Об Солженицына. Заметки о стране и литературе

Эмиграция неуловимых[16]

Две цитаты, актуализирующие принципиальное и болезненное для российского интеллигентского сознания понятие эмиграции. Как традиционной, внешней, так и «внутренней». Впрочем, по сегодняшним временам и внешнюю уместно забрать в кавычки.

Антон Красовский, журналист и блогер: «Увозите своих детей! Уезжайте сами! Не ходите блядь ни на какие выборы. Учите человеческие языки и валите. Тут надежды нет и не будет!» – реакция то ли на результаты единого дня голосования, то ли на крестный ход в Санкт-Петербурге в честь дня перенесения мощей святого князя Александра Невского.

Андрей Вознесенский, поэт: «Бегите – в себя, на Гаити, в костелы, в клозеты, в Египты – / Бегите!»

Между этими требованиями – пятьдесят лет исторической дистанции (стихотворение Вознесенского «Монолог битника» впервые опубликовано в 1967 году). Но панический императив, истерический напор (в первом случае – совершенно искренний, во втором – не без поэтического самоподзавода) – совершенно одинаковы.

Настроения неизменны; химера и соблазн эмиграции – постоянны. А вот с самим термином стоило бы вновь определиться. Выяснив, сохранилось ли его изначальное, почти сакральное значение, или мы, как водится, обозначаем одним словом глубоко разные явления.

Можно начать с дел давно минувших дней – бегства боярских семей в Литву при Иоанне Грозном или исхода казаков Игната Некрасова вследствие петровской приватизации области Войска Донского – под руку турецкого султана, на Кубань, а потом за Дунай. Но, дабы не растекаться, воспользуемся общепринятым счетом: волн русской эмиграции с 1917 года было три, а четвертой не бывать, поскольку третья иссякла вместе с советской властью. Дальше уезжали, конечно, и уезжали много, но «волновые» критерии размылись и поистратились.

Давайте их тезисно и фрагментарно обозначим.

Эмиграция, прежде всего – физическая невозможность вернуться или как минимум понимание, что состояние это «всерьез и надолго». Где принципиальнее именно «всерьез».

А в плане нематериальном, не постесняюсь даже сказать, духовном – создание особого культурного мифа, набора смыслов и символов. Эдакая гуманитарная лаборатория, которая со временем возвращается в метрополию, обогащая ее культурное поле.

Первая волна, послереволюционная – это белая даже не идея, а романтика, и – иссушающая, но очистительная тоска по родине.

С одной стороны – романс «Поручик Голицын», с другой – пронзительное признание о. Сергия Булгакова:

«Моя родина, носящая для меня имя Ливны, небольшой городок Орловской губернии, я умер бы от изнеможения блаженства, если бы сейчас увидел его… Там я не только родился, но и зародился в зерне, в самом своем существе, так что дальнейшая моя, такая ломаная и сложная жизнь, есть только ряд побегов на этом корне. Все мое оттуда…»

Советская массовая культура с опозданием, но не без изящества освоила эти патриотические смыслы и соединила оба направления, прежде всего в кинематографе «про разведчиков»; «Я в весеннем лесу пил березовый сок», рефлексии и песне Штирлица. Еще влиятельнее была тенденция, получившая название «возвращенные имена».

Вторая волна – люто антисоветская (первая, кстати, если не в большинстве, то в солидной своей части, антисоветской не была и вообще отличалась щедрым идейным разнообразием). И большинство антисоветских скрижалей, тезисов, цифр, комментариев, легенд, с самой перестройки и до сих пор имеющих хождение и некритично подчас воспринимаемых, восходят именно ко второй эмиграции.

Третья, по издевательской самохарактеристике, «колбасная», определенно брайтонская, тем не менее собрала солидный пул художников, поссорившихся с советской властью. Два нобелиата в качестве визитной карточки (при том, что Солженицын идейно принадлежал, скорее, второй волне – и ярлык «литературного власовца» оказался точен; а Бродский презирал Брайтон и вполне настороженно относился к Израилю). Пуританскую традицию взорвал панковский бунт анфантеррибля Лимонова. Культовый автор, состоявшийся именно в эмиграции, – Сергей Довлатов, сколько ни сочиняй ему задним числом доэмигрантскую литературную биографию. Забавно, что в конечном итоге и метафизическом смысле вернулись все, и теперь язык не поворачивается назвать тех же Бродского и Солженицына «эмигрантами». Скорее, эмиграция их может рассматриваться как расширение имперской экспансии.

Масскультовое значение Брайтона в том, что он поставил на конвейер продукт, в метрополии получивший название «русский шансон» и во многом запрограммировавший ее 1990-е.

Больше ничего не было, кроме панических и слабо отраженных в реальности разговоров об «утечке мозгов». Видимо, открытость границ уничтожает сам социокультурный феномен эмиграции, оставляя разрозненные кучки беженцев, туристов, рантье, меняющих корни на комфорт, и трудовых мигрантов.

В последние годы образовался жиденький ручеек «антипутинских» литераторов, экономистов и бизнесменов. Убегающих от реальных (уголовные дела) или мнимых преследований и как бы иллюстрирующих своим примером возвращение режима к прежним репрессивным практикам по политическим мотивам. Опорные пункты эвакуации – Киев и Лондон. Однако очевидно, что здесь в большинстве случаев мы имеем дело с туризмом и пиаром – ну какая, простите, физическая невозможность возвращения, не говоря о лишении гражданства… А главное, непримиримые противники режима живут в заграницах, в том или ином виде, исключительно на российские доходы – проценты с приватизации в самом широком смысле, продажи имен и мировоззрений.

…Где nostalgie, боль и очистительные слезы? Где производство и экспорт в Россию сильных, свежих и неожиданных смыслов (акунинский принцип сегрегации по избирательному праву не считается)?.. Где, наконец, интерес мировых медиа и чужих разведок?..

Возможно, в отношении этой публики работает лишь один критерий, которым Достоевский определял Герцена («Герцен не эмигрировал, не полагал начало русской эмиграции; нет, он так уж и родился эмигрантом. Они все, ему подобные, так прямо и рождались у нас эмигрантами…»). Другое дело, что диагноз, звучавший отчасти пафосно во времена Федора Михайловича, сегодня напоминает анекдот о Неуловимом Джо.

Нет, четвертой не бывать.

Борьба со Сталиным как индустрия производства сталинистов[17]

Мариэтта Омаровна Чудакова, доктор филологических наук, писательница и общественный деятель, член президентского совета при Борисе Ельцине, одарила сетевую общественность долгожданной сенсацией.

«Я не мистик, – написала в фейсбуке Мариэтта Омаровна, – но люблю такие штуки, одну из которых приведу далее… Долгие годы и десятилетия неясно было – миф или правда решение Сталина о высылке ВСЕХ евреев из Москвы и других больших городов… И вот нашли наконец документы. Да – намечена была ДАТА ВЫСЫЛКИ! Внимание! Из серии – „Кто не верит – тот уверует…“ – 6 марта 1953 года, леди и джентльмены!..

…Защитил Господь избранный им народ…» (забавы с Caps Lock’ом – авторские).

Интернет – пространство строгое, в чем-то сродни социальным группам, где принято «отвечать за базар». Естественно, у большой ученой попросили предъявить найденные наконец документы, или хотя бы ссылки, или как минимум назвать местонахождение доказательств. Причем как сторонники депортационной версии, так и люди, полагающие неслучившуюся депортацию евреев историческим мифом.

Реакцией Мариэтты Чудаковой стало растерянное и в чем-то трогательное лукавство: сначала она попросила немножко подождать, дескать, документы вот-вот поднесут, а потом написала отдельный пост, чтобы больше не ждали:

«ПОЯСНЯЮ, ПОЧЕМУ НЕ ДАЮ ИСТОЧНИКОВ. МОЯ ПРОФЕССИЯ – ИСТОРИЯ ЛИТЕРАТУРЫ „СОВЕТСКОГО“ ВРЕМЕНИ. Последнее время я отодвинула долг профессиональный ради долга гражданского (мои близкие меня осуждают) – убедившись, что НИКТО не хочет объяснить подросткам фигуры Маркса-Ленина-Сталина и суть Октября (столетие его прошло под сурдинку!!), стала писать об истории России ХХ века. Но! Здесь у меня (в отличие от моей профессии) – задачи компилятивные: цитирую и пересказываю лучших историков. Заниматься источниковедением – не могу: вита больно бревис. Звиняйте, панове».

Тут удивляет разве что стремительный переезд «леди и джентльменов» на Украину или в Польшу. Всё остальное предсказуемо и привычно: «одна бабка сказала» – и, увы, здесь из расхожей идиомы исчезает всякая образность. Наверное, можно и реконструировать мотивы Мариэтты Омаровны при обнародовании сенсации: хотелось порадовать поклонников незатейливой календарной мистикой, а оппонентов подразнить (кстати, припомнили и Пурим и задались справедливым вопросом, почему Господь не остановил Гитлера в 1933-м, как Сталина в 1953-м…).

Однако «казус Чудаковой» явно шире заурядного сетевого сеанса черной магии с непременным разоблачением. (Достаточно сказать, что ни единого документа относительно предполагаемой якобы депортации евреев не обнаружено до сих пор – и ни по одному ведомству, что немыслимо для бюрократической державы.) В нем можно разглядеть природу современного неосталинизма, парадоксально и во многом обязанного своим появлением фейковому антисталинизму. А также весьма отрадную тенденцию – общество самостоятельно и последовательно вырабатывает иммунитет против пропагандистских либеральных страшилок.

Но сначала имеет смысл сказать несколько слов о живучести известного мифа позднесталинской эпохи. Авторитетный историк, доктор наук Геннадий Костырченко, крупнейший специалист в области национальных отношений в послевоенном СССР, обозначает среди причин появления тревожных слухов прежде всего внутренние причины: «Слухи о депортации возникли не на пустом месте, – пишет Г. Костырченко в работе «Депортация – мистификация. Прощание с мифом сталинской эпохи». – Они были спровоцированы и массовыми арестами культурной и общественной элиты еврейства, и послевоенными пропагандистскими кампаниями, имевшими явный антисемитский подтекст, и, наконец, всплеском бытовой юдофобии, которая закамуфлированно подогревалась сверху (особенно в последние недели жизни Сталина), в том числе и через средства массовой информации. <…> Страхи в еврейской среде многократно усиливались еще и по причине отсутствия в тоталитарном обществе возможности получить объективную и независимую информацию о происходящем. Это спонтанно компенсировалось широкой циркуляцией различных, подчас самых нелепых, толков, домыслов и легенд».

Конечно, необходимо учитывать и трагедию, самую страшную в истории еврейского народа, пережитую во время войны и неизбежно сказавшуюся на коллективной ментальности. Которая сделалась чрезвычайно восприимчивой к паническим толкам, моральному давлению, воздействию манипуляторов, – как стихийных, так и сознательных. Вадим Кожинов в своих работах, посвященных послевоенному периоду СССР, называет имена наиболее активных распространителей слухов о еврейской высылке – выясняется, что многие из них, в той или иной степени, были осведомителями МГБ (это подтверждал и такой знаток темы, как Павел Судоплатов). Едва ли советские спецслужбы были заинтересованы в подобных провокациях; скорее, речь может идти о специфических свойствах и навыках профессиональных слухмейкеров.

Если выражаться современным языком, речь идет о весьма серьезной пиар-кампании. Тщательно проработанной, весьма адекватной социально-бытовому контексту, при всем архаичном, на сегодняшние деньги, инструментарии, эффективной настолько, что миф продолжает жить и воздействовать до сих пор.

Геннадий Костырченко сообщает, что у пиар-кампании могли быть внешние если не заказчики, то интересанты: «Появление подобной информации (о возможной депортации – А. К.) в западной прессе было в какой-то степени обусловлено тем подспудным пропагандистским нажимом, который с конца 1948 г. стали оказывать на СССР израильские руководители, стремившиеся таким образом побудить Сталина пойти навстречу их требованиям разрешить массовую эмиграцию евреев из СССР. М. Шаретт (тогдашний министр иностранных дел государства Израиль – А. К.) направил в Москву шифротелеграмму, содержавшую следующую инструкцию: „Мы должны начать кампанию в международной еврейской прессе, особенно в США, равно как и в нееврейской прессе по вопросу о советском еврействе, давая просочиться в прессу всей достоверной информации, имеющейся в нашем распоряжении, а также слухов“».

Необходимо также отметить, что в Соединенных Штатах Америки борьба с т. н. «антиамериканизмом», рифмовавшаяся с нашей борьбой с «антипатриотизмом» и также включавшая в себя гонения на евреев, началась даже раньше – уже в 1946 году.

Теперь, если позволите, от страшного – к смешному, хотя какой тут смех… Мариэтта Чудакова считается ведущим специалистом по творчеству Михаила Булгакова. Так вот, немного дилетантского булгаковедения: для меня самое поразительное в романе «Мастер и Маргарита» (финальные редакции относятся к концу 1930-х годов) – пророчество о послевоенных идеологических кампаниях.

Через восемь лет после смерти Михаила Афанасьевича грянула «борьба с космополитизмом», полностью повторявшая стилистику расправы Маргариты с отдельными жильцами дома Драмлита. Булгаков точно подобрал будущим горемыкам национальность и профессию – театральных и литературных критиков. Равно как и грехи, достойные возмездия. Да что там – вычислил саму несоразмерность, нарушение субординации (какой-никакой, а Воланд против дюжины писак). «Гениально угадал» и даже мирный, в общем, для них финал при общем антураже погрома…

Известный журналист Аркадий Ваксберг, убежденный сторонник депортационной версии, вынужден был оговариваться, что в ходе послевоенных репрессий, явившихся прямым следствием идеологических кампаний, погибло несколько десятков деятелей еврейского происхождения. Что, разумеется, чудовищно, но всё же не идет ни в какое сравнение с количеством жертв Большого Террора 1930-х…

Вернемся в 1950-е, ко времени печально знаменитого «дела врачей». Предельно мифологизирован еще один исторический факт – письмо известных представителей советского еврейства с просьбой к правительству СССР оградить их от справедливого гнева сограждан и передислоцировать еврейское население СССР в районы Сибири и Дальнего Востока для компактного проживания и труда на благо государства. Проект письма, подготовленный тогдашним завотделом агитпропа ЦК, действительно существовал, но, по замыслу Сталина, имел совершенно другое назначение. Как предполагает Г. Костырченко, «чтобы снять политическое напряжение, возникшее в связи с „делом врачей“. В 20-х числах января такой текст был готов, причем уже даже в виде газетного оттиска. Будучи, как известно, интеллектуально недалеким и заскорузлым чиновником, Михайлов не пошел дальше конформистского копирования кондового стиля сообщения ТАСС от 13 января 1953 г. об аресте „шпионской группы“ „врачей-вредителей“. Вместе с тем четко была зафиксирована официально проводимая Сталиным дифференциация между „еврейскими буржуазными националистами“

и „честными еврейскими тружениками“. Это – важный аргумент против версии некоторых современных фальсификаторов о том, что такая дифференциация не проводилась и потому-де все евреи должны были подвергнуться депортации. Собственно, пафос обращения и состоял в противопоставлении „жалкой кучке“ „отщепенцев и выродков, продавших свою душу и тело империалистам, подавляющего большинства еврейского населения“, состоящего из „патриотов Советской Родины“, которые „вместе со всеми трудящимися Советского Союза обрели свободную, радостную жизнь, возможность безграничного развития в любой области труда и творчества“. К ним и был обращен призыв активно бороться против еврейских буржуазных националистов, этих отъявленных врагов еврейских тружеников. Завершалось послание требованием „самого беспощадного наказания“ „группы врачей-убийц“ и выражением уверенности в том, что это требование единодушно поддержат трудящиеся-евреи».

Этот проект Сталин зарубил: видимо, из-за его кондовости и обилия пропагандистских штампов. Подготовить второй вариант было поручено Д. Шепилову, идеологу с более либеральной репутацией. Проект второго письма был и впрямь куда тоньше и задушевнее: «Умиротворяющая направленность письма оттенялась внушавшей оптимизм концовкой – пожеланием начать издание в Советском Союзе газеты для широких слоев еврейского населения в стране и за рубежом. Поскольку из послания был изъят призыв „самого беспощадного наказания преступников“, можно заключить, что Сталин отказался от намерения провести публичный процесс по „делу врачей“. Тем самым автоматически опровергается миф об открытом антисемитском судилище как сигнале к началу еврейской депортации. Если бы Сталин вскоре не умер, то скорей всего имело бы место действо, аналогичное тайной расправе над руководством Еврейского антифашистского комитета» (Г. Костырченко).

Самое любопытное: вторую версию послания Иосиф Виссарионович снова «завернул», случилось это около 20 февраля 1953 года. Показательно, что после 20 февраля во всей советской печати исчезает бичевание «еврейского буржуазного национализма», без чего ранее не обходилось. То есть уместно со всей осторожностью предположить, что идеологический тренд на сворачивание антиеврейских настроений наметился еще в последние дни жизни вождя.

Пора вернуться в современность и проговорить принципиальный, на мой взгляд, момент. Воинствующий антисталинизм, как это видно по фейсбучной заметке Мариэтты Чудаковой, базируется на простой идее о том, что против мертвого тирана все средства хороши: миф, гипербола, цифровой гротеск, инфантильный мистицизм, вполне безответственные трактовки Божественного промысла… Вся эта гремучая смесь порождает обратную и взрывную реакцию:

если критика Сталина так легко оперирует мифологией и прямой ложью, то и подлинные цифры и свидетельства о репрессиях должны быть подвергнуты сомнению. Если Сталину приписывают зоологические фобии и чудовищные замыслы (почему-то нереализованные) – значит, объект исторической клеветы кристально чист и не имел даже реальных ошибок и просчетов. Если солженицынские 66 миллионов – неумеренная гипербола, то и настоящие цифры репрессированных могут оказаться литературным приемом. Подобной логике подвержены даже гении (Иосиф Бродский: «Если Евтушенко против колхозов, то я – за»), что уж говорить о народе в целом…

Таким образом, для нынешнего подспудного, народно-неофициального утверждения Сталина изрядно поработали либералы-интеллигенты – не только фейковым пиаром, но и собственным двусмысленным имиджем. Но есть и хорошая новость – там, под знаменитым чудаковским постом, развязалась любопытная дискуссия, из которой очевидно, насколько успешно и быстро вырабатывается общественный иммунитет против сословно-информационных хворей. Да и процесс оздоровления (опустим особые клинические случаи) идет вне зависимости от национальности и политических воззрений.

Светлана Алексиевич: от ВЧК до ЛГБТ[18]

В интервью польскому изданию Gazeta Wyborcza известная писательница Светлана Алексиевич, рассказывая о работе над «книгой о любви», призналась в бисексуальности. «Любовь – это любовь. Важно, что чудо произошло, а с кем – это уже менее существенно. Я сама любила в жизни и женщин, и мужчин». Если это и каминг-аут, то какой-то совершенно комический – возраст, знаете (Светлана Александровна 1948 г. р.), внешность, репутация бескомпромиссного документалиста, касающегося самых больных проблем современного общества. Не завидую людям с воображением, в чьем сознании запляшут соответствующие картинки.

Я давно продвигаю мысль, что нобелевский лауреат по литературе 2015 года, Светлана Алексиевич, никакой не документальный реалист, а самый настоящий концептуалист. То есть адепт художественного направления, построенного на назойливой эксплуатации одних и тех же немногочисленных приемов. А также идеи о том, что сам художник и есть конечное произведение искусства, которому и творить-то уже необязательно. Между юродивым и актером. Но ближе к актерству.

Вспомним: покойный Дмитрий Александрович Пригов очень убедительно кричал кикиморой во время поэтических чтений, и стихи его как-то непоправимо уходили на задний план. А благополучно здравствующий Лев Рубинштейн во времена расцвета направления неубедительно матерился, перебирая библиотечные карточки, и стихов там вовсе не было надо.

Мне это ее свойство привелось заметить с довольно близкого расстояния. В декабре 2014 года, на финале «Большой книги». О чем свидетельствуют обошедшие в свое время и СМИ, и социальные сети фото, где ваш покорный слуга располагался прямо за спиной Светланы Алексиевич и легко мог быть принят за ее охранника. Вот как хотите, а литератора, которому обещана нобелевка, сразу заметно, он выделяется из группы коллег цветом одежд, светом глаз и задором речей. Алексиевич тогда горела каким-то нездешним и злым светом и была весьма задириста. Как говорил в подобных случаях более чем достойный обеих премий Зощенко: сидит, привыкает.

Через год без малого, когда случился нобелевский триумф, многие интеллигенты (и многие из них, не прочитавшие книг свежей лауреатки) важно и долго дискутировали, журналист Светлана Алексиевич или все-таки писатель особого, ею и созданного жанра… Конечно, ни то и ни другое. К журналистике Алексиевич никакого отношения не имеет, поскольку подогнанные под идеологическую тенденцию ворохи интервью (с аутентичностью которых всё глубоко непросто) – это никак не отражение реальности. Но и не преображение ее, поскольку демиург с единственным инструментом может сколько угодно ломать, но вряд ли чего построит. Если здесь и самовыражение, то сугубо нишевое, неизменность приема, доводящего результат до абсурда и полной художественной неразличимости. Алексиевич недурно, хоть и безнадежно вторым рядом, смотрелась бы в столичном андеграунде 1980-х, ныне прочно забытом. Актуальное штукарство, концептуализм, как и было сказано.

Идея моя всенародной популярности не обрела, как, впрочем, и сама писательница Алексиевич, несмотря на Нобеля, однако в подтверждение ее Светлана Александровна продолжает подкидывать аргументы. В свое время широко тиражировалось признание Алексиевич в любви одному мужчине – Феликсу Дзержинскому, революционеру и отцу-основателю ВЧК: «Ловлю себя на мысли, что мне всё время хочется цитировать самого Дзержинского. Его дневники. Его письма. И делаю я это не из желания каким-то образом облегчить свою журналистскую задачу, а из-за влюбленности в его личность» (журнал «Неман», 1977 г.). В следующем году в том же журнале «Неман» Светлана Александровна признавалась в любви уже ко всем старым большевикам: «Особое это племя – старые большевики. Узнаешь их и наполняешься горделивым чувством, становишься сильнее в вере. И обнаруживаешь крепчайшую нерасторжимую связь…»

На этом фоне весь последующий антикоммунизм и проклятия тоталитарной России со стороны Алексиевич выглядят чрезвычайно пикантно, и нынешний юмористический каминг-аут совсем немного добавляет в картину ее внутреннего ЛГБТ и к образу многоопытной конъюнктурщицы. Сразу оговорюсь, что личная жизнь здесь вовсе ни при чем, никто и не погружает туда любопытных носов. Мстительно припоминать нобелиатке ее многочисленные диагнозы «духовной деградации» России на фоне «любви и к мужчинам, и женщинам» – дело не только забавное, но и необходимое. Поскольку и русофобия, и запоздалая демонстрация бисексуальности, и даже былая, с резким для 1980-х перебором, лояльность советской власти – это одна конъюнктурная линия, в которой полностью нивелируется не только литература, но и сама личность. Остается говорящая голова, актерский носитель.

Нет, есть кое-что еще: кокетливое невежество. Из того же польского интервью, объясняя свою малую литературную продуктивность: «По роману в год? Не представляю себе. У нас есть такой писатель – прошу не вспоминать фамилию, – который выпустил большую книгу про Окуджаву, а через год – про Пастернака. Как это возможно? Ведь Пастернак – это целый огромный мир!»

Тут, конечно, зудит комплекс Светланы Александровны – между «Чернобыльской молитвой» (1997) и «Временем секонд хенд» (2013) – шестнадцать лет. Но это ладно. Интереснее, что «Пастернак» того, чью фамилию Алексиевич просит не вспоминать, в серии ЖЗЛ вышел в 2006 году. «Окуджава» в той же серии увидел свет в 2009 году; нобелиатка перепутала очередность и гиберполизировала перерыв между биографиями. Это не говоря о тоне.

На месте Дмитрия Быкова я бы обиделся. Не за себя, так за Пастернака с Окуджавой.

Неформат Поклонской[19]

За «пенсионную реформу» в ее нынешнем виде и первом чтении проголосовала фракция «Единая Россия», обладающая в Государственной Думе конституционным большинством. «Но был один, который не стрелял».

Наталья Поклонская – интересная женщина, экс- прокурор Крыма, уже в качестве парламентария прославившаяся довольно экстравагантной формой монархизма и непримиримой борьбой с фильмом Алексея Учителя «Матильда», – проголосовала против.

Еще восемь мужчин-единороссов предпочли на заседание не явиться по поводам или без, – среди них такие заметные фигуры, как Григорий Балыхин, Сергей Железняк, Виталий Милонов, Вячеслав Фетисов и др. Тут неизбежны (и уже начались) упражнения – в той или иной степени иронические – на тему наличия мужских качеств в хрупкой женщине (традиция русской поэзии от Николая Некрасова до куплетистов наших дней). Естественно, мужскому большинству фракции (включая заболевших) Поклонская противопоставлена всерьез и надолго.

Увы, гендерному аспекту во всей политической биографии Натальи Владимировны придается явно преувеличенное значение. Так, многочисленные оппоненты, которых она успела нажить, с усмешечкой рассуждают о женской неустроенности и соответствующих комплексах. В наши дни, когда каждый сетевой байронит мнит себя глубоким знатоком женской психологии, подобные объяснения вообще становятся универсальными и жутко банальными. (Ну, как зависть привыкли объявлять причиной всех людских конфликтов.) А универсально-банальные объяснения редко бывают точными, особенно когда речь идет о нелинейных процессах и штучных человеческих экземплярах.

Поэтому посмотрим глубже.

Мне в свое время приходилось говорить, что Наталья Поклонская, новичок российского политикума, с жаром неофита и едва ли сознательно атаковала целых две национальные институции, и они ощутимо затрещали по швам.

Начнем с первой. Поклонская показала, что идеологию можно строить не размещением госзаказа в гуманитарных лабораториях, не мозговым штурмом экспертов-интеллектуалов и даже не прозрением философа-одиночки. Может, куда успешнее истерический напор и живая страсть к объекту возвеличивания.

Поклонская разрушила именно прежний, дискуссионный и вербальный, подход к исторической полемике. Последняя могла быть скандальной, предельно идеологизированной, растянувшийся на столетие и более, с апелляцией к вновь открывшимся сенсационным фактам, но, в общем, не покидала общеинтеллигентского дискурса. О первых лицах спорили люди книги и адепты слова, а Поклонская сломала их монополию.

Ее любовь к императору Николаю Александровичу Романову сразу обрела формат эстрадный, фан- клубов, groupies и топлесс. Любопытнейший гибрид традиционных ценностей и вполне отвязанных радикальных практик, а стилистически это, конечно, никакой не консерватизм, а самый оголтелый модерн.

Это как сравнить толстый журнал, полный солидных профессорских статей, с кричаще-аляпо-ватым комиксом. Или советский концерт мастеров искусств – пусть с джазовой импровизацией в финале – с «Голубым огоньком» свежих новогодних выпечек.

Тем не менее практика сработала и показала результат выдающийся. Недавнее широкое общественное движение по поводу столетия расстрела царской семьи сделало монархизм из явления почти маргинального солидным культурным трендом. Речь пока идет, разумеется, не о политике, скорее об «историческом монархизме», «монархизме памяти», медийном традиционализме. Но Наталья Владимировна, ставшая первым арт-дилером монархического перформанса, работала именно как политик и обозначила себе широкое поле карьерной перспективы.

Вторая атака – еще серьезнее; Поклонская последовательно разрушает принципиальнейшую практику, которая во властно-бюрократической среде (да и среди людей искусства, чего там) называется «играть по правилам». Все же, в общем, понимают, что люди, сами себя назначившие консерваторами около власти (Елена Мизулина, Виталий Милонов и пр.), прежде всего избывают невроз собственного либерального прошлого, но с такой же легкостью займутся самолечением от нынешнего своего охранительства. Причем, случись команда, прямо сейчас, без инкубационного периода. Это и есть игра по правилам. Потому что главное правило – никаких революций, только эволюция, и самая незыблемая из наших политических традиций – бюрократические каноны и нравы. Но у Поклонской – не то чтобы какая-то особенная смелость и избыточный политический темперамент, нет, у нее просто иной опыт. Который заставляет безошибочно предпочитать бюрократической машинерии – живую даже не идею, но эмоцию.

Тут характерно не пенсионное ее диссидентство, а памятный эпизод начала июля: Поклонская демонстративно отказалась вставать в момент общего думского приветствия делегации американских сенаторов. В парламентском руководстве тогда поворчали, насколько, мол, единственный в своем роде жест Поклонской был «невежлив».

Мне скажут, будто я намекаю на некие украинские и даже майданные корни подобного поведения. Общую не идеологию, конечно, но психологию майданных пассионарий. Безусловно, что-то тут есть: по прошествии времени выяснилось, что у Надежды Савченко и Натальи Поклонской общего много больше, чем у той же Поклонской с Еленой, скажем, Яровой или Ольгой Баталиной.

Но, думаю, и майданный след – во многом ложный. Тут, повторяю, разумнее идти не от гендера и психологии, но политического типажа. Поклонская – тип политика-эмигранта, в силу ряда причин обладающего особенным, нередко двойным менталитетом и более радикальным настроем. Политик подобного типа очевидно сделал свой непростой выбор. Он априори лоялен территории и государственности, на службу которым «вернулся». Он видит их слабые стороны и весь абсурд «игры по правилам», поскольку зрение его устроено сложнее. В то же время многого ему здесь не жалко – он привык быть перекати-полем и при каждом удобном случае избавляться от якобы лишнего и ненужного.

Вспомним: пока весь политический класс России начала 1917-го соревнуется в безудержном феврализме, один политик-эмигрант, Владимир Ленин, обнародует немыслимо-футуристические «Апрельские тезисы» под общий смех и улюлюканье, уже через пару месяцев сменяющиеся уважением и страхом. Немногим позже другой политик-эмигрант, Лев Троцкий, среди общего хаоса и паралича, осуществляет перехват власти. Ну и так далее, внероссийским примерам вообще нет числа.

Забавно, что «демократы» перестройки эти уроки хорошо усвоили и, превознося советских диссидентов-эмигрантов в толстых своих журналах и на перестроечном ТВ, сделали всё, чтобы они не вернулись в сколько-нибудь ощутимом политическом качестве.

А Поклонскую, четверть века спустя, просмотрели. Ну и крымские обстоятельства героической «русской весны» слишком безоговорочно и стихийно свидетельствовали в ее пользу.

В свете отношения масс к пенсионной реформе и особой позиции Натальи Владимировны в этом, до конца не оформленном, глобальном социальном эксперименте, о Поклонской как самостоятельном политическом лидере, возможно, придется говорить очень скоро. Но ее уникальная, беспрецедентная для современной России поведенческая модель и почти невозможная в наших условиях резкая индивидуальность уже сегодня наглядны и убедительны.

Легко ли баттл молодым?[20]

Помнится, после 26 марта, протестных «выходных с Навальным», пошли посыпания интеллигентных голов пеплом. Адресно – в сторону несовершеннолетних новобранцев протеста.

В известном, лукаво-самобичующем духе – ах, мы не знаем поколения, которое идет на смену (не трудовую, понятно); они лучше, красивей и вдохновенней нас; в чьи руки попадет наш недострой с обманутыми дольщиками…

Так всегда бывает на пике смутных ожиданий скорых перемен в российском обществе. Страстно желающие подобных перемен рупоры либеральной интеллигенции обращают взыскующий взор к «младому, незнакомому». Народная примета.

Тон, фальшиво-сюсюкающий, был найден, методология тоже (знаменитая рекомендация Навального «винтиться и нарываться при каждом удобном случае»), однако необходимых слов и субкультуры, умеющей их производить, тогда не нашли. «Будем искать».

Однако тут, не прошло и полугода, случился знаменитый рэп-баттл Oxxxymiron VS Слава КПСС (Гнойный), и все перламутровые пуговицы встали на место. Множество медийных фигур стали вдруг продвинуты и прошарены и принялись увлеченно, а то и ожесточенно, со знанием дела и привлечением дополнительных смыслов, комментировать и просвещать. Тут забавно не то, что предводители дискурса, как им и положено, прежде чем объединиться вокруг нового для себя явления, привычно размежевались. Не без сарказма поговорив о «рэп-неофитах», что проморгали, вообще ни сном ни духом, ни о чем, а вот мы, как оказалось, давно в теме, только случая обозначиться раньше не представлялось. И любопытно даже не то, что смыслы и впрямь обнаружились, вместе с общими, надо же, культурными кодами и котиками – и бесцензурье, и политически-актуальный формат поединка, и «новая искренность», и постмодернизм, о котором вновь заклекотали на уровне 1992–1993 гг. И, разумеется, мат, точнее – всяческое взрывание табу. Очень нужное и своевременное дело, очень уж наш прогрессивный народ уважает того, кто умеет красиво говорить матом – в широком, не только вербальном, диапазоне.

Всё это есть, конечно, но о самом баттле говорить уже нет смысла, тем более что реакция куда любопытнее. Знаковая такая, где смешались эврика с подобострастием. Нечто подобное коряво когда-то обозначил Евгений Евтушенко: «Заискиваем перед вышибалою, / как будто вышибала выше Байрона».

Фишка, конечно, не в «вышибалах» – ни Мирон, ни Гнойный на таковых не тянут и не претендуют, но в самом феномене заискивания, способном для нужд политического момента серийно производить байронов.

Интеллигенция снова задалась вопросом «легко ли быть молодым?», и оно не к добру. Перестройка началась именно с этого вопроса, с приветствия «здравствуй, мальчик Бананан». С внезапной нежности к неформалам-взломщикам, их назойливой каталогизации (каждый, даже не самый живописный панк, уверенно обживался под софитами), рокеров на «музыкальном ринге» (тут вполне устойчивая параллель). Вставания на цыпочки перед очередным потерянным поколением, которого мы преступно и совершенно не знаем.

Здесь много традиционного самообольщения, но в основном посыле это заискивание, конечно, эмоция притворная и стратегическая: тут и рекрутинг пушечного мяса, и пошив общего знамени – ну, скажем, со слоганом «Долой стыд!», точнее запрет. Пресловутая борьба с коррупцией канает всё меньше, не зря тот же Навальный меняет ролевую модель с раннего Ельцина на зрелого Путина, авторитарного мачо, кстати, тоже в последнее время предпочитающего молодежные форматы.

И еще пара веселых сближений: тогда, на рубеже восьмидесятых – девяностых, чуть ли не в каждом областном городе функционировал бард под творческим псевдонимом «Слава КПСС», а в столицах – так и штук по несколько. А в очень похожей эстетике работал не кто иной, как известный фрик-шоумен Никита Джигурда. Были у него тогда альбомы «Перестройка», «Гласность», «Ускорение», матерок наличествовал, хамство и свинство, но и в рифму чувак хилял порой занятную и ассонансную, и социальной проблематики вовсе не чурался.

Словом, как у В. С. Черномырдина: никогда такого не было, и вот опять.

Тогдашние перестроечные рокеры, надо сказать, на разводку заискивания повелись, и весьма активно, так, что и не заметили, как оказались через несколько лет вяло и безразлично слиты. Впрочем, в комфортное клубное музицирование, в провинциальный чес, обеспечивший вполне сносное существование вне всяких баррикад. Но с легким запашком стыда.

А вот сегодня рэп-общественность встретила медийный хайп, всё это «после баттла», хмуро и ревниво.

Представьте реакцию викингов Лейфа Эрикссона на Христофора Колумба, доведись им пересечься в одном интернете. Открыл, бля, Америку, ага, теперь иди закрой, пионер Фенимора Купера.

Есть в подобном настрое викингов русского рэпа и нота мрачного удовлетворения от того, что основную фишку не просекли, магистральный смысл не считали. Для стадионного, «продавшегося» Oxxxymiron`а, равно как и для андеграундного Гнойного – и Навальный, и Путин, и Болотная, и Англия, и Лаврентий Берия, и Николай Гумилев – не более чем слова, живые и мертвые, заводские кирпичики для панчлайнов.

Так что не обольщайтесь.

«Летние» заметки[21]

В сетевых дискуссиях о фильме «Лето» принципиальную роль играет не музыкальная и киношная прошаренность участников, но – как это сегодня у нас принято – политическая ангажированность. Заставляющая вспомнить две знаменитые фразы – парадокс Сергея Довлатова «советский, антисоветский – какая разница?» (ничуть не утративший актуальности и после завершения советской эпохи) и ушедшую в фольклор «Пастернака не читал, но скажу…».

Примета воспаленного времени – люди оттачивают остроту собственных взглядов на произведениях искусства. Забывая, что художественное высказывание и публицистика с политикой – явления разные, а подчас и противоположные, что мерки «свой/чужой» сами по себе субъективны, к тому же то и дело меняются, иногда стремительно. Что подлинный патриотизм – не в умении громче всех стучать себя пяткой в грудь и ловко приклеить ярлык на зазевавшегося оппонента.

Словом, какая-то часть зрительской массы заявила, что «Лето» – фильм антисоветский. В пользу подобного нехитрого вывода свидетельствуют два обстоятельства. Во-первых, сегодняшний процессуальный статус режиссера Серебренникова в деле «Седьмой студии». И, соответственно, его статус общественный – своеобразного знамени либерально- протестной интеллигенции. Рассуждать и обличать на эдаком фоне – одно удовольствие: не надо погружаться в эстетические воззрения режиссера (о которых как патриоты, так и либералы имеют довольно смутные представления) да и разбирать фильм «Лето» по знакам и смыслам. Групповая оценка вынесена до просмотра и обжалованию не подлежит.

Второе обстоятельство шире и фильма «Лето», и самой творческой эволюции Серебренникова, тут, бери выше – национальная мифология. В коллективном сознании любой рокер тех времен – антисоветчик по определению. Небогатая эта мысль разрослась в итоге до параноидально-конспирологической телеги о том, что Виктор Цой, дескать, был агентом ЦРУ, в недрах которого сочинялись его песни, а заданием имел – разрушить Советский Союз. И народ обсуждает этот бред почти всерьез, даже здравые люди плюются, возмущаются, но обсуждают.

Правда, как всегда, где-то даже не посредине, а глубоко параллельно.