Архипелаг исчезающих островов. Поиски литературной среды и жизнь в ней

Геннадий ПРАШКЕВИЧ

АРХИПЕЛАГ ИСЧЕЗАЮЩИХ ОСТРОВОВ

Поиски литературной среды и жизнь в ней

Многие помнят строфы английского поэта и проповедника Джона Донна (хотя бы по эпиграфу к одному из романов Эрнеста Хемингуэя): «Нет человека, который был бы как Остров, сам по себе, каждый человек есть часть Материка, часть Суши; и если волной снесет в море береговой Утес, меньше станет Европа, и так же, если смоет край мыса или разрушит Замок твой или друга твоего; смерть каждого Человека умаляет и меня, ибо я един со всем Человечеством, а потому не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

Но я помню и другие замечательные слова: те, что дали название моему эссе. Они принадлежат советскому писателю Л. Платову (являясь названием одного из его романов), которого я знал, к которому относился как к одному из своих старших наставников. Нечасто в обычной жизни можно с кем-то открыто поговорить о том, что тебя действительно интересует. У меня интерес к науке и литературе прорезался в ранние годы, я жадно, часто вслепую искал интересных мне собеседников и, к счастью, находил.

Письма, приведенные ниже, думаю, подтверждают это.

Геннадий Прашкевич1

(От Ивана Ефремова)

Москва, 23 апреля 1957.

Уважаемые юные палеонтологи!2 Вы, наверное, судя по письму, молодцы, но вы задали мне нелегкую задачу. Популярной литературы по палеонтологии нет. По большей части — это изданные давно и ставшие библиографической редкостью книги. Кое-что из того, что мне кажется самым важным — Вальтера, Ланкестера, Штернберга и др., наверное, удастся достать, и я дал уже заказ, но это будет не слишком скоро — ждите. Свою последнюю книгу о раскопках в Монголии я послал вам. Извините, что там будет срезан угол заглавного листа — она была уже надписана в другой адрес.

Для вас я имею в виду пока популярные книги, но не специальные. Надо, чтобы вы научились видеть ту гигантскую перспективу времени, которая собственно и составляет силу и величие палеонтологии. Если вы ее поймете и прочувствуете, то тогда найдете в себе достаточно целеустремленности и сил, чтобы преодолеть трудный и неблагодарный процесс получения специальности палеонтолога. Никаких специальных институтов, где готовят палеонтологов, не имеется. В палеонтологии существует два отчетливых направления. Одно, наиболее распространенное и практически самое нужное, — это палеонтология беспозвоночных животных, связанная с геологической стратиграфией. Подготовка палеонтологов этого рода ведется на геологических факультетах некоторых университетов — Московского, Ленинградского, Львовского, Томского и др.

Другое направление, наиболее трудное, но и наиболее интересное и глубокое теоретически, — это палеонтология позвоночных, на которую идут люди только с серьезной биологической подготовкой. Это, собственно, палеозоология позвоночных, и для успешной работы в ней надо окончить биологический факультет по специальности зоология позвоночных со сравнительно-анатомическим уклоном (иначе — морфологическим). Это все так, но диплом дипломом, а вообще-то можно преуспеть в науке и с любым дипломом, лишь бы была голова на плечах, а не пивной горшок, да еще хорошая работоспособность.

Почитайте подготовительную популярную литературу, тогда можно будет взяться и за книги посерьезнее. А так — ваши товарищи правы — для человека невежественного скучнее палеонтологии ничего быть не может, всякие подходы к широким горизонтам в ней заграждены изучением костей и ракушек. Впрочем, и подходы к физике тоже заграждены труднейшей математикой. Везде так — нужен труд — в науке это самое основное.

Что вы собираетесь делать летом? Наш музей мог бы дать вам одно поручение: посмотреть, как обстоят дела с местонахождением небольших динозавров с попугайными клювами — пситтакозавров, которое мы собирались изучать в 1953 году, но оно было затоплено высоким половодьем. Это в девяноста километрах от Мариинска, который в 150 км по железной дороге от Тайги. Если есть возможность попасть туда и посмотреть — срочно напишите моему помощнику Анатолию Константиновичу Рождественскому (по адресу Москва, В-71, Б. Калужская, 16, Палеонтологический музей Академии наук СССР) о том, что вы могли бы посетить местонахождение. Он напишет вам подробные инструкции и советы, что надо делать.

Вообще вам надо связаться с нашим музеем — там есть хорошие молодые ученые, у них времени немного больше, чем у нас, старшего поколения, — и пользоваться их советами и поддержкой. Мне тоже можно писать по этому адресу.

Желаю вам всем всякого успеха и удачи. Иметь определенный интерес в жизни — это уже большое дело. Рассказы писать, по-моему, еще рано (для тов. Геннадия). Правда, может быть, особая гениальность… Все возможно.

С искренним уважением — И. Ефремов3.

(От Ивана Ефремова)

Москва, 10 июля 1957.

Уважаемый Геннадий со товарищи! Меня очень заинтересовало ваше сообщение4. Если вы действительно нашли там черепа пситтакозавров, а не что-нибудь другое, то вы все молодцы и вашу работу мы осенью отметим, когда съедутся мои сотрудники. Чтобы судить об этом, упакуйте ваши сборы в большой и крепкий ящик. Если они тяжелы, то лучше отправить ящик по железной дороге пассажирской скоростью по адресу: Москва, В-71, Большая Калужская, 33, Палеонтологический институт Академии наук СССР. Если же вес не очень велик, то упакуйте в два-три небольших ящика весом по 8—10 кг и пошлите почтой по тому же адресу. На все эти операции я переведу вам триста рублей, как только получу телеграмму в ответ на посланную вчера.

Рождественский5 забрался далеко в Южный Казахстан и вернется в Москву к середине сентября или к концу. Поэтому я пока замещаю его по переписке с вами. Однако торопитесь мне ответить, если еще что-нибудь нужно, так как я уезжаю после 20-го на отдых.

Упаковку производите так: каждый обломок должен быть завернут в отдельный кусок мягкой бумаги — газету — и затем все обломки, относящиеся к одной части, совместно в один большой пакет. Все тяжелые и большие куски должны быть помимо бумаги обернуты в вату (купите в аптеке) и переложены ватой, паклей или по крайности мхом, сухой и мягкой травой так, чтобы не касались друг друга, чтобы не тереться и не биться о стенки ящика или его дно.

Постарайтесь отправить как можно скорее, так как идет долго — пока там мы получим коллекцию, особенно если по железной дороге. Можно вместе с костями отправить кремни и черепки — по-видимому, в верхних горизонтах обрыва вы нашли остатки палеолитической или неолитической стоянки. Мы передадим их для определения в Институт материальной культуры — они установят ценность находки. В прилагаемой этикетке дайте чертеж обрыва и высоту залегания всех находок от уреза воды реки и от бровки (верхней) обрыва и схему геологического разреза. Оставшиеся от упаковки и отправки коллекций деньги можете употребить на покупку нужных вам научных книг, фотопринадлежностей, карт и т. п. — что там вам понадобится.

Одновременно с этим письмом я пошлю вам хороший атлас реконструкции жизни животных в разные геологические эпохи. Он на чешском языке, но смысл его — в отличных картинках.

В общем, мне экспедиция ваша нравится, и вы, по-видимому, — способные ребята. Ежели вас драить, по морскому выражению, не давать писать фантастических рассказов и вообще никаких пока, то толк будет.

С палеонтологическим приветом — И. А. Ефремов.

(От Леонида Платова)

Комарово, 28 октября 1957.

Дорогой Геннадий! Позавчера получил из Москвы твое «Утро»6 и письма, и сегодня спешу ответить. Я, видишь ли, с июля не живу в Москве. Поэтому и «Утро», и письма лежали, пока мне их не догадались переслать в Комарово, под Ленинградом, в Дом творчества, где я нахожусь.

По поводу твоего «Утра». Это, несомненно, свидетельство твоей одаренности. Юноше 16 лет написать так! Есть и размах, и настроение, и несколько хорошо, в ефремовской манере, написанных сцен (напр., пляска девушек). Язык в общем хорош, хотя слишком гладок, по-ученически, извини меня. Желательно, чтобы ты уладил некоторые свои разногласия с грамматикой и орфографией, тем более удивительные, что пишешь-то ты вполне грамотно. Нельзя писать «женьщина», «коллона», «меллодия». Требуется также ставить мягкий знак в глаголах, которые отвечают на вопрос «что делать?», «что будет делаться?». Тут у тебя просчет. А по существу дела боюсь, что «Снежное утро» будет трудно устроить. Может быть, в «Сибирских огнях». Или в каких местных изданиях. Честно говоря, я не нашел в этой короткой повести чего-либо такого оригинального, что не приходилось мне видеть у Тана-Богораза («Жертвы Дракона», «Семь племен» и др.), у Нелсена (если не ошибаюсь, тоже о людях ледникового периода), у Рони, у Уэллса, у Джека Лондона и т. д. Лучшее на эту тему (утро человечества), по-моему, у писателя-этнографа Тана, а также у Нелсена. Читал ли ты их?

Если бы ты с таким же старанием написал о себе, о своей работе, стремлениях, мечтаниях, срывах и удачах (вкрапляя, ежели тебе желательно, куски «Утра», как фантазию молодого археолога, его размышления во время раскопок), это было бы совсем другое дело. И поверь, получилось бы еще лучше, значительно лучше. Почему ты не хочешь последовать моему совету, ведь я давно пишу тебе об этом. Ты какой-то страшно загорающийся, и бросаешься сломя голову в непроверенные предприятия. Хочется быть палеонтологом? Отлично. Готовься, сдавай экзамены и учись. Стипендию дадут. Да еще подработаешь летом и, кроме того, будешь писать о себе, о своих товарищах, своей работе. Так и вырастет из тебя писатель. И, если не разбалуешься, я уверен, вырастет из тебя хороший писатель. Очень эмоциональный, образно мыслящий, со своей творческой индивидуальностью и своим почерком. Пиши о том, что видел, пережил, и не замахивайся раньше времени на темы мировые. Уж если серьезно готовиться (вот он, мягкий знак) к деятельности писателя-палеонтолога, пройди период ученичества. Подумай, тебе совсем немного лет, а впереди еще лет сорок-пятьдесят. Распределяй свои усилия равномерно. Не спеши. Не придумывай несуществующих названий, подобно Ефремову. Что приличествует ему, то тебе пока… не по росту. Если бы я не думал о тебе хорошо, я бы решил, что ты позируешь перед самим собой.

Мой совет: готовься в институт, работай в газете7 (не отталкивай, не презирай ее). Не суетись, не расслабляйся. Из юношей делаются взрослые. Если теперь писать рассказы, пиши их для себя — не в печать. Пока. Там будет видно. Через год ты поразишься результатам. Очень важно уметь писать для себя! Времени у тебя впереди уйма. Спеши медленно. Я пишу тебе по-взрослому — всерьез и желая тебе добра. Так это и прими.

Желаю успеха — Л. Платов8.

(От Георгия Гуревича)

Москва, 12 мая 1957.

Дорогой Геннадий! Мне очень приятно было получить такой лестный отзыв от одного из читателей9. Боюсь, однако, что ты преувеличиваешь мои достоинства. В Москве я считаюсь рядовым второстепенным писателем, отнюдь не классиком.

Ты хочешь стать автором научно-фантастических произведений. Это хорошо. Фантастика — нужный жанр, а желающих писать в нем — мало. И хорошо, что ты понимаешь, что прежде всего и долго еще тебе нужно учиться.

Когда мне было 14 лет, я тоже писал стихи, хотя и не был известен в Московской области как поэт. Тогда же я написал первую свою научно-фантастическую повесть, которая нигде не напечатана и, вероятно, не пригодна для печати. Уже в то время я надеялся стать писателем, но решил ни в коем случае не поступать в Литературный институт.

Дело в том, что литературное образование дает умение писать, умение оформить мысли, не дает самих мыслей. А ведь каждый писатель прежде всего должен сообщить читателю что-то всем интересное и только им, писателем, замеченное: наблюдения, мысли, умозаключения о жизни, людях, науке. Эти собственные мысли труднее всего собрать тому, кто связал свою жизнь с чужими книгами.

Писателю лучше работать в колхозе, на заводе, на стройке, в школе — там, где есть уйма непочатого материла. Тогда в литературу он приходит с самостоятельным багажом. Писателю-фантасту лучше быть научным работником, инженером, геологом, врачом, химиком. Имея высшее образование, легче размышлять о судьбах науки.

Сам я по образованию инженер-строитель. Пишу я, как вы знаете, не только о строительном деле, но техническое образование помогает мне писать. Я без трепета смотрю на интегралы и способен разобраться в специальных статьях и по физике, и по медицине. Конечно, мой путь не обязательный. Образование можно заменить самообразованием, но это куда труднее. И жизненный опыт можно заменить наблюдениями и расспросами, но получается это куда хуже.

Итак, первая твоя задача: прежде, чем стать фантастом, быть кем-то еще в жизни. Учиться писать, а прежде всего — о чем писать.

Желаю успеха. Г. Гуревич10.

P. S. «Подземную непогоду» выслать не могу — кончается запас. Высылаю предыдущую книжку «Иней на пальмах»11, которая вышла сейчас вторым изданием, и сборник «Полет на Луну», который я составлял и редактировал, но не сумел переписать полностью — авторы сопротивлялись.

(От Николая Плавильщикова)

Москва, 4 апреля 1958.

Дорогой Геннадий! Одновременно посылаю книжку Немцова. Я не поклонник этого писателя, но… ничего другого — пока — для посылки Вам нет.

Писать, конечно, продолжайте12, но помните: 1) не нужно спешить, 2) не нужно писать о том, чего хорошо не знаешь и о чем не можешь узнать, 3) «наскоком» здесь ничего не сделаешь, нужно терпеливо работать.

Как я писал «Звено»?13 Очень часто спрашивают — не у меня, а «вообще»: как вы работаете; просят: расскажите, как писали такую-то вещь… На эти вопросы нельзя ответить ТОЧНО: всегда отвечающий будет ходить «вокруг да около» и спрашивающий не услышит того, что ему хочется услышать. И это понятно. Возьмите какой-либо другой случай. Вопрос: хорошего закройщика спрашивают: расскажите, как вы кроите. Он отвечает: а очень просто. Гляжу на заказчика, делаю несколько промеров, кладу на стол материал и… раз, раз ножницами! — Спрашивающий проделывает в точности то же самое и… портит материал. Секрет прост: опыт, его словами не передашь, а в творческой работе — «внутренние процессы», которых не знает сам «творящий», как передать словами их. Поэтому ответ всегда будет очень «формальный». Так и со «Звеном». Издательство привязалось: напишите что-нибудь фантастическое о предках человека. Просят сегодня, просят завтра… Мне надоело. «Ладно, говорю, напишу». И самому занятно: что выйдет? Немного времени уделить на этот эксперимент я мог. Как и о чем писать? Питекантроп… А как его — живого — «свести» с современным человеком? И не ученым, это будет скучно. Вот я и придумал своего героя. А почему его потянуло на питекантропа? Устраивается завязка: встреча с Дюбуа14. Кошка на окно — просто так, для интригующего начала («При чем тут кошка и гвоздики?») и ради причины переезда на другую квартиру. Затем новая задача. Как устроить встречу Тинга с «питеком»? Можно — лихорадочный бред, можно — «во сне». Но это привяжет Тинга к постели, а мне нужно, чтобы он был в лесу… «Цепь мыслей»: бред больного — бред пьяного — бред отравленного… Вот оно! Пьяный, сами понимаете, невозможно, да он и не набегает много, а ткнется в куст и заснет. Отравленный — дело другое. Чем отравить? Всего занятнее — чего-то наелся в лесу. Ну, я ищу — чем его отравить? И как видите, получилось: отрава «подходящая» во всех смыслах. А дальше… Придумывается, что могли делать «питеки», ищутся способы использования местной фауны тех времен, пейзажа и проч. Выглядит все это совсем просто, да так оно мне и казалось: основная работа шла в «голове», даже без моего ведома. А потом готовое попадало на бумагу. Конец пришлось переделывать: редакция потребовала более спокойного конца (у меня было так: Тинг обиделся на Дюбуа, переменил название бабочки и т. д.), и пришлось писать ту «мазню», что в конце последней страницы.

Как видите, нужно надумать основную сюжетную линию, а затем подобрать материал. МНЕ это было совсем нетрудно: я знаю, что примерно мне нужно, а главное — знаю, ГДЕ это искать. Остается «компоновка».

Вот и смотрите: научились вы чему-нибудь? Вряд ли. Можно написать о том же в десять раз больше, но суть останется той же: поиски «объекта» и возможностей его обыгрывания. Отравленный «желтыми ягодами» обязательно «бегает». И вот — ряд всяких пейзажных и иных «моментов», которые должны отразить «беготню» и вообще настроение отравленного. Говорят, это получилось. Не знаю, как с «настроением», но концы с концами я свел… Для меня это был «эксперимент» особого порядка: суметь показать бред так, чтобы это выглядело «явью», с одной стороны, и чтобы все события, якобы случившиеся, были оправданы и состоянием бредящего и окружающей его обстановкой. Тинг видит себя в лесу ТЕХ времен, но «бегает»-то он по современному лесу. Отсюда ряд пейзажных и сюжетных комбинаций: современность, преломленная в прошлое. Так как наши дни и дни питека не столь уж резко разнятся (в тропиках подавно) по составу фауны и флоры, то «сработать» все это было не так уж и хитро. Конечно, зная.

Вот это-то «зная» и есть одно из двух основных условий работы: нужно ЗНАТЬ то, о чем пишешь, и нужно УМЕТЬ рассказать, то есть уметь «видеть» описываемое и уметь передать это своими словами, причем не в живой речи, а на бумаге. Для того, чтобы иметь и то, и другое, нужно время (особенно для приобретения знаний), а для писателя еще и ОПЫТ. Способности — сами собой, но некоторые «средние» способности есть почти у каждого, а вот Пушкины и Алексеи Толстые — великие редкости, и по ним равнять не приходится. Чтобы ЗНАТЬ — нужно учиться (всячески: и по книгам, и «по жизни»), чтобы УМЕТЬ — нужно упражняться. И то, и другое — время и время. Правда, я не «упражнялся»: первая написанная мною книга пошла в печать, и я сразу «встал на ноги» как писатель и начал писать «по заказу»: на темы, предложенные издательством. И вот уже много лет я не придумываю темы: мне тему дает редакция. И это не от лени или недостатка фантазии. Издательству нужна книга на определенную тему, вот оно и ищет автора. Просит меня… Что ж, всякая тема интересна, а если она «чужая», то тем интереснее: справиться с «чужим» (не по своей специальности) материалом.

Все это выглядит легко и просто на бумаге. В жизни же, да для НАЧИНАЮЩЕГО оно несравненно сложнее…

Оба Ваших письма от 19 и 28.III получил. Наши письма встретились в пути, поэтому я не стал отвечать на Ваше письмо от 19.III. Насчет морского леопарда и его сердец Шеклтон что-то напутал. Да Вы и сами должны понимать, что ДВА сердца если и возможны, то лишь как редчайшее уродство и вряд ли обладатель их проживет долго.

Сказать, какие основные задачи у современной биологии, очень трудно: что считать основным? Сейчас усиленно работают в области изучения влияния излучения («атомки») и радиационной генетики («лучевой болезни и ее проявления в развитии зародыша»), но это — «модный вопрос», а не «основная задача». Ну, лист кончился. Привет.

Н. Плавильщиков15.

(От Ивана Ефремова)

Абрамцево, 20 октября 1959.

Глубокоуважаемый Геннадий! Прочитал Ваше письмо с удовольствием.

Мне кажется, что Ваша жизнь хоть и скудная материально, но правильная — такая и должна быть у людей, по-настоящему интересующихся наукой. Все же университет должен быть неизменной целью, хотя бы для права заниматься наукой и идти по любимой специальности. Черт бы взял нашу бедность с жильем — надо бы взять Вас в лаборанты к нам в Институт — самое верное и самое правильное, но без прописки в Москве принять Вас нельзя, а прописаться без работы — тоже не выйдет. Вот и принимаем в лаборанты всякий хлам только потому, что живет в Москве, — глубоко неправильный подход к комплектованию научными кадрами. В том и смысл Академии, что она должна брать к себе все настоящее из всей страны, а не случайных маменькиных сынков… Все же Вам надо не отставать от Института — участвовать в экспедициях — на следующий год опять будут кое-какие раскопки…

Я все еще на временной инвалидности (сердце), живу под Москвой и вернусь к работе в Институте только в марте будущего года. Тогда подумаю над книгами. На чем Вам заниматься — очень больной вопрос. У нас нет ни популярных работ, ни хороших учебников — все еще только в проекте. Как у Вас с языками? Надо знать минимум английский язык, чтобы прочитать ряд хороших работ по палеонтологии позвоночных, морфологии (функциональной) и сравнительной анатомии. Следите за работами академика Шмальгаузена — он написал в последнее время ряд интересных работ по происхождению наземных позвоночных. Если Вы владеете английским — составлю Вам список книг, которые можно будет получить по межбиблиотечному абонементу в Томске (а может быть, таковой возможен у Вас в Тайге?)16.

Теперь коротко о Вашем вопросе (подробно писать не могу — переписка у меня выросла так, что совершенно меня задавила, и не отвечать нельзя, и отвечать невозможно, секретаря мне по чину не положено).

Так вот, на человека теперь, в наше время, в цивилизованной жизни не действуют никакие силы отбора, полового отбора, приспособления и т. п. Накопленная энергия вида растрачивается, потому что нет полового подбора, и вообще человек не эволюционирует, во всяком случае, так, как животные. Да и общий ход эволюции животного и растительного мира из-за столкновения с человеком сейчас совершенно исказился и продолжает еще сильнее изменяться под воздействием человека…

А Вы выписали наш «Палеонтологический журнал»?

С приветом и уважением — И. Ефремов.

(От Евгения Долматовского)

Москва, 2 апреля 1962.

Дорогой Геннадий, третьего дня посетила меня девушка с Вашим письмом — Мила Ногина. Я, к сожалению, не имел возможности уделить ей много времени; все же мы поговорили. Я не спешу отчитаться перед Вами о Ваших стихах, рассчитываем одно из них опубликовать в № 10 «Смены»17, но пока еще не все ясно, потому что в редакции бесконечные перемены.

Вы спросили меня в письме насчет моего мнения о планах Вашего журнала18. Мне хочется дать Вам вот какой совет: не включайте в журнал отдел мало известных сегодня поэтов. Я понимаю интерес пишущей молодежи к творчеству тех, кто по тем или иным (подчеркиваю: или иным) обстоятельствам не печатался давно. Но я рассказывал Миле о том, что Маяковский говорил о Гумилеве в ответ на восторги одного из поклонников Гумилева. Неточность Ваших вкусов и задачи видна, например, по тому, что Вы назвали Мариенгофа или Шершеневича (уж не помню кого), да, Шершеневича. Он всегда был очень плохим поэтом, мелкой литературной сошкой. Об Андрее Белом особый разговор, но мое мнение заключается в том, что советским поэтом Андрей Белый никогда не был, хотя и дожил до советской эпохи. Его творчество относится к первым десятилетиям века, к дооктябрьским бурям и противоречиям.

Мне кажется правильнее и просто нужнее, если уж Вы хотите делать журнал, вести его как один из каналов современной общественной жизни и культуры. Книга Мандельштама19 вот-вот выйдет. Он был незаслуженно репрессирован, и выходом этой книги восстанавливается его доброе имя, но я не думаю, что Вашим сверстникам — ученым и рабочим — окажутся близкими его стихи. Поэтам, конечно, надо знать и Белого, и Мандельштама, — это уж вопрос профессиональной учебы, если хотите. А журнал, задуманный Вами, насколько я понимаю, не для поэтов, а для читателей. Вот мы мечтаем о создании нового журнала — «Поэзия». Я думаю, что сборники «День поэзии» постепенно превратятся в такой журнал. Там будет место всевозможным публикациям. Но и там главное место должно быть уделено сегодняшней жизни поэзии. Честно говоря, мне трудно Вас понять — ищущий, вдохновленный и вдохновенный геолог вдруг заболевает детской болезнью увлечения русским декадансом и модернизмом. Две эти ипостаси несовместимы — одна из них наносная, и я уж точно знаю, что это не Ваш современный облик, а как раз вот эти самые детские болезни. Я не доктор, но мне кажется, что Вы мне верите, так поверьте и выбросьте из головы все эти прожекты.

Ваш Евг. Долматовский20.

P. S. Я не успел отправить письмо, и в воскресенье, 1 апреля, прочитал в газете «Литература и жизнь» очень интересную статью критика Метченко как раз на тему, о которой идет речь у нас с Вами. Прошу Вас раскопать эту газету и посмотреть статью, там много интересного и точно подмеченного. Статья вооружит Вас… против Вас же21.

Всего доброго.

(От Ким Цын Сона)

16 апреля 1969.

Дорогой Геннадий Мартович! Сегодня днем (16.IV) от Т. Кузнецова и Маринова слыхал про вчерашнее обсуждение22. Они тоже толком не знают, ведь сами в писательской организации не были. Я со вчерашнего дня лежу в постели. У меня давление повышенное.

Мне кажется, что нападки на Вас — это организованное. Сочувствую, Геннадий Мартович, но нужно терпеть и терпеть. Издательство просто-напросто боится издавать Ваш сборник стихов. Не кажется ли Вам? <…> Геннадий Мартович, я, конечно, представляю Ваше нынешнее состояние. Если Вам сейчас тяжело работать над переводами23, оставьте их или передайте кому-нибудь по вашему усмотрению. Но если есть желание, продолжайте. Я очень хочу этого. Одним словом, напишите о Вашем решении.

Всегда Ваш — Ким24.

(От Ким Цын Сона)

5 мая 1969.

Дорогой Геннадий Мартович! Наконец, посылаю Вам обещанные подстрочники. У меня на работе неприятности. Меня освободили от должности. Не знаю, какую работу они мне предложат25. Пока с 1 марта в отпуске. Не пишется. Поживем — увидим!

Геннадий Мартович! Моя дочь, которая передает Вам подстрочники, учится в пединституте. Она пишет курсовую работу по геологии Сахалина. Будьте добры, помогите ей литературой, которая есть у вас в личной библиотеке или в библиотеке института СахКНИИ (Сахалинский комплексный научно-исследовательский институт. — Ред.). Передавайте мой теплый привет Вашей супруге.

Всегда Ваш — Ким.