уже весь в делах, в работе, добивал «Оду огороду» под свежими впечатлениями поездки, и добивал, и добил, несмотря, что со здоровьем все еще худо — нельзя контуженому пить и волноваться, но как же без волнений и выпивки проживешь?
Закручиваю все свои дела, а их, как всегда, куча, и мы с женой отправляемся на Юг, в Сухуми, набраться сил и здоровья. Я совершенно не умею отдыхать, быть без дела, забот и хлопот — вот и поучусь этому у современных рационально устроенных интеллигентов.
Посылаю тебе обещанный отрывок39, он мне кажется не совсем детским, но смотри сам — не подойдет, выброси в корзину, горя мало. Вся эта штука, или, скажем, большая новелла, наверное, будет печататься в «Нашем современнике».
Начал читать книгу Жени Городецкого40, прочел три главы — мне нравится, на юге дочитаю — напишу ему, а пока кланяюсь ему, геологу, попавшему на Север в модельных туфлях! — а также Валерию и всем, кого я там знаю. Перестал ли Женя сипеть? Я дак все еще сиплю.
Прислал мне Н. Н. Яновский41 книгу о Сейфуллиной, отменно изданную в «Художественной литературе», с хорошим, бодрым, очень меня порадовавшим письмом — настоящего человека, да еще глубоко культурного. Настоящего солдата трудно убить и еще труднее повалить — когда уже местные культуртрегеры и подручные им шавки в модных галстуках и кушающие из отельных буфетов поймут это?
Ну, низко кланяюсь Сибири! Крепко жму руку и долго буду еще жить добрыми воспоминаниями о нашей доброй поездке.
С приветом — В. Астафьев42.
Мой настоящий адрес: 160004, г. Вологда, 4, ул. Ленинградская, 26, кв. 12.
(От Виктора Астафьева)
2 ноября 1972.
Дорогой Гена! Я нахожусь в Гагре, в доме творчества, отдыхаю, набираюсь сил и жалею, что раньше не догадывался это делать. Сюда мне переслали и твое милое, похожее на тебя письмо и книжку с такими замечательными стихами (короткими), а два стиха про черемуху я считаю просто шедеврами и помещу в мою «антологию», которая всегда в моем кармане и из которой я, к сожалению, так и не смог вам почитать ничего в поездке по Сибири из-за пьянки. Книжку «Последний поклон», как только я вернусь домой (10-го ноября), тут же тебе пошлю, а пока поздравляю с надвигающимся праздником и желаю всего хорошего. Получил ли Женя Городецкий мое большое письмо? Не хотелось бы, чтобы оно потерялось или попало в чужие руки.
Кланяюсь всем твоим близким. Поклон уже заснеженной Сибири, а мы здесь еще купаемся! Вот ведь какая распрекрасная у нас земля.
С приветом — В. Астафьев.
(От Георгия Гуревича)
Москва, 22 января 1977.
Дорогой Геннадий! С громадным удовольствием познакомился я с этим долговязым бородатым и клетчатым продолжением моего 14-летнего корреспондента. Представляю, как Вам было приятно явиться к этому непрозорливому Гуревичу, сказать и показать: «Вот видите, я своего добился. Хотел стать писателем и стал». Но поверьте, и Гуревичу было не менее приятно. Во-первых, отцам всегда приятно, когда дети побеждают. И вообще сверхприятно, что в этом ноющем, жалующемся, канючащем мире находятся победители — люди, сумевшие переступить через все препятствия, имеющие право гордо говорить о своих достижениях. Прекрасно, что Вы стали писателем. Поздравляю! Мо-ло-дец! А теперь, молодец Геннадий, подумайте о следующем этапе.
Не только молодые литераторы, все люди на свете проходят две стадии. И первая: кем быть? А вторая: что сделать, будучи?
Для школьника все упирается в «кем стать?». Стать геологом, артистом, лингвистом, писателем, шахматистом… Далеко не всем удается победить на этой стадии… Но вот человек пробился. Он — профессиональный шахматист… для примера. Какой? Ну, кандидат в мастера. И вот тут выясняется, что все — только начало. Он — кандидат, он участник турниров. Но вокруг другие такие же кандидаты. И все хотят стать чемпионами.
Оказывается, эта вторая стадия труднее первой.
Почему я заговорил о шахматах? Так легче рассуждать. Я бы определил Ваше положение, как кандидата в литературные мастера. Допустим, я — мастер, не гроссмейстер, конечно. И вот я держу в руках сборник «Ошибка создателя»43. Будем считать, что в нем три кандидата играют на звание чемпиона Сибири по фантастике. Кто из трех?
Без колебаний третье, последнее, место я отвожу Д. Константиновскому. Написано длинно, с претензией на многозначительность, и о пустяке. Цитаты из Свифта — это претензия: дескать, я его продолжаю. А мелкий завистник в институте будущего — пустяк. И машины, копирующие мелкую зависть, — надуманная проблема.
Первое место в этом турнире трех я, увы, отвожу Колупаеву. Отвожу за рассказы «Улыбка» и «Спешу на свидание». У них свои недостатки, но есть человечность, и психология, и личные наблюдения. А Прашкевич, к сожалению, в этом турнире троих — на втором месте. За что? За то, что играл не в полную силу. Не использовал личных наблюдений, не использовал годы, проведенные на Сахалине и Курилах, не использовал Новосибирска, вот и сквозит в его вещах прочитанное. В «Мире» чувствуется что-то из «Секретного фарватера» Платова, а «Чудо» напомнило мне «Круглую тайну» Шефнера… но там эта тема лучше — она на ленинградском материале. Она личная, шефнеровская.
Не думаю, что надо разбирать подробно. Есть у Вас и находки, полно этой самой эрудиции, есть жемчужинки. Все это по-писательски. Так можно сформулировать: да, Прашкевич стал писателем, но писателя Прашкевича еще нет в русской литературе.
Да Вы не падайте духом, не злитесь, как Карпов после каждой ничьей.
Сказанное не отменяет Вашего права (морально-литературного) на издание сборника. Вы спрашиваете оргсоветов44. Я советовал бы Вам написать Казанцеву45, попросить у него совета и помощи, не ссылаясь на меня. Абрамов46 был в Дубултах в декабре, Войскунский47 сейчас в Переделкине. Он человек добрый и обаятельный, но не является официальной личностью. В свое время я говорил о Вас Берковой, когда готовились рекомендации участникам семинара. Она сказала, что Вы не числитесь участником. Еще один путь: жалобы в СП или в конфликтную комиссию СП. Основание для жалобы: в Госкомитете давали на рецензию нефантасту. Добивайтесь рецензии фантаста. Я думаю, никто Вас не зарежет. Можно упрекать Вас в недостаточной оригинальности, но никак не в идеологической диверсии. Наоборот, нормальная советская антикапиталистическая агитация. Возвращаюсь к главной проблеме: что такое писатель Прашкевич? Что внесет Прашкевич в литературу?
В литературе, видите ли, в отличие от шахмат, переход из мастеров в гроссмейстеры зависит не только от мастерства. Тут надо явиться в мир с каким-то личным откровением. Что-то сообщить о человеке человечеству.
Например, Тургенев открыл, что люди (из людской) — тоже люди. Толстой объявил, что эти люди — мужики — соль земли, что они делают историю, решают мир и войну, а правители — пена, только играют в управление. Что делать? Бунтовать — объявил Чернышевский. А Достоевский открыл, что бунтовать бесполезно. Человек слишком сложен, нет для всех общего счастья. Каждому нужен свой ключик, сочувствие, любовь. Любовь отцветающей женщины открыл Бальзак, а Ремарк — мужскую дружбу, и т. д.
Так вот, задача Ваша: найти, что же скажет миру Прашкевич?
И пора об этом думать. Толстой начал «Войну и мир» в 36 лет, а Пушкин и вообще-то прожил 37. Не надо каждодневно работать с 6 до 11, а то времени не хватает думать. Это еще Резерфорд сказал. Это даже не главная тема. Это выше — главная идея. У нас много еще будет разговоров — о главной идее и главной теме. <…> 26-го я еду в Переделкино и буду там месяц. Надеюсь за это время добить «Книгу замыслов». В апреле, уповаю, все будет перепечатано. Получается семь замыслов (сейчас дописываю шестой). Объем примерно — 10—12 листов. И тогда я смогу Вам послать на выбор все семь48. У Бугрова49 только три замысла на руках, он окончательного выбора сделать за Вас и за меня не может. Вы мне напишите точнее: когда Вам нужна рукопись для «Собеседника» и какого объема? Можно ли ждать до апреля или требуется раньше? В плане сборника мое сочинение надо озаглавить: «Книга замыслов» или же «Семь книг в одной». И ставить его (сочинение), конечно, не во главе, а под финал. Сначала вещи авторов, потом замыслы.
<…> Моя жена посылает Вам наилучшие пожелания. Она говорила, что из всех гостей Вы ей больше всех пришлись по душе. Ваши вещи она прочла и говорит: «Хорошо бы он (Вы) в прозе был самим собой, как в стихах». Костя (сын) тоже кланяется. Благодаря Вам мы приобрели возможность пугать его: «Учись как следует, будешь как Прашкевич». Впрочем, он идет по верному пути. Сегодня добил сессию на одни пятерки.
Желаю и Вам того же: одни пятерки в жизни. Хотя у писателей такого не бывает.
Крепко обнимаю — Г. Гуревич.
(От Георгия Гуревича)
Москва, 1978.
Дорогой Геннадий!
Сожалею, что не удалось повидаться в Свердловске, но, вероятно, Вы знаете, что причина моего отсутствия была серьезной: меня занесло в Италию.
Рим — Сорренто — Капри — Неаполь — Помпеи — Рим — Флоренция — Венеция — Милан за девять суток. Калейдоскоп и круговращение. Советский турист — самый выносливый в мире.
Италия неописуема и не осмысливаема. Не в восторженном смысле — знаете, что я человек не восторженный. Неописуема потому, что в основном нас водили по музеям и зданиям, а живопись и архитектура, да и природа, не излагаются словесно. Некогда я был в Канаде и изложил свои впечатления письменно, но там это удалось, потому что предметом описания была современная и малознакомая страна. А тут общеизвестная классика. Ну что добавочно нового скажешь о Рафаэле и Тициане?
Не осмысливаемая потому, что при беглом беге подхватываешь только беглые обрывки впечатлений. Обдумывать было некогда, изучить — тем более. Может быть, позже когда-нибудь появятся не мысли об Италии, а мысли по поводу Италии. Когда появятся, тогда и вставлю.
Снова (вторично) поздравляю Вас с толстой солидной книжкой50 и с мгновенно вышедшей сверхсолидной рецензией в «Правде»51. Какое впечатление она произвела в сибирских редакциях? Удалось ли Вам зазнаться?
Теперь самая трудная часть письма. Вы делаете ее трудной, ужасно преувеличивая значение моего мнения. А сборник уже оценен «Правдой».
Больше всего мне понравился рассказ о йети (странно?), после него «Сирены Летящей». Почему о йети? — я сам себя спрашивал. Думаю, что именно этот рассказ достоин Прашкевича, выражает его неповторимую интонацию. Если я правильно понимаю, Прашкевич чувствителен и зорок. Он видел горы, зорко подметил детали — это все есть в рассказе о Гималаях. И есть доброта неравнодушного человека. Рассказы на чужом материале мешают автору проявить зоркость, рассказы о всяких шпионах мешают проявить человечные чувства.
Как-то у Вас так получается: отдельно произведения о живых людях, но без сюжета и интриги, отдельно рассказы с сюжетом и интригой, но без живых людей. Сейчас мне думается (не сразу пришло в голову), что скелет Вашего успеха в том, чтобы взять людей Огненного кольца, столяров, геологов и путешествующих в шляпе, и кинуть их в фантастику, не обязательно космическую52. Именно с этого начали подъем Стругацкие, когда Борис отправил своих сослуживцев, а Аркадий — своих собутыльников в «Страну багровых туч». (Перечитайте.) А секрет их дальнейшего продолжительного успеха в том, что перед этими сослуживцами и собутыльниками были поставлены мировые проблемы.
Не помню, писал ли я подобное в прежних письмах, но сейчас мне кажется, что я советую Вам нечто дельное. Хотя нет ничего наивнее советов взрослому автору.
Поделиться книгой: